Переплетенные клятвой

Ариэлла
Италия,Калабрия

Спустя один день.
Меня пытались достать из комнаты. Мягкие, настойчивые стуки мамы. Тихое, разумное бормотанье Себастьяна из-за двери. Даже Армандо приходил, гремел кулаком по косяку и рычал что-то вроде: «Открой, сестрёнка, давай выпьем и всё обсудим, как взрослые». Я не открывала. Я сидела на полу, прислонившись спиной к двери, и слушала их голоса, как сквозь толщу воды. Я не хотела, чтобы кто-то видел это — это клокочущее внутри месиво из ярости, страха и абсолютной, детской обиды. Я была разбита на тысячи острых осколков, и показывать эту кровавую мозаику даже самым близким было невыносимо. Хотя я была уверена на все сто: один конкретный долбоёб всё это видел. Чувствовала его незримое, тяжёлое присутствие за спиной, будто на шее сидел невидимый паук. Я в этом не сомневалась ни секунды.

Той ночью заснуть удалось только после снотворного. Маленькая белая пилюля, которая растворяла реальность в густом, безразличном тумане. Офелия тогда легла рядом, обняв меня сзади, и её ровное дыхание у моего затылка было единственным якорем в этом шторме. Я её так любила. Эта любовь была тихой, глубокой и безмерно благодарной. За то, что она просто была. За то, что не задавала лишних вопросов, не сыпала советами, а просто держала за руку, пока мир разваливался на части.

Утром я проснулась от того, что снотворное отпустило свою хватку, и реальность навалилась с новой, утроенной силой. Первая мысль — не открывать глаза. Не двигаться. Вжаться в матрас и раствориться. У меня не было сил. Ни физических, ни душевных. Хотелось только одного — завернуться в одеяло с головой и никогда из-под него не вылезать.

Но я потянулась к телефону. 6:30. Тренировка в восемь. У меня было время собраться. И это стало решением. Лёд. Он был моим проклятием, моей болью, моим навязчивым кошмаром. Но сегодня он был спасением. Гораздо лучше провести два часа, разбивая тело о холодную твердь, чем сидеть здесь, в этой богатой, душной тюрьме, и чувствовать на себе взгляды семьи — жалостливые, раздражённые, оценивающие.

Я заставила себя встать. Движения были механическими. Стул у окна: на спинке висели чёрные лосины для тренировок и тонкий, обтягивающий лонгслив отводящей влагу. Я натянула их на себя, ощутив привычное, плотное облегание. Сверху накинула объёмную оливковую кофту-оверсайз — чтобы спрятаться, замаскироваться. Белые хлопковые носки на ноги.

Сумка. Старая, потрёпанная спортивная сумка, единственная вещь в моём гардеробе без логотипов и намёка на роскошь. Туда полетела бутылка воды, коньки в своих жёстких чехлах, запасная футболка. Я подошла к зеркалу. Лицо было бледным, глаза опухшими от слёз и недосыпа. Я грубо собрала волосы в тугую, небрежную косу, чтобы они не мешали. Умылась ледяной водой, втирая её в кожу, пытаясь стряхнуть оцепенение.

Я выскользнула из комнаты. В доме стояла тишина, та особая, гулкая тишина, которая бывает только рано утром в слишком больших помещениях. Я почти бесшумно спустилась по лестнице, но на подходе к кухне услышала голоса. Низкий, размеренный бас отца. Спокойные реплики мамы. Грубоватый смех Армандо. Они все были здесь. Завтракали. Как ни в чём не бывало.

Я застыла в дверном проёме. Они обернулись. Мама — с немым вопросом и болью в глазах. Отец — его взгляд был тяжёлым, непроницаемым, но в глубине, казалось, таилась усталость. Себастьян лишь кивнул. Армандо поднял бровь.

