Переплетенные клятвой

Доминик
Италия,Калабрия

Я стоял посреди ринга, слушая рёв толпы, доносившийся сквозь толстое стекло ограждения. Воздух арены был густым от запаха пота, ремесленного льда и мужской агрессии. Но для меня это был воздух дома. Ринг был моей церковью, а бой — единственной искренней молитвой.

Мой соперник, Ренато Барбиери, демонстрировал публике свою важность. Он, тяжёлый, грузный медведь, перематывал кисти белыми бинтами с преувеличенной театральностью, будто готовился не к бою, а к священному ритуалу. Потом он принялся за спину, ковыряясь бинтами под футболкой, выгибаясь и кряхтя. «Блядь», — прошептал я про себя, ощущая знакомое раздражение. Всё это шоу. Показуха для дешёвых аплодисментов.

Голос ведущего, усиленный до звона в ушах, огласил: -«На ринге наш великолепный, непобедимый Доминик Сильвейро!»

Рёв усилился. Я не шевельнулся, лишь опустил подбородок, мой взгляд из-под нависших влажных прядей был прикован к Барбиери. Я не чувствовал величия. Чувствовал только тяжесть предстоящей задачи. И странную пустоту.

«И не менее великолепный... Ренато Барбиерии!» — завыл ведущий.

-Не менее», — мысленно усмехнулся я. Он — жирный бык, выигравший пару сомнительных боёв по блату. Я — лезвие. И сегодня я должен был его заточить. Ради отца. Ради бизнеса. Ради того, чтобы никто не забывал, кто здесь сила.

Рефери, костлявый и потный, жестом позвал нас в центр. Мы сошлись. Глаза Барбиери были налиты кровью и бравадой. Он что-то прошипел, но я не слушал. Мир сузился до его шеи, до точки на челюсти, до ритма его дыхания. Рефери выпалил правила, которые никто не собирался слушать, и отдал команду: «Приготовится!»

Мы отступили в свои углы. Я встряхнул руками, сделал последний глубокий вдох. В ушах зазвучал голос моего тренера, Марко, старого волка, видавшего виды: «Голова холодна, руки пусты. Он грузный, медленный. Не давай ему прижать к канатам. Ты — нож, а не молот. Режь».

«Начали!»

Ренато, как я и предполагал, рванул с места, как разъярённый бык. Его огромная туша понеслась на меня, правая рука занесена для размашистого хука. Примитивно. Предсказуемо. Я ушёл в лёгкую защиту, прикрыв голову предплечьями, приняв удар на блок. Глухой удар отдался по костям, но не прошел внутрь. И в ту же долю секунды, пока он был раскрыт, я выбросил левый апперкот точно в солнечное сплетение.

Воздух со свистом вышел из его лёгких. Он ахнул, отшатнулся, но не упал. Вместо этого, движимый адреналином и яростью, он дико размахнулся и ударил меня раскрытой перчаткой по скуле. Голова дёрнулась в сторону, в висках зазвенело. Я сжал челюсти так, что зубы затрещали, проглотив боль, не позволив ей добраться до глаз. Я не моргнул.

«Соберись!» — заорал Марко с ринга, его голос пробился сквозь гул. «Ты не имеешь права ПРОИГРЫВАТЬ! НЕ СЕГОДНЯ!»

Не сегодня. Не когда в Бразилии идут переговоры о поставках. Не когда мой отец, Лукас, наблюдает за трансляцией из своего кабинета. Не когда моя помолвка с итальянской принцессой — уже решённый факт, который нужно подкрепить демонстрацией несокрушимости.

Я тряхнул головой, сбрасывая звон, как собака стряхивает воду. Боль превратилась в холодный, острый фокус. Ренато, оправившись, снова пошёл на меня, но теперь в его движениях читалась осторожность. И злоба.

Я пустился в движение. Не назад, а вперёд и в сторону, лёгкими, пружинящими шагами. Он промахнулся очередным тяжёлым ударом, потеряв равновесие. И тут я прыгнул. Не в прямом смысле, а взрывным сближением. Оказался в его мертвой зоне, справа.

Первый удар — правый прямой в челюсть. Чёткий, как удар молота о наковальню. Его голова дёрнулась назад.
Второй — левый хук в ту же точку, с разворота. Хруст, приглушённый перчаткой, отдался в моей руке.
Третий — короткий, мощный удар правой в уже мягкий, спазмированный живот.

Он застонал, согнулся пополам, руки инстинктивно потянулись к животу. Но он всё ещё держался на ногах, упрямый, как бык.

-Хватит, — подумал я без эмоций. Это была не злость, а констатация факта. Я отступил на полшага для замаха и врезал ему ещё один правый хук, на этот раз со всей силы, в висок. Его тело обмякло. Последний удар — левый апперкот под подбородок — отправил его в финальное путешествие.

