Переплетенные клятвой

Ариэлла
Италия,Калабрия

Начало моего кошмара.

Сегодня мне исполнилось девятнадцать. Девятнадцать лет, прожитых в золотой клетке с бархатными стенками. Клетке, которую до сегодняшнего дня я наивно считала своей крепостью.

Воздух в моей спальне все еще пах шарами — гелиевыми, разноцветными, которые утром заполонили все пространство, весело подпрыгивая под потолком. Они уже начали сдуваться, потихоньку опускаясь на пол, как яркие, уставшие от праздника птицы. Подарки были разбросаны повсюду: шелковистые ленты, блестящая бумага, коробки от Prada, Chanel, того самого новенького MacBook золотого цвета, о котором я так долго намекала. Книги, которые я хотела — красивые, пахнущие типографской краской, обещающие побег в другие миры. Всё, чего только могла пожелать дочь Массимо Де Луки. Всё было моим.

Я сидела на краю кровати, поджав ноги, и смотрела на экран ноутбука. На нем улыбалась Офелия, моя Лефи. Единственный человек вне семьи, которого я могла назвать по-настоящему своим. Ее рыжие кудри были растрепаны, а веснушки на носу казались темнее обычного — она была на даче, под настоящим солнцем, а не под искусственным светом моего огромного, стерильного дома.

— Элла, ну покажи уже, что тебе подарили! — ее голос звучал тепло и чуть насмешливо.

Я вздохнула, наклонилась и достала из-под кровати большой брендовый пакет. — Макбук. Золотого цвета. Я давно его хотела. Там еще духи, и пара вещей... — я провела рукой по шелковистой ткани пижамы, ощущая пустоту во всем этом. — Но это еще не все. Будет поздний ужин. Приедет бабушка, братья, друзья папы... все такое.

На экране Офелия закатила глаза, но улыбка не сошла с ее лица.
— Дочерью мафиози быть не так уж и плохо, — сказала я, и в моем голосе прозвучала горькая ирония, которую, кажется, уловила только я сама.

Лефи звонко рассмеялась. И я тоже засмеялась, но звук получился каким-то душераздирающим. Странно, правда? Находить плюсы в том, что твой отец — человек, по уши погрязший в криминале, что твой дом больше похож на укрепленный бункер, а будущее просчитано, как шахматная партия, где ты — всего лишь пешка, которую вот-вот пожертвуют ради стратегической выгоды. Но плюсы были. Дорогие подарки. Безупречная безопасность. Возможность заниматься дорогим спортом. И иллюзия любви, такой же плотной и удушающей, как бронестекло на окнах моего лимузина.

— Лефи, давай позже позвоню, — сказала я, чувствуя внезапную усталость. — Пойду вниз, посмотрю, кто там вообще собрался.

— Элла, подожди, — ее голос стал серьезным. — Как твой голеностоп? Ты же еще продолжаешь прыгать четверные?

Я сглотнула. Ком в горле был знакомым. Не многие знали. После той ужасной травмы, после надрыва связок и долгих месяцев реабилитации, после приговоров врачей... Я все еще прыгала. Тайно. На частных катках, под присмотром купленного отцом врача и молчаливой Терезы, которая смотрела на меня с такой смесью восхищения и ужаса. Четверной тулуп. Тот самый прыжок, который сломал меня два года назад, стал моим навязчивым идеалом, моим демоном, которого я должна была покорить.

— Да, прыгаю, — выдохнула я, глядя куда-то мимо экрана, на опускающиеся к полу шары. — Я не остановлюсь, пока не поеду на Олимпиаду. Я знаю, что папа может это устроить за секунду. Но я хочу... я хочу добиться чего-то сама. Не потому что папа — дон мафии. А потому что я — просто человек. Просто Ариэлла.

На экране Офелия грустно улыбнулась. Она была рядом все эти два года. Видела слезы, истерики, слышала, как я бью кулаками в стену от бессилия. Она волновалась. И сейчас в ее глазах читалось то же беспокойство.

— Ладно, Лефи. Пока-пока, — я послала ей воздушный поцелуй и закрыла ноутбук.

Тишина в комнате стала громкой. Я откинулась на спину, уставившись в потолок. Рядом со мной, свернувшись теплым, пушистым клубком, лежала Клео, мамина кошка, древняя и мудрая, пришедшая ко мне, как всегда, за тишиной и покоем. Я протянула руку, чтобы погладить ее, и ощутила под пальцами ровное, глубокое мурлыканье. Оно немного успокоило дрожь внутри.