Я улыбнулась. Только ему и Себастьяну. Кривая, натянутая улыбка. Потом прошла к столу, схватила несколько подушечек жвачки с ментолом и сунула их в карман кофты. Подошла к Армандо и посмотрела на него, сделав глаза как можно более большими и беспомощными.

— Мой любимый брат... — начала я сладким, певучим голосом, от которого самой стало тошнить. — Я же знаю, что ты меня любишь. Отвези меня на тренировку, пожалуйста?

Он выгнул бровь ещё выше, отложил вилку.
— Sorellina, я занят. Не можешь попросить кого-то другого?

Я сжала челюсти. Предатель. Все они предатели.

И тут зазвучал тот голос. Голос человека, которого я одновременно любила всей душой и ненавидела сейчас всеми фибрами своего существа. Но на этот раз в нём прозвучало что-то непривычное — мягкость, попытка.
— Principessa... — начал он, и я почувствовала, как все за столом замерли. — Давай поговорим. Пожалуйста. Я могу тебя отвезти, и по дороге мы всё обсудим.

Его слова, это «пожалуйста», ударили по воздуху, сделав его ещё более густым. Мама затаила дыхание. Но я даже не соизволила повернуть голову в его сторону. Просто проигнорировала, как будто он был пустым местом, как будто его голос был всего лишь фоновым шумом. Взгляд скользнул по кухне и нашёл Марко — одного из «друзей» Армандо, молодого, всегда услужливого, который уже неделю гостил у нас. Я подошла к нему.

— Марко, отвезёшь меня? А то больше некому, — бросила я, и в голосе моём звучал вызов, прямое неповиновение.

Я видела, как его взгляд метнулся к отца, ища молчаливого разрешения или запрета. Я видела, как лицо отца стало ещё более каменным, а в глазах промелькнуло что-то быстрое и болезненное — разочарование? Боль? Мне было всё равно. Я уже разворачивалась и шла к выходу, не дожидаясь ответа. Действовать нужно было быстро, пока не передумали, пока не начались нравоучения, пока это хрупкое перемирие не рассыпалось.

— Ариэлла, — его голос догнал меня уже в коридоре, более твёрдый, но всё ещё сдерживающийся. — Это не выход. Убегать.

Я не обернулась. Просто ускорила шаг, пока его слова не растворились в гуле моего собственного сердцебиения в ушах.

Машина Марко была чёрной, немаркой, мощной. Мы ехали молча все пятнадцать минут. Он пытался пару раз завести пустой разговор о погоде, я отвечала односложно. Я смотрела в окно, видя, но не замечая пробуждающийся город. В голове был один образ: лёд. Чистый, холодный, безжалостный. И пустота вокруг.

Я выскочила из машины, не попрощавшись, и вбежала в знакомое здание спортивного комплекса. Запах хлорки, старого линолеума и холода. Мой мир. Поднялась на третий этаж, в нашу раздевалку. Быстро скинула кроссовки, натянула коньки, защелкнула крючки. Переоделась в тренировочный костюм — лосины и лонгслив остались, оверсайз я сбросила. Волосы, вырвавшиеся из косы, я собрала в тугой, гладкий пучок у затылка. Ни одной лишней нитки, ни одной свободной пряди. Я должна была быть собранной, как снаряд.

Выходя в коридор, ведущий к льду, я увидела их. Терезу и нашего второго тренера, Марчелло. Тереза, увидев меня, первая подала голос. Её лицо было обычным — сосредоточенным, строгим, без тени жалости или вопросов. Она, в отличие от моей семьи, никогда не лезла в душу.

— Разогревайся, — бросила она, сверкая секундомером на запястье. — У тебя сорок минут. Жду на льду. Без опозданий.