Ренато Барбиери медленно, почти величественно, опустился на колени. Его лицо, красное от напряжения и ударов, стало багровым. Глаза закатились. Он пошатнулся и грохнулся на спину, на холст, подняв облако талька. Одна его рука слабо взметнулась вверх, пальцы разжались — универсальный знак сдачи. Всё.

Рефери бросился между нами, начал отсчёт, но это было уже формальностью. Он досчитал до десяти, потом схватил меня за запястье и резко поднял мою руку вверх.

«ПОБЕДИТЕЛЬ... И ВСЕ ЕЩЁ НЕПОБЕДИМЫЙ ЧЕМПИОН... ДОМИНИК СИЛЬВЕЙРО!»

Рёв толпы обрушился на меня лавиной. Свет софитов слепил. Я поднял вторую руку, механически, без радости. Мои глаза скользнули по искажённому от боли лицу поверженного соперника, по его свите, мечущейся у ринга, по восторженным лицам в первых рядах. Ничто не трогало. Только адреналин медленно отступал, оставляя за собой привычную, глубокую усталость и тяжёлую мысль, которая висела надо мной последние дни.

Брак .Ариэлла Орлетта Де Лука.

Я вышел из ринга, отмахнувшись от журналистов, проигнорировав протянутые руки фанатов. В раздевалке царил привычный хаос — запах крови, пота, разогревающей мази, крики, смех, стук кулаков по столам. Я прошёл сквозь это, как сквозь дым, и заперся в своём персональном кабинете при арене. Тишина, резко контрастирующая с адским гамом снаружи, оглушила.

Я скинул перчатки, затем бинты. Костяшки были содраны, одна распухла. Я плеснул на них ледяной воды из бутылки, ощущая жгучую боль. Мне нужно было выпустить пар. Но не физический. Тот, что клокотал внутри — чёрный, едкий, связанный с последними событиями.

Амбициозная. Любимая своим отцом. Сучка.
Я мысленно произносил эти слова, глядя на своё отражение в затемнённом окне. Измученное, с рассечённой бровью, с каплями воды и крови на скулах. Принцесса мафии. Снежная королева с катка. Я видел её фотографии. Красивая. Очень. С карими глазами, в которых, если приглядеться, плескалось море страха и гнева. С тем самым синим пятнышком на радужке, которое я заметил тогда, на льду...

Именно тогда, три года назад. Я был в Калабрии по делам, не своим — отцовским. Зашёл на пустую арену, движимый смутным любопытством . Услышал музыку. Увидел её. Она была... полётом. Совершенством. И затем — падением. Этот ужасный хруст. Её попытку подняться, её слезы ярости. И её глаза, полные такой боли и такого стыда, что что-то внутри меня дрогнуло. Я тогда сам не понял, почему ринулся помогать, почему спрятал лицо, почему вынес её. И почему назвал её «снежинкой». Хрупкой, тающей, обречённой на падение. И почему запомнил. Надолго.

Когда отец сообщил мне о помолвке как о свершившемся факте, о «перемирии» с Де Лука, первой моей мыслью было не о власти, не о выгоде. Я вспомнил её лицо. И понял: она будет моей. Не в романтическом смысле. В смысле обладания. Контроля.

Мой палец потянулся к планшету, лежавшему на столе. Несколько касаний — и я подключился к защищённому каналу. На экране разбилось на четыре квадрата изображение. Её спальня. Гостиная в их римском особняке. Коридор. Вид с камеры на сад. Всё в идеальном качестве, со звуком. Я видел, как на повторе камеры, она сейчас сидит на кровати, обняв колени, уткнувшись лицом в них. Её плечи мелко вздрагивали.

Я включил звук. Услышал её прерывистое дыхание, сдавленные всхлипы. Она говорила с подругой, той рыжей. Голос её, обычно звонкий и дерзкий, был сломанным, детским. «Я сбегу... В Америку...»

Уголок моих губ дёрнулся в подобие улыбки. Нет, милая. Не сбежишь. Мне доставляло странное, извращённое удовольствие её смятение, её страх, её полное непонимание. Она не знала, откуда я получаю информацию. Не знала, что каждый её шаг, каждый вздох, каждое слово, сказанное даже шёпотом в собственной комнате, принадлежит мне. Я слышал её сегодняшнюю истерику. Слышал звон разбитой вазы, её рыдания, её крики ненависти в адрес отца. Мне... было жалко её? Да, пожалуй. Никто не заслуживает быть разменной монетой. Но это правило нашего мира. И я давно перестал бороться с правилами. Я научился использовать их.

«Снежинка... — прошептал я в тишину кабинета, глядя на её согнутую спину на экране. — Холодная снаружи. Но такая хрупкая внутри. И такая красивая, когда ломается».