Пора было идти вниз. Я не хотела, но должна была. Я встала, скинула пижаму — длинные штаны и длинную кофточку лимонного цвета. Открыла шкаф. Взгляд упал на юбку из мягкого коричневого твида, короткую, но не вызывающе, и на объемную кофту с длинными рукавами песочного оттенка. Она свободно сидела на мне. Волосы, темные и тяжелые, я оставила распущенными, они падали на плечи волной.

Я вышла из комнаты, тихо закрыв дверь. Дом был огромным, молчаливым, как всегда. Мраморный пол холодал под босыми ногами. Я спустилась по широкой лестнице, чувствуя, как взгляд семейных портретов в золоченых рамах следит за мной со стен. Все эти серьезные, красивые лица Де Лука. И среди них — мое, в возрасте семи лет, с бантами и натянутой улыбкой.

Я прошла на кухню, огромную, сияющую медью и белым мрамором. Там пахло корицей, ванилью и... да, лимоном. Сердце екнуло с надеждой. Я открыла холодильник, достала кувшин с домашним лимонадом, налила в высокий стакан. Лед зазвенел. Мама приготовила лимонный пирог. Она же помнит, что я его обожаю. Эта простая, сладкая мысль стала маленьким лучом в нарастающем мраке предчувствия.

Услышав тяжелые, уверенные шаги в коридоре, я обернулась. В дверном проеме стоял Армандо. Мой старший брат. Гроза недругов нашей семьи, человек с темпераментом вулкана и... невероятно нежным сердцем ко мне. Увидев меня, его суровое, всегда напряженное лицо расплылось в широкой, искренней улыбке.

— Sorellina, — произнес он, и его голос, обычно похожий на раскаты грома, стал мягким.

Я не сдержалась. Побежала к нему и, как в детстве, запрыгнула ему на руки. Он засмеялся, глубоко и громко, и крепко обнял меня, подняв на мгновение в воздух.

— Ты уже такая взрослая, — сказал он, опуская меня на пол и держа за плечи на расстоянии вытянутой руки, будто рассматривая. — Но для меня всегда останешься пузатой мелочью, которая копала песок в саду и ревела, когда у нее отнимали лопатку.

Я рассмеялась, и этот смех на секунду был настоящим, чистым. Он потрепал меня по голове, сминая аккуратную прическу.

— Армандо, перестань! — фыркнула я, но не отстранялась.

И тут мой взгляд уловил движение в глубине коридора. Себастьян. Он стоял и смотрел на нас с легкой, понимающей улыбкой. Между ним и Армандо после назначения Себастьяна будущим доном висела напряженная тишина, но со мной он всегда оставался тем же — тихим, надежным, чуть отстраненным, но любящим братом. Он подошел, положил руку мне на плечо.

— С днем рождения, сестренка, — сказал он тихо. — Ты прекрасно выглядишь.

— Спасибо, Себ, — я улыбнулась ему в ответ, и на сердце стало чуть легче. Хоть что-то в этом доме оставалось неизменным.

Ужин проходил в большой столовой, под светом хрустальной люстры, отбрасывающей на стены узорчатые тени. Стол ломился от яств. Была мама, сияющая и красивая, была бабушка, острая на язык, были дальние родственники и «друзья» отца — серьезные мужчины, чьи взгляды быстро скользили по мне, оценивающе и быстро. Я старалась. Улыбалась, кивала, поддерживала беседу с мамой о пироге (он был идеален), перебрасывалась колкостями с Армандо. Я была рада, когда в дверях появилась Офелия, запыхавшаяся и сияющая, с огромным букетом полевых цветов в руках — вызов изысканным орхидеям, заполонившим наш дом. Она налетела на меня с объятиями, и я, схватив ее за руку, усадила рядом с собой, создав маленький островок нормальности за этим огромным, помпезным столом.

—Наконец-то все в сборе, — подумала я, и на мгновение мне стало почти спокойно. Почти.

Первым произнести тост вызвался Себастьян. Он встал, взял в руки бокал с темно-рубиновым вином. Все замолчали. Его взгляд нашел меня через стол, теплый и открытый.

— Ариэлла, — начал он. — В этот день я хочу пожелать тебе не просто подарков или веселья. Я хочу пожелать тебе... крыльев. Чтобы ты летела туда, куда захочешь. Чтобы твое упрямство, которое всех нас так бесит, — он позволил себе легкую улыбку, — всегда оставалось с тобой. Ты — самая сильная и самая лучшая сестра, какую только можно представить. С днем рождения.