Я кивнула и прошла в небольшой зал для ОФП. Здесь пахло потом, резиной и железом. Включила музыку в наушниках — ту же, драматичную, что и для программы. И начала. Разминка была ритуалом, почти священнодействием. Прыжки на скакалке, пока лёгкие не начинали гореть. Отжимания — резкие, отрывистые, чтобы включить взрывную силу. Приседания с собственным весом, глубокие, до дрожи в бёдрах. Потом я взяла длинную резиновую ленту, закрепила её на шведской стенке и начала имитировать движения рук. Мышцы плеч и спины горели. Потом прыжки на месте, с группировкой, стараясь поймать то самое ощущение вращения, острого и быстрого.

На четверной тулуп с пола я падала мысленно. Но физически повторяла его снова и снова, пока ноги не стали ватными. Падала, но уже не так часто, как в первые месяцы после травмы. Тело помнило. Оно боялось, но помнило.

— Ариэлла, время! На лёд! — Голос Терезы пробился сквозь музыку.

Я выдернула наушники. Всё. Период подготовки закончен. Теперь только он. Я подошла к бортику, сбросила чехлы с коньков, почувствовала под ногами упругость льда, сделав первый шаг. Зазвучал привычный, успокаивающий скрип.

Первые две минуты я просто каталась. Длинные, плавные дуги, простые шаги. Давала телу вспомнить лёд, а льду — принять моё тело. Это был наш диалог. Молчаливый и полный взаимных претензий.

— Ладно, хватит раскатываться, — сказала Тереза, подъезжая ко мне. — Начинаем. Тройной аксель — двойной тулуп. И чтобы чисто, без этого твоего «почти».

Она шлёпнула меня по заднице — её привычный жест, означавший «вперёд, не задерживайся».

Я вышла на дугу. Аксель. Прыжок в полтора оборота вперёд, самый сложный из тройных. Длинный заход, мощный толчок. Я взмыла, сделала три с половиной оборота и приземлилась на правую ногу. Чисто. И почти сразу, используя остаток инерции, оттолкнулась в двойной тулуп. Ещё два оборота. Приземление. Не идеально, но сносно. В груди что-то дрогнуло — слабый огонёк удовлетворения.

— Лучше, — прокомментировала Тереза, без восторга. — Теперь четверные. Начнём с флипа. И я не хочу видеть эту кислую мину. Соберись.

Четверной флип. Прыжок с зубца, требовавший чудовищной высоты и точности. Я заехала, сгруппировалась, оттолкнулась... Вращение показалось бесконечным. Раскрытие. Приземление. Лезвие впилось в лёд, но корпус завалился назад. Я проехала на полусогнутых, удержавшись от падения, но выезд был корявым, некрасивым.

— ЕЩЁ РАЗ! — её голос рявкнул, эхом отразившись от стен пустой арены. — Сейчас же! Еще раз! Еще раз! Не останавливайся! Это безобразие! Сегодня нет жалости!

Она била по самому больному. Я стиснула зубы, выехала на новый заход. Повторила. Снова недокрут, снова кривой выезд. Падала, вставала, отряхивая ледяную крошку с коленей и локтей. Каждое падение отдавалось не только в бедре, которое било об лёд, но и где-то глубоко внутри, уничтожая последние остатки уверенности. Но я повторяла. Словно автомат. Пока наконец, на шестой или седьмой попытке, не поймала ту самую точку. Взлёт, четыре быстрых, плотных оборота, чёткое раскрытие и приземление на глубокое ребро. Чисто.

Тереза не хлопала. Она лишь кивнула, её лицо оставалось гранитным.
— Наконец-то. Запомни это ощущение. Теперь тулуп. И быстро, ты выдыхаешься, а я не собираюсь тут с тобой до вечера торчать.

Четверной тулуп. Мой старый друг и враг. Тот самый прыжок. Я заехала, но Тереза тут же остановила меня.
— Стоп! Что за осанка? Ты горбишься, как старуха! — Она подъехала и грубо, почти болезненно, выпрямила мне плечи, вдавив лопатки. — На тебе целый мир висит? Сбрось его. Здесь только ты и лёд. Всё остальное — мусор.