Я отправил ей то сообщение. Короткое, двусмысленное, рассчитанное на то, чтобы посеять ещё больший страх. Её ответный «средний палец» заставил меня рассмеяться — коротко, беззвучно. Дух у неё был. Это хорошо. Это сделает игру интереснее.

-Ты никуда не денешься от меня, — мысленно досказал я. — Как бы ни пыталась. Я всегда буду тебя ловить. Я буду твоим личным тюремщиком. И твоим единственным зрителем».

Но была и другая мысль, которую я гнал от себя. Мысль о том, как тогда, на льду, у меня заколотилось сердце не от опасности, а от чего-то другого. От волнения за неё. Я, Доминик Сильвейро, который не боится пуль и ножей, испугался за её сломанный голеностоп. Испугался, что её мечта разбита. Это было слабостью. Непростительной. И я поклялся себе её искоренить.

Я выключил планшет, резким движением откинув его от себя. Не надо обращать на неё внимание. Это фиктивно. Брак на бумаге. Она будет делать, что захочет, в рамках дозволенного. И я буду делать, что захочу. Наши пути пересекутся только тогда, когда это будет нужно для дела. Или для моего личного удовольствия.

Дверь открылась без стука — привилегия, доступная единицам. Вошёл Орландо Гравано. Мой лучший друг, мой брат по оружию, младший босс нашего дела в Испании. Он был одет с безупречной, несколько вычурной элегантностью, в руке — две сигары. Его лицо, обычно оживлённое саркастической улыбкой, сейчас было серьёзным.

— Блестяще, как всегда, — сказал он, бросая одну сигару мне на стол. — Хотя пару раз он тебя хорошенько прочухал. Как челюсть?

— На месте, — буркнул я, ловя сигару, но не закуривая. — Что случилось? У тебя вид вестника плохих новостей.

Орландо присел на край стола, закурил свою сигару, выпустив облако густого, ароматного дыма.
— Новости не плохие, а... требующие внимания. Поставка. «Белый ангел». Ты знаешь, о чём я.

Я кивнул. «Белый ангел» — наш новый, чистый продукт, который должен был завоевать рынок Европы. Испания была ключевым хабом, а Орландо — человеком, отвечающим за логистику.

— Получили новые сканеры от немцев. Старый маршрут рискует быть провален. Нужно открывать новый. Быстро и тихо.

— Предложения? — спросил я, наклоняясь вперёд. Дело. Это то, что всегда возвращало меня в норму. Чёткие схемы, холодный расчёт, риск.

— Португалия. Через рыбацкие деревни на севере. У меня там есть человек, он может организовать приём с моря. Но нужна «крыша» с этой стороны. Местные не самые... сговорчивые. Им нужен стимул. Или демонстрация силы.

— Деньги или пули, — констатировал я. — Сколько нужно для «убеждения»?

Орландо назвал сумму. Немалую. Я задумался на секунду, проигрывая в голове возможные последствия. Затяжка. Конфликт на новой территории. Но и потенциальная прибыль огромна.

— Делай, — отрезал я. — Выдели людей из моего отряда. Только проверенных. Никакого шума. Если местные упрутся... разберись с лидером. Аккуратно. Чтобы остальные поняли без лишних слов.

— Понял, — кивнул Орландо. Потом его взгляд смягчился, в глазах появился знакомый огонёк любопытства. — А как насчёт твоей... невесты? Чёрт, Дом, это же та самая фигуристка? Избалованная дочурка Массимо? Та самая выступление которой ты видел?

Я резко взглянул на него. Орландо был одним из немногих, кто знал ту историю.
— Да, она самая. Это бизнес, Орландо. Только бизнес.

— Конечно, бизнес, — усмехнулся он, не веря ни единому слову. — Просто совпадение, что ты женишься именно на той девушке, чью фотографию всё это время держал в ящике стола. Чистейшее совпадение.

— Заткнись, — беззлобно бросил я, но в голосе прозвучала угроза.

Орландо поднял руки в знак мира. — Ладно, ладно. Бизнес так бизнес. Но будь осторожен, брат. Де Лука — не рыбацкие банды.И их принцесса... у неё глаза, которые видят слишком много. Она сломается или сломает того, кто попытается её согнуть.

— Она уже сломана, — холодно ответил я, вспоминая её слёзы на экране. — Просто ещё не знает об этом.

Мы поговорили ещё несколько минут о деталях, затем Орландо ушёл, пообещав держать в курсе. Я остался один. Усталость накрыла с новой силой. Пора было домой.

Чёрная бронированная машина ждала у служебного выхода. За пятнадцать минут бесшумной езды по ночному Сан-Паулу мы добрались до моего дома — не отцовской виллы с армией охранников, а моего личного квартира в элитном доме. Высоко, с панорамными окнами на весь город. Клетка, но моя. Стеклянная и стальная.

