5 глава
Ариэлла
Италия,Калабрия
Возможно конец
Силы покинули меня окончательно после изнурительной тренировки. Тереза замучала меня до седьмого пота, но это было единственное спасение — только так я могла на время заглушить гул в голове, выжечь адреналином тот лед, что сковал сердце после встречи с ним. За окном зимние сумерки окрашивали небо в пепельно-лиловый цвет, но в ванной царила искусственная яркость, не способная рассеять мрак внутри.После душа тело горело, но внутри по-прежнему была пустота, холодная и звонкая, как опустевший колодец. Я завернулась в халат и, едва переставляя ноги, побрела в спальню. Упасть. Закрыть глаза. Выключиться.
Но на шелковой подушке, где должен был быть лишь отпечаток головы, лежал белый конверт. взяла его дрожащими пальцами, разорвала. Чернила на плотной бумаге впивались в глаза: «Наша свадьба состоится через неделю».Воздух вырвался из легких одним рыдающим стоном. Горло сжалось так, что я не смогла даже вскрикнуть. Я рухнула на пол, хватая ртом пустоту, а мир сузился до этих строчек, до изящной угрозы, оформленной каллиграфическим почерком. «Снежинка в моей ладони...» Мамочка... помоги... Но мама была далеко, внизу, в гостиной, где пахло кофе и вечерними газетами. А здесь, наверху, я одна с приговором.
Истерика подступила не волной, а обвалом. Она началась не с крика, а с тихого, надрывного всхлипа, который вырвался из самой глубины, из того места, где когда-то жила маленькая девочка, верившая, что ее любят и защитят. Потом потекли слезы — не каплями, а целыми потоками, горячими и безостановочными, они заливали лицо, падали на паркет, оставляя темные пятна. Я сжалась в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, спрятаться от этого листка. Потом пришло удушье — горло сжималось в тисках, я хватала воздух короткими, хриплыми рывками, но легкие отказывались наполняться. Мне казалось, что я сейчас задохнусь здесь, на полу, и никто не услышит. Я билась головой о край кровати, не чувствуя боли, только глухой стук, который должен был вернуть меня в реальность, но реальность была хуже любого кошмара. Я выла, зарывшись лицом в ковер, глухо, бесконечно, пока голос не сел, а тело не выдохлось в сухих, беззвучных судорогах. Это был не плач, а агония. Агония надежды, доверия, самой себя.
Когда волна схлынула, оставив после себя холодное, дрожащее опустошение, я доползла до тумбочки,две таблетки, проглоченные сухим комком, упали в пылающее нутро, постепенно гася последние всполохи паники. Потом я просто лежала на полу, уставившись в потолок с лепниной, и ждала, когда химия сделает свое дело. Постепенно, миллиметр за миллиметром, железные тиски на горле ослабевали. Дыхание выравнивалось, превращаясь из судорожных рывков в глубокие, дрожащие вздохи. Паника отступила, оставив после себя пустоту — холодную, ясную и страшную в своей определенности.
Время. Его почти не осталось. Побег? Куда? Отец найдет. Доминик найдет быстрее. Они превратят мою жизнь в ад еще до свадьбы. Нет. Побег — детская мечта. Реальность диктовала другие правила. Если ты загнан в угол, нужно не бежать, а нападать. Нужно создать такой хаос, такой беспрецедентный ужас, чтобы они на мгновение опешили. Чтобы границы контроля дали трещину.
Я медленно поднялась с пола. Ноги держали. В глазах стояла непривычная сухость. Я стянула халат, надела старую мягкую кофту и домашние штаны. Подошла к ноутбуку.
Мне нужно было взломать систему безопасности особняка. Не для того, чтобы выключить ее — для того, чтобы имитировать масштабное вторжение. Отец вложил миллионы в «умный дом» и охрану. В систему был вшит протокол «Феникс» — на случай серьезной угрозы. Он активировал сирену, блокировал все выходы, кроме основных, и высылал сигнал бедствия на пульт отца и старших братьев. Мне нужно было запустить «Феникса» изнутри, сделав вид, что систему взломали хакеры высокого уровня.
Пальцы летали по клавиатуре. Я училась этому не для таких моментов, а из любопытства, бросая вызов отцовским программистам. Теперь это любопытство должно было спасти мне жизнь. Я вошла в служебное приложение, минуя два фактора аутентификации через бэкдор, о котором знала только я. Ввела последовательность кодов, подменяя данные датчиков движения на периметре. «Обнаружено вторжение. Уровень угрозы: критический. Количество целей: множественное.»
Я нажала «ENTER».
На секунду воцарилась тишина. Потом воздух разорвал пронзительный, леденящий душу вой сирены. Он бил по ушам, по нервам, заполнял собой весь особняк. Одновременно погас основной свет, включилось аварийное красное освещение.