Я заехала снова. Сконцентрировалась. Толчок... и недокрут. Я недотянула всего четверть оборота, и это стоило мне падения. Я рухнула на лёд и проехалась задом несколько метров, пока не упёрлась в борт. Больно. Унизительно.

Тереза промолчала. Её молчание было ледяным и давящим.

Я поднялась. Вторая попытка. Нога, та самая, с разорванными связками, уже ныла тупой, знакомой болью. Я терпела. Снова заход, снова толчок. И снова — недокрут. На этот раз я упала на колени, положила на них голову и просто сидела так, дыша на лёд облачками пара. Слёз не было. Была пустота. И всепоглощающая усталость. Но под ней начала подниматься знакомая чернота. Та самая, что требовала таблеток. Ярость. На себя, на Терезу, на отца, на всю эту проклятую жизнь. Я сжала кулаки так, что короткие ногти впились в ладони, прорезая кожу. Знакомая, острая боль ненадолго прочистила голову. Я просидела так минуты две, может, три, чувствуя, как капли крови смачивают внутреннюю сторону ладоней.

— Ну что ты сидишь? — голос Терезы наконец прозвучал сверху, но теперь в нём была не только требовательность, а какая-то другая, более сложная нота. — Не можешь? Так и скажи. Или вставай. Ещё раз. Ещё. И ещё. Пока не получится. Я не отпущу тебя, пока не увижу результат. Ты хочешь сдаться? Хочешь — уходи. Но если останешься — работай.

Она не кричала. Она говорила гнетуще, настаивающе, вбивая каждое слово, как гвоздь. Это было хуже любой истерики. Но в последних словах была и вызов, и странная... вера.

Я встала. Каким-то чудом. И поехала заново. Следующие полчаса превратились в адский конвейер. Падение. Подъём. Заход. Падение. Подъём. Боль в голеностопе стала острой, горячей. Каждый приземление отдавался в висках. Я изнуряла себя без остатка, доводя до предела, за которым уже не было мысли, только мышечная память и слепая воля. Но где-то с десятой попытки что-то щёлкнуло. Тело, измученное до предела, наконец перестало бояться и начало работать. Я сделала четверной тулуп. Не идеально, но стабильно. Потом ещё один. И ещё. «Почти идеальный», — как сказала бы Тереза. Ключевое слово — «почти».

Когда тренировка наконец закончилась, я еле стояла на ногах. Я подъехала к бортику, хватаясь за него, чтобы не упасть. Тереза подошла ко мне. Она долго смотрела на мои дрожащие руки, на моё лицо, с которого градом лился пот.

И вдруг её суровое лицо смягчилось. Всего на миг. Она положила свою руку на мою мокрую от пота спину.
— Довольно на сегодня, — сказала она тише. — Умойся, переоденься. Медали никуда не убегут. Они ждут. Ждут именно тебя. Так что не жалей себя впустую. Жалей потом, на пьедестале, когда золото будет висеть на шее.

Это было не объятие. Но это было что-то очень близкое к нему. К поддержке. К признанию, что эта пытка была не просто так. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и поплелась в раздевалку.

Там я механически сняла потный лонгслив, протёрлась полотенцем, надела чистую футболку и джинсы. Переплела косу заново, уже не глядя в зеркало. Попрощалась с Терезой и Марчелло кивком и вышла на улицу.

Солнце било в глаза. Я остановилась, оглядываясь. Ни брата, ни знакомых машин. Марко, видимо, уехал, получив отмашку. Я вздохнула, достала телефон, чтобы вызвать такси... и заметила мужчину.

Он стоял в тени здания, прислонившись к стене, и курил. Высокий, очень высокий. В тёмных джинсах и простой чёрной футболке, которая обтягивала мощный торс. Он не спешил, просто наблюдал. И затем, сделав последнюю затяжку и бросив окурок, направился ко мне.