Он поднял бокал. В его словах не было пафоса, только искренняя братская любовь. Я широко улыбнулась и подняла свой бокал с соком.
— Спасибо, Себ.

Все чокнулись. На тридцать минут воцарилось подобие спокойствия, почти семейного тепла. Я ловила себя на мысли, что, может, все наладится. Может, я смогу договориться с отцом насчет фигурного катания, насчет отсрочки, насчет своего будущего...

И тогда зазвучал голос отца. Массимо Де Лука откашлялся. Негромко, но этот звук заставил замолчать даже тихий шепот мамы с бабушкой. Все взгляды устремились к нему. Он сидел во главе стола, как и подобает королю. Его лицо было серьезным, как всегда. Но в глазах читалось что-то новое. Решимость. Та самая решимость, с которой он подписывал смертные приговоры или приказывал начинать войны.

— Мне нужно вам кое-что сказать, — произнес он. Его взгляд был прикован ко мне.

Я почувствовала, как все внутри меня напряглось, как струна, которую вот-вот перережут. Предчувствие, черное и липкое, поднялось по горлу. Что-то серьезное.

— Ариэлла, — отец сделал небольшую паузу, будто давая мне подготовиться. Но к чему? — Ты выходишь замуж. В апреле.

Тишина в столовой стала абсолютной, звенящей. Даже Клео под столом перестала шелестеть хвостом. Я смотрела на отца, не веря своим ушам. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Это была шутка. Дурная, жестокая, но шутка.

— Пап... — мой собственный голос прозвучал чужим, тонким, детским. Слезы уже навернулись на глаза просто от ужаса, от непонимания. — Ты шутишь? Пожалуйста, скажи, что это шутка...

Он покачал головой. Ни тени сомнения, ни капли сожаления. Только холодная, гранитная уверенность.
— Нет. Через три месяца и десять дней ты выходишь замуж за Доминика Сильвейро. Нам нужно перемирие. Мы тогда все будем в безопасности.

Доминик Сильвейро. Сын Лукаса Сильвейро, главы самого могущественного бразильского картеля. Человек-легенда, призрак, о жестокости и дерзости которого ходили легенды даже в наших кругах. «Перемирие». Склеить разбитую вазу двух враждующих кланов кровью и телом их дочери. Старая, как мир, история. История, которая никогда не должна была стать моей.

— Нет, — вырвалось у меня, тихо, но четко. — Нет. Я не выйду за него замуж.

— Ариэлла, — голос отца прозвучал предостерегающе.

— НЕТ! — я вскрикнула, вскакивая. Стул с грохотом упал назад. Слезы хлынули потоком. — Я не хочу! Я не выйду за него! Ты слышишь?! Ни за что! Только через мой труп!

Вокруг за столом замерли. Лицо отца стало каменным.

— Успокойся, — сказал он ледяным тоном. — Ты выйдешь. И мне ничего не стоит силой отвезти тебя к алтарю. Прими это как должное.

Его слова ударили, как пощечина. Силой. Силой. Я отступила на шаг, будто меня физически оттолкнули. Боль, обида и предательство смешались в одно жгучее, невыносимое месиво.

— Папочка... — голос мой сломался, стал детским, умоляющим. — Почему? Ты же обещал... Ты клялся маме, клялся мне на этом самом месте год назад, что никогда не отдашь меня замуж по расчету! Ты сказал, что я сама выберу! Я верила тебе!

Я видела, как он слегка отвел глаза. Всего на секунду. Но это был жест признания. Он помнил. И все равно делал это.

— Обстоятельства изменились, — произнес он глухо. — Это необходимо для семьи. Для твоей же безопасности.

— Я не хочу этой безопасности! — закричала я, топая ногой, как капризный ребенок, но мне было все равно. — Я хочу свою жизнь! Своего выбора! Я не хочу замуж за этого... этого чудовища, о котором только и слышно, что он убивает и торгует людьми! Я ненавижу тебя за это! НЕНАВИЖУ!

Последнее слово повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. Мама ахнула. Армандо рычащим голосом произнес: «Папа...» Но отец лишь сжал губы.

Я больше не могла здесь находиться. Я развернулась и побежала. Не пошла — побежала, сметая все на своем пути. Вверх по лестнице, в свою комнату. Я даже не закрыла дверь — влетела внутрь, и вся накопившаяся ярость, вся беспомощность вырвались наружу.