Из-за двери донесся оглушительный крик отца: «ВСЕ ВНИЗ! БЫСТРО! БЫСТРО! ОХРАНА ВОКРУГ ПЕРИМЕТРА!»
Я выдернула флешку, захлопнула ноутбук и выскользнула из комнаты. На лестнице царила паника: бежали перепуганные служанки, гремели шаги охраны. Я прижалась к стене, пропуская поток людей, и рванула в обратную сторону — к кабинету отца.
Проскочив внутрь и захлопнула ее за собой. Комната была погружена в полумрак, лишь тусклый аварийный свет из окна выхватывал массивный стол, книжные шкафы и... сейф. Нет, времени нет. Мне нужно было оружие. Я метнулась к стена, где за стеклянной витриной, подсвеченной изнутри, лежали коллекционные пистолеты. Витрина была заперта. Но в нижнем ящике стола, я знала, отец держал «рабочий» экземпляр — на случай, если угроза придет прямо сюда.
Я дернула ящик. Он не поддавался. Замок. Паника снова кольнула в сердце. Я оглянулась, и мой взгляд упал на тяжелую бронзовую статуэтку — сокола, расправляющего крылья. Не думая, схватила ее и со всей силы ударила по замку. Раздался сухой щелчок, ящик подался. Внутри, в ложементе из черного бархата, лежал пистолет. Не старомодный «Кольт», а современный, угловатый, смертоносный — «Глок 19X», камуфляжного цвета, с установленным фонарем и красной точкой. Я схватила его. Он был холодным и неожиданно легким в руке. Проверила магазин: полный. Взвела затвор, услышав характерный, звонкий щелчок. Звук окончательной точки невозврата.
Спрятав пистолет за спину, под тканью кофты, я собралась выходить, но дверь открылась. Сердце заколотилось, готовое вырваться из груди. В дверях стояла Аннабель, моя пра-тетя. Ее глаза, такого же цвета как и у мамы, смотрели на меня с бездонной грустью и пониманием. Она прикрыла дверь и положила теплые руки мне на плечи.
Я выскользнула из кабинета, втянула в легкие воздух, пахнущий страхом и металлом, и пошла вниз. Спускаясь, я слышала голоса — взволнованные, громкие. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук перекрывает вой сирены. Я сглотнула комок в горле и переступила порог зала.
Зал в светлых тонах — кремовый мрамор, стены цвета слоновой кости, золотистые элементы лепнины, огромная хрустальная люстра, — теперь освещался лишь кроваво-красными аварийными лампами. Это придавало роскошному помещению вид ада. В центре, как и предполагалось, стояла наша семья: отец, прижимающий к себе бледную маму, Армандо, с лицом искаженным яростью, уже с пистолетом в руке, Себастьян, холодный и собранный, с телефоном у уха. Рядом — семья Сантьяго, друзья отца. Их дочери Кьяры не было — слава Богу.
Первым меня заметил отец.
— Principessa? Con te tutto a posto? — спросил он, и в его голосе была тревога.
Я кивнула. Простояла так секунд десять, собираясь с духом. Решаясь сделать это. Сбежать из этой клетки..
Видя, как Армандо делает шаг вперед, я выстрелила. Грохот оглушил зал. Пуля врезалась в мрамор в полу в полуметре от его ноги.
— Не приближайся! — мой голос сорвался на хриплый крик. — Предупреждаю!
Я сглотнула комок в горле. И тогда заговорила мама. Ее голос был тихим, дрожащим, полным такой душераздирающей боли, что мое сердце перевернулось.
— Милая... Ариэлла, родная моя... Остановись, пожалуйста. Умоляю тебя. Посмотри на меня. Мы все решим. Все уладим. Мы поговорим с отцом, с Домиником... Все будет хорошо, солнышко мое, я обещаю. Просто опусти пистолет... Дай маме обнять тебя...
Ее слова, такие ласковые, такие родные, жгли сильнее любой брани. Они рвали меня на части. Но я знала — это ложь. Сладкая ложь отчаяния. Горечь подступила к горлу, горькая, как полынь.
— Все решим? — мой голос сорвался на хриплый, надломленный шепот, в котором звенели непролитые слезы.
— Как вы решили отдать меня ему? Продать, как партию оружия? Вы вообще меня любили когда-нибудь? Или я всегда была всего лишь разменной монетой, вещью в ваших играх?! — последние слова вырвались криком, полным такой боли, что мама ахнула, а на глаза отца навернулись слезы. Я не видела никогда,чтоб отец плакал.
Слезы, горячие и соленые, хлынули по моим щекам, но я не могла их смахнуть. Рука с пистолетом дрожала. Мама смотрела на меня, и в ее глазах была такая вселенская боль, такая жалость и любовь, что мне захотелось упасть на колени и зарыдать. Но я не могла. Путь назад был отрезан.