Я напряглась, рука инстинктивно сжала ремень сумки. Он подошёл не просто близко. Он подошёл вплотную, нарушив все границы личного пространства, так что я почувствовала исходящее от него тепло и запах — табак, дорогой парфюм с нотками кожи и чего-то дикого, пряного. Я отпрянула, но за спиной была стена.

И тогда я услышала его голос. Низкий, хриплый, с лёгким, почти неуловимым акцентом. Голос, который будто скреб наждаком по стеклу.
— Ты действительно так же красива, как о тебе рассказывают. Очаровательная.

Я прищурилась, пытаясь разглядеть его лицо, но свет бил мне в глаза.
— Кто ты? — выдохнула я, и голос прозвучал резче, чем я хотела.

Он ухмыльнулся. Только краешком губ. Это была не улыбка, а демонстрация зубов.
— Не помнишь, за кого выходишь замуж? За столь прекрасного мужчину, как я. Не вижу радости на твоём лице!

Это был удар ниже пояса. Точный и смертельный. Воздух вырвался из моих лёгких. Всё внутри перевернулось, сжалось в тугой, раскалённый шар ярости. Без мысли, чисто на рефлексе, я замахнулась и влепила ему пощёчину со всей силы, на какую была способна. Звук удара ладони по щеке был сочным, громким.

— Какая радость?! — прошипела я, и голос мой дрожал не от страха, а от лютой, чистой ненависти. — Ты головой ударился? Я тебя лично убью, слышишь? Зарежу и скормлю собакам!

Он даже не отшатнулся. Просто медленно повернул ко мне лицо. На скуле краснел отпечаток моих пальцев. А в его глазах... Боже, его глаза. Они были разными. Один — зелёный, как ядовитый изумруд. Другой — тёплый, глубокий карий. Гетерохромия. Те самые глаза из медпункта.

В них не было ни злости, ни удивления. Был холодный, почти научный интерес. И что-то ещё... удовольствие?

Он ухмыльнулся снова, уже шире. И быстрым, как удар змеи, движением схватил меня за волосы у самого затылка, там, где был пучок. Больно дёрнул, притянув моё лицо к своему. Наши носы почти соприкоснулись. Я почувствовала его дыхание.

— Ещё раз ты позволишь себе ударить меня, — прошептал он, и его шёпот был страшнее любого крика, — останешься без рук. Я не шучу.

Он дёрнул за волосы сильнее, заставляя меня вскрикнуть от боли.
— Тебя разбаловали. Я тебя перевоспитаю. У меня очень хорошие методы. Я должен был ударить в ответ... но я же джентльмен.

И тогда он сделал это. Лёгко, почти нежно, щёлкнул меня по кончику носа. Тот самый жест. Тот самый, что был тогда, в медпункте. Мир поплыл, смешался.

Он что-то прошептал себе под нос, так тихо, что я не разобрала слов. Потом отпустил мои волосы, развернулся и ушёл. Неспешной, размашистой походкой хищника, уверенного, что добыча никуда не денется.

Я стояла, прислонившись к стене, дрожа всем телом. По щеке, куда он щёлкнул меня, будто стекал огонь. В ушах гудело. Сбегу. Мысль пронеслась, ясная и чёткая, как лезвие. Я всё равно сбегу. Рано или поздно. Я не хочу такой жизни. Не буду это терпеть.

Я докажу им всем. Отцу, который продал меня. Этому... чудовищу с разными глазами. Всем. Я докажу, что я не слабая. Они хотят послушную куклу, которая смирится со своей долей? Они получат дикую кошку. Которая будет царапаться, кусаться и рвать когтями всё вокруг, лишь бы отстоять право на саму себя. До последнего вздоха.

Я выпрямилась, оттолкнулась от стены и пошла прочь от этого места, чувствуя, как страх и ярость сплавляются внутри в новое, твёрдое вещество. Решимость. Жестокую, отчаянную и абсолютную. Игра только начиналась. И я больше не собиралась быть в ней пешкой.