Глава 25
В багаже у мамы нашлась темная шаль. Вторую такую же мне одолжила мисс Озия. Достаточно накинуть на плечи, одеться строго — и вид будет вполне подходящий для визита в дом, прощающийся с членом своей семьи.
Мы с мамой так и явились к дому лорда Файнтлера — в дорожных костюмах, верхом.
Оставив лошадок у коновязи, поднялись по ступенькам, и мама решительно постучала.
Я бросила взгляд на траурную ленту, повязанную на дверную ручку,
— знак, что в доме сегодня принимать визитеров не готовы. Вероятно, ленту снимут вечером накануне дня прощания.
Дверь открыл дворецкий, моложавый мужчина с огненно-рыжими непослушными волосами, которые он почему-то старательно и безуспешно прилизывал, но не стриг коротко.
Поклонившись, он молча пропустил нас в дом, но очень выразительно покосился на ленту.
Ни мама, ни я не отреагировали, и лишь тогда он нарочито тяжело вздохнул:
— Леди, с прискорбием сообщаю, что лорд Файнтлер трагически скончался.
— Именно поэтому я здесь. — Дворецкий явно собирался сказать больше, но мама удачно вклинилась в паузу между предложениями.
— Леди? — Мужчина слегка растерялся.
Неужели не узнал нас?
— Мой муж и я всегда относились к лорду Файнтлеру с большим почтением, — объяснила мама. — Мы только сегодня прибыли в столицу. К сожалению, муж обязан появиться в генштабе незамедлительно, а мы с дочерью приехали выразить наше почтение и соболезнования вдове. И я, и муж бесконечно уважали лорда Файнтлера.
— Мама, — вступила я, — беспокоить леди Файнтлер будет неуместно. Может быть, мы почтим память лорда минутой молчания в его кабинете и оставим запись в книге соболезнований?
Это могло бы показаться странным, если бы не обычай, который в нынешние времена был почти забыт. Но именно почти. Почтить память умершего там, где он проводил больше всего времени. Считалось, что таким образом отдаешь дань уважения и признательности тому, что человек совершил за свою жизнь. Дамам посвящали минуту молчания в комнате для рукоделия или будуаре, ребенку — в детской и учебной комнате, мужчине — в кабинете или библиотеке. Так что наше желание не выглядело чем-то из ряда вон выходящим.
— Действительно, — кивнула мама и требовательно уставилась на дворецкого.
Тот стушевался. Если он не узнал нас сразу, то теперь не мог не понять, что перед ним жена и дочь генерала Манобан. И хотя мы несколько преувеличили крепость отношений между лордом и нашей семьей, опровергнуть наши слова дворецкий не мог. Как и отказать в желании почтить память покойного несколько устаревшим, но все еще очень традиционным и уважаемым способом.
Мы поставили его в трудное положение. С одной стороны, ему не следовало тревожить вдову и остальных родственников, с другой стороны, ни провожать нас в кабинет, ни отказывать самовольно он не мог.
После нескольких минут сомнений влияние фамилии Манобан, на которое я полагалась, подействовало, и дворецкий кивнул:
— Пожалуйста, следуйте за мной, леди.
Рабочий кабинет покойного располагался на втором этаже и напоминал библиотеку. Всю правую стену занимал забитый книгами стеллаж от пола до потолка.
На столе лежали нетронутые газеты, лишь одна открытая. Рядом стояла чашка с недопитым чаем. Кабинет не убирали — тоже традиция. Взгляд невольно зацепился за статью. Я не могла поднять газету, это посчитали бы кощунством, но пробежать текст глазами мне никто не запретил. Журналист в красках рассказывал об обвинении Вероники в адрес Чонгука и упирал на доказательства, которые обесчещенная герцогом леди предъявит суду. Самое гадкое, что журналюга оказался профи и писал о подозрениях, сомнениях, ссылался на слова некой подруги Вероники. Придраться было не к чему — он ни разу впрямую не назвал Чонгука виновным и подчеркивал, что разбирательство впереди. Заставить написать опровержение не получится. Но весь тон и подбор фраз создавали ощущение, что Чонгука поймали чуть ли не в кровати с этой женщиной.
Пока я отвлеклась, мама встала перед висящим на стене портретом покойного.
— Лорд любил рябиновую настойку, — произнесла она. — Помянуть его любимой настойкой — лучшее, что я могу сделать.
Мама вроде бы просто рассуждала вслух, но своими словами она вынудила дворецкого пойти за настойкой и оставить нас в кабинете одних.
— Мы ужасно бесцеремонны, — хмыкнула я, поспешно снимая со стены горный пейзаж, за которым прятался сейф.
— Дикарки с континента, что с нас взять? — Мама пожала плечами и скупо улыбнулась, наблюдая, как я взламываю магическую защиту сейфа. Не самого сейфа, разумеется, а крепления. Самым простым оказалось расплавить шурупы, которыми сейф был прикручен. Я ломала довольно грубо, но какой смысл быть аккуратной, если следы вандализма все равно останутся?
Получалось хорошо, но медленно.
— Сейчас-сейчас, — пробормотала я.
— Возвращается, — взволнованно шепнула мама.
Я ругнулась, дернула сейф на себя, благо он по размеру был с крупный ларец, рассчитан на хранение бумаг, а не ювелирных ценностей. Одновременно я саданула магией, выжигая остатки защиты.
Когда дворецкий вошел, горный пейзаж висел на месте, а я, не трогая газету, читала доступный текст статьи. Сейф я прикрыла отводом глаз и шалью.
Дворецкий подозрительно огляделся. Его левая бровь чуть приподнялась, но лицу тотчас вернулось бесстрастное выражение. Он с поклоном подал маме поднос, на котором стояли бокалы и бутыль с прозрачным розоватым напитком и лежащими на дне красно-оранжевыми ягодами, а еще на подносе лежала книга и ручка.
Мама спокойно подняла бутыль и принялась раскачивать круговыми движениями, пока ягоды не заняли все пространство. Только тогда мама заполнила хрустальный бокал примерно на четверть, вернула бутыль на поднос и закрыла. По кабинету поплыл одуряющий аромат зимней рябины.
Мама взяла хрусталь и, глядя на портрет покойного, пригубила напиток. Это все она сделала по-дамски изящно, а вот дальше резко выдохнула, как это делали мужчины, выпила остаток залпом, прослезилась, но больше никак не отреагировала.
Осталось сделать запись в книге, и мама размашисто вывела соболезнования на десяток строк, поставила подпись. Я тоже сделала запись, хотя это было не обязательно.
— Соболезную, — завершила мама наш визит.
Дворецкий распахнул для нас дверь кабинета и снова с подозрением огляделся.
Я ничем не выдала, что замечаю его взгляды, но на душе стало чуть неспокойно. Он пойдет проверять кабинет? Знает ли он про тайник за пейзажем? Что он сделает, когда обнаружит в стене дыру? И не он ли в прошлом выкрал для Сехуна документы?