С криком, полным звериной боли, я схватила первую попавшуюся вещь — хрустальную вазу с тремя розами, подарок от кого-то из гостей — и со всей силы швырнула ее в стену. Ваза разбилась с оглушительным звоном, вода и осколки брызнули во все стороны, лепестки роз беспомощно упали на пол. Мне стало легче на секунду. Потом я схватила книгу с прикроватной тумбочки и запустила ее в зеркало. Треснувшее стекло отразило мое искаженное яростью, заплаканное лицо. Потом пошла рамка с фото, какая-то безделушка...

Я рыдала, кричала, круша все вокруг, пока не выбилась из сил. Тогда я просто рухнула на колени посреди хаоса, среди осколков и разбросанных вещей. Истерика отхлынула, оставив после себя пустоту и трясущиеся руки. Я сжала кулаки, и ногти, коротко остриженные, снова впились в ладони. Знакомая, острая боль была единственным, что хоть как-то привязывало меня к реальности, что хоть немного успокаивало бурю внутри. Но этого было мало. Всегда было мало.

Сквозь туман в глазах я увидела на полу, рядом с разбитой вазой, маленький пластиковый флакон. Мои таблетки. Они выпали из сумочки, которую я смахнула в приступе ярости. Я потянулась к ним дрожащей рукой, зажала флакон в ладони. Они всегда были рядом. Мои молчаливые друзья, которые гасили этот внутренний пожар, делали мир терпимым. Я прижала флакон ко лбу, чувствуя холод пластика, и тихо застонала от стыда и облегчения одновременно.

И тогда в дверном проеме появилась тень. Офелия. Дверь была открыта настежь, она все слышала. Она вошла, осторожно ступая среди осколков, и, не говоря ни слова, опустилась рядом со мной на пол. Обняла. Крепко, молча. И я, наконец, разрыдалась по-настоящему — не от ярости, а от бессилия и страха.

— Я сбегу, — прошептала я ей в плечо, истерика сменилась глухим, безнадежным отчаянием. — Сбегу отсюда. В Америку. Да хоть куда-нибудь. Тут не останусь. К Арабелле поеду, буду там. Она поможет.

Арабелла —глава Испании,державшая в страхе всех,она меня любит.

Офелия лишь грустно, бесконечно грустно покачала головой, гладя меня по волосам.
— Поспи, — мягко сказала она. — Я принесу тебе пирог и чай. Отдыхай.

Она помогла мне подняться, усадила на край кровати, забрала из рук флакон с таблетками и положила его на тумбочку, в зону досягаемости. Потом вышла, прикрыв за собой дверь. Я осталась одна в полуразрушенной комнате, чувствуя, как адреналин покидает тело, оставляя после себя только леденящую пустоту и усталость во всех костях.

И тогда услышала звук. Вибрирующий, настойчивый. Мой телефон, завалившийся под подушку.

С трудом протянула руку, нащупала его. На экране горело уведомление: Сообщение с неизвестного номера.

Я открыла его. И мир, который только что рухнул, обрушился окончательно.

Неизвестный: Будущая жена. Какая агрессивная. Это возбуждает. Но спешу огорчить, ты никуда не сбежишь. Никуда не денешься от меня,снежинка.

Я уставилась на эти слова. Будущая жена. Он знал. Он уже знал. И он наблюдал. За моей истерикой, за слезами, за тем, как я крушила комнату. От одной этой мысли по коже поползли мурашки отвращения и первобытного страха.

Ярость, последняя искра во мне, вспыхнула. Пальцы сами вывели ответ. Один-единственный символ. Средний палец. Отправила. Потом тут же заблокировала номер, швырнув телефон в сторону.

И только тогда, в гробовой тишине комнаты, до меня начало доходить. Медленно, ледяными каплями ужаса.

Откуда он знает?

Откуда он знает не только про помолвку, но и про то, что я собираюсь сбежать? Я сказала об этом только Офелии. Только что. Шепотом. В закрытой комнате.

Значит... он здесь. Его глаза и уши здесь. В моем доме. В моей крепости.

Комната, мое убежище, стало клеткой в клетке. За какого человека меня выдают? За того, кто играет со мной, как кошка с мышкой, еще до нашей встречи. За того, кто уже сейчас контролирует каждый мой шаг.

Подарки, шары, лимонный пирог... Все это было мишурой. День рождения кончился. Началось что-то другое. Мой кошмар не приближался. Он уже был здесь. И он только начинался.