Леила

Ночь в горах дышала холодом за окном, но внутри старого домика воздух казался наэлектризованным. Огонь в камине догорал, отбрасывая на стены длинные, танцующие тени.
Джамал лежал на полу у ног Лейлы, его дыхание было тяжелым, прерывистым. Когда она коснулась его щеки, он перехватил ее ладонь и прижал к своим губам, глядя на нее с такой неистовой жаждой, что у Лейлы перехватило дыхание.
В этот раз в его взгляде не было ярости или желания подчинить. Там была мольба и бесконечное обожание.
— Лейла... — прошептал он, едва касаясь ее губ своими. — Я боюсь сломать тебя. Я боюсь, что если зайду дальше, я снова стану тем монстром.
Лейла не отстранилась. Напротив, она запустила пальцы в его густые волосы и притянула его к себе. В ее карих глазах больше не было тени той лестницы — только огонь, который горел ярче каминного.
— Нет, Джамал, — твердо ответила она. — Тот страх остался в прошлом. Сейчас есть только ты и я. И я хочу этого. Я хочу принадлежать тебе по-настоящему.
Эти слова стали искрой. Джамал подхватил ее на руки, словно она ничего не весила, и перенес на широкую кровать, застеленную пушистыми шкурами. Он навис над ней, вглядываясь в ее лицо, и когда увидел в ее глазах лишь нетерпение и ответную страсть, он окончательно потерял контроль над собой.
Его поцелуи были повсюду: на губах, на шее, на ключицах. Его руки, огрубевшие от работы в горах, ласкали ее кожу с невероятной осторожностью, сменяющейся властной хваткой. Лейла отвечала ему с той же силой — она выгибалась навстречу его телу, срывая с него одежду, желая коснуться каждого сантиметра его кожи.
Когда их тела наконец встретились без преград, в комнате воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только их сбитым дыханием.
Для Лейлы это был первый раз — по-настоящему первый, ведь в той, прошлой жизни, Джамал так и не прикоснулся к ней как к женщине.
Джамал замер на мгновение, чувствуя ее трепет. Он посмотрел ей в глаза, ища подтверждения, и Лейла лишь крепче обхватила его за плечи, притягивая к себе.
— Пожалуйста... — выдохнула она ему в губы.
Это была ночь искупления и абсолютной близости. Джамал входил в нее медленно, словно клеймил ее своей любовью, а Лейла принимала его, отдавая всю ту нежность, которую копила долгие годы (и две жизни). Страсть захлестнула их обоих: это было жарко, искренне и почти до боли остро. В каждом движении, в каждом стоне Джамала слышалось раскаяние, а в каждом движении Лейлы — прощение.
Они забыли обо всем: о Хаве, о родителях, о той проклятой лестнице. В эту ночь они создавали свою собственную вселенную, где боль превращалась в удовольствие, а страх — в доверие.
Когда всё закончилось, Джамал не отстранился. Он крепко прижал Лейлу к своей груди, укрывая их обоих тяжелым одеялом. Он целовал ее виски, ее плечи, не в силах поверить, что эта женщина — живая, настоящая — теперь действительно его.
— Ты — моя жизнь, Лейла, — прошептал он в предутренней тишине. — Моя первая и единственная.
Лейла улыбнулась, закрывая глаза. Она знала, что теперь они действительно свободны.