Пока все замерли в ступоре, я сделала рывок. Не к отцу, не к братьям — к ней. Я схватила маму за плечо, резко притянула к себе и вжала ствол ей в висок. Холодный металл коснулся ее кожи, и она вскрикнула — коротко, беззвучно. Я чувствовала, как мелко дрожит ее тело, и ненавидела себя сильнее, чем когда-либо.
— Отпустите меня, — прошипела я, и голос мой налился сталью, которой во мне никогда не было. — И никто не пострадает. Я не хочу этого. Вы меня вынуждаете.
— La mia gioia, не надо... — заплакала мама, ее тело дрожало мелкой дрожью. — Пожалуйста...
Я молчала. Стиснув зубы до боли. Я не могла смотреть ей в лицо. Отец замер, его лицо стало пепельно-серым. Армандо зарычал, сделав шаг вперед, но Себастьян резко опустил ему руку.
— Уберите охрану от ворот, — сказала я четко. — И вы больше никогда меня не увидите. Я исчезну. И вы сможете жить дальше, не вспоминая о своей позорной дочери.
Мгновение тишины, разрываемой сиреной. Потом отец, не отрывая от меня взгляда, медленно кивнул. Он что-то сказал в рацию, голос его был мертвенным.
— Все ворота открыты. Охрана отходит.
Я ослабила хватку, но не отпустила маму. Мне нужно было убедиться. Я медленно, пятясь, потащила ее к распахнутой двери в зимний сад. Все застыли, следя за каждым нашим движением. Когда порог был перейден, я резко оттолкнула маму от себя — не сильно, но так, чтобы она отлетела в сторону отца. Она пошатнулась, и он схватил ее в объятия, прижал к себе, закрыв своим телом.
Я оказалась одна в арочном проеме, лицом к своей семье. Армандо и Себастьян смотрели на меня не просто со злостью. В их взглядах была ненависть. Чистая, беспощадная.
-Предательница, — тихо, но так, что было слышно сквозь вой сирены, сказал Себастьян. Его слова упали, как ножи. — Настоящая. Говорят, иногда стоит бояться не врага за дверью, а того, кто стоит рядом с тобой у очага.
От его слов внутри что-то разорвалось, обнажив сырую, незаживающую рану. Я не выдержала его взгляда и отвернулась.
— С этого дня ты — не моя сестра, — сказал Армандо, и каждый звук падал, как камень. — Я не хочу тебя видеть. Ты — никто. Пустое место. Лучше бы ты сдохла,тогда всем было бы проще.Уверяю,ты умрешь в одиночестве и никто даже слезу не пустит...
Последняя ниточка, связывавшая меня с этим домом, с этими людьми, лопнула. По щеке скатилась тяжелая, последняя слеза. Я развернулась и побежала.
Бежала через зимний сад, где тропические растения казались инопланетными чудовищами. Выскочила на аллею, ведущую к дальнему краю парка. Меня трясло — от холода, от адреналина, от ужаса содеянного. Ноги подкашивались, я несколько раз спотыкалась о корни и камни, падала, разбивая колени и ладони, но снова вскакивала и бежала дальше. Цель была одна — озеро. Маленькое, лесное, на самой границе наших владений. Лед на нем в эту пору года должен был быть уже крепким.
Я добежала. Передо мной расстилалась гладь темного льда, слегка припорошенная снегом. Вдали маячил черный силуэт леса. Тишина. Здесь сирены почти не было слышно, только вой ветра в голых ветвях. Я стояла на берегу, и тряска становилась все сильнее. От холода. От осознания. Я не могла так жить. С мыслью, что мои братья ненавидят меня. Что мама видела пистолет у своего виска. Что отец смотрел на меня, как на чудовище. И что через неделю я стану женой того, кто превратил меня в это чудовище.
Лучше уж сдохнуть. Как и сказал Армандо.
Решение пришло не со страхом, а с облегчением. Тихим, леденящим, безнадежным. Я медленно, шаг за шагом, сошла с берега на лед. Он слегка затрещал под ногами, но выдержал. Я шла к середине, к самому глубокому месту. Слезы текли по лицу, замерзая на щеках сосульками. Я плакала не от страха смерти. Я плакала от гнева на саму себя. За то, что причинила боль тому, кого любила больше всего на свете.
Добравшись до центра, я опустилась на колени. Лед был холодным и скользким. Я стала бить по нему кулаками — тупо, методично, с отчаянием загнанного зверя. Чтобы быстрее. Чтобы не было времени передумать. Чтобы все кончилось до того, как они найдут меня. Удары отдавались болью в костяшках, но лед был крепким.
И тогда я услышала голоса. Крики. Свет фонарей засветил мне в спину.
Я обернулась медленно, почти лениво — будто тянула время, которого уже не было. И в этот момент стало ясно: всё упёрлось в конец, плотный и холодный, как стена, которую нельзя ни обойти, ни прорвать. Воздух вокруг звенел, словно стекло — тонкое, напряжённое, готовое треснуть от моего следующего шага.