Я скинул окровавленную спортивную форму прямо на пол прихожей, прошёл босиком по прохладному полированному бетону в ванную. Включил душ. Сначала тёплую, почти горячую воду, чтобы смыть кровь, пот, запах арены. Потом крутанул ручку до упора в холод. Ледяные струи обрушились на голову, плечи, спину. Я втянул воздух, стиснув зубы, позволил холоду выжечь остатки адреналина, заглушить назойливые мысли.

Но мысли нашли другой путь. Из-за пелены воды всплыл образ: не Ариэллы. Донателлы. Девушки с недельным стажем, танцовщицы из одного из наших клубов. Её тело, гибкое, послушное, её нарочито-томные взгляды. Её огромный, круглый зад, который она с таким усердием прижимала к моему паху в тёмном углу VIP-зала пару ночей назад. Память тела оказалась сильнее ледяной воды. Напряжение, не нашедшее выхода в бою, сконцентрировалось ниже пояса.

Я прислонился лбом к прохладной кафельной плитке, вода лилась по спине. Одной рукой я взял свой член, уже наполовину возбуждённый воспоминаниями, в ладонь. Движения были резкими, почти грубыми, лишёнными всякой нежности. Я тер его по всей длине, чувствуя, как кожа натягивается, как тело отвечает на механическую стимуляцию. Потом сфокусировался на головке, водя по ней влажным, жёстким большим пальцем. Ещё раз по длине, сильнее, быстрее. Это не было удовольствием. Это был ритуал освобождения. Выброс. Физиологический сброс давления, которое не могло найти другого выхода.

Удовольствие накатило волной — дикое, животное, лишённое всякой эмоциональной окраски. Я застонал, глухо, в предплечье, вжимаясь в стену. Струи спермы брызнули на кафель, смешавшись с потоками воды. Я стоял так несколько секунд, тяжело дыша, чувствуя пустоту и лёгкость физической разрядки. Потом смыл всё мощной струёй душа.

Вылез, наскоро вытерся жёстким полотенцем, обмотал его вокруг бёдер. В спальне было темно, только свет города проникал сквозь панорамные окна. Я подошёл к бару, налил себе три пальца чистого виски в тяжёлый хрустальный стакан, без льда. Сделал большой глоток. Огонь прошёл по горлу, разлился теплом в желудке.

С бокалом в руке я подошёл к окну. Город лежал внизу, как сверкающее гнездо змей. И в его отражении, в тёмном стекле, я увидел не себя, а небольшую серебряную рамку на подоконнике. Фотографию.

Я подошёл ближе. На снимке была она. Аманда Сильвейро. Моя мать. Рыжие волосы,завитые в кудряшки. Снятая где-то в саду, она смеялась, запрокинув голову, в простом белом платье. Лучшей, добрее женщины я не знал. И не узнаю. Она была под землёй. Уже десять лет.

Мне так её не хватало в этот момент, что физически заболело под рёбрами. Я хотел, чтобы она была здесь. Чтобы поцеловала меня в макушку, как делала, когда я был маленьким и приходил с синяками. Чтобы обняла, прижала к своей мягкой груди, пахнущей лавандой и домашней выпечкой. Чтобы погладила по спине и щёлкнула меня по носу, говоря: «Мой большой, сильный мальчик». Всё это было невозвратимо.

Я помнил, как она умерла. Не в больнице. Дома. В моих руках. От пули, предназначенной отцу. Она закрыла его собой. Её последние минуты были у меня на коленях. Она провела слабой, холодной рукой по моей щеке, уже не видя меня, и прошептала еле слышно: «Ты... будешь счастлив. Но... когда встретишь девушку, которая родилась зимой... ни за что... не смей её упускать...»

Я смог тогда только кивнуть, давясь комом в горле. А потом, когда её не стало, я сам себе поклялся. Поклялся, что никогда не позволю себе полюбить. Любовь — это слабость. Любовь — это боль. Любовь — это то, что отнимают у тебя, стреляя в спину. Я построю стену. Из стали, льда и безразличия. И буду жить за ней.

Я оторвался от фотографии, сделав ещё один глоток виски. Девушка, рождённая зимой... Ариэлла родилась в декабре. Совпадение. Глупое совпадение. Я не суеверен. И не стану нарушать свою клятву.

Я повернулся от окна, от города, от памяти. Моя кровать была огромной и пустой. Завтра — новые переговоры, новые поставки, новые бои. А снежинка в своей позолоченной клетке,
будет засыпать, не зная, что её будущий муж, её тюремщик, стоит у окна и пьёт виски, пытаясь заглушить эхо материнского голоса и странное, непонятное щемление в груди при мысли о её сегодняшних слезах.

Игра только начиналась. И я был готов играть до конца. Холодно, расчётливо, беспощадно. Как меня и учили.