𝓨𝓸𝓾𝓻𝓼 𝓯𝓸𝓻 𝓸𝓷𝓮 𝓷𝓲𝓰𝓱𝓽

Глава седьмая, написанная Лалисой де Трези

Этот день не заладился с самого утра. Я спала едва ли хоть пару часов. Думаю, что и Мелани тоже. Вечернее происшествие дало о себе знать.

Больше всего я ругала себя за то, что взяла ее с собой. Да, она попросилась поехать со мной сама, а я не думала, что в нашей маленькой вылазке есть какой-то риск, но всё равно совесть мучила меня, и я поднялась с кровати и отправилась в спальню Мелли, чтобы убедиться, что она спит.

Она спала, но тоже беспокойно – вздрагивала, шептала что-то во сне. Когда мы накануне уже ехали домой, она ни словом меня не упрекнула, наоборот, сказала: «Как хорошо, что я поехала с тобой». После нескольких лет совместного проживания она наконец-то начала обращаться ко мне на «ты».

Теперь-то я понимала, что поступила необдуманно, но изначально предложение этальянки ничуть не выглядело опасным, а некоторые дополнительные условия, которыми она его сопроводила, казались вполне логичными. Да, приехать на место встречи в простой наемной карете – чтобы никто не заподозрил, что она встречалась со мной. Приехать одной или в сопровождении только горничной – это тоже было понятно, – девушка боялась, что я заберу нужный мне чертеж силой, не заплатив за него.

Конечно, отправиться на сделку с большой суммой денег и без охраны было глупо – но если бы я приехала с Тэхеном или с кем-то из слуг, этальянка просто не вышла бы ко мне. А этот чертеж был для нас слишком важен для того, чтобы его упустить.

После завтрака доложили о приходе маркиза. Я не хотела его принимать, но он настаивал, и я велела провести его в мой кабинет.

– Вы выбрали не лучшее время для визита, Ким. Я только недавно проснулась. К тому же, сегодня вечером бал.

Тэхен смотрел на меня, не отрываясь, и во взгляде его я видела беспокойство.

– Я приезжал к тебе вчера вечером. Мне сообщили, что ты уехала. В наемной карете! Почти ночью! Без слуг!

– Я ездила с Мелани, – я попыталась улыбнуться.

Я не собиралась ничего скрывать от него. Напротив, он должен был знать о предложении этальянки – на случай, если она решит обмануть и его. Но я предпочла бы отложить разговор хотя бы до завтра.

– Куда ты ездила с Мелани? – потребовал он ответа.

Врать было глупо. Хотя и признаваться в собственной наивности и доверчивости было стыдно. Тэхен слушал внимательно, не перебивая, и только когда я закончила, сорвался:
– Лалиса, о чём ты думала, слушая эту интриганку? Как ты вообще могла решиться на такое, не посоветовавшись со мной?

Я виновато опустила голову. Приближался день его именин, и мне хотелось сделать ему подарок. А что подходило для этой цели лучше, чем чертеж машины, о которой мы грезили уже несколько месяцев?

– Я не ожидала опасности со стороны Лоренцы. Я покупаю у нее информацию уже не первый раз, и никогда прежде она не обманывала меня. Ты же помнишь – новую шелкокрутильную мельницу мы построили именно по ее рисункам. Она каждый раз привозила из Эталии что-то полезное. Я купила бы эти чертежи и открыто, на законных основаниях, но хозяева мануфактуры в Долонье, которым я писала неоднократно, и слышать об этом не хотят. А Лоренца говорит, что все эти машины придумывает ее отец, чьей светлой головой владельцы мануфактуры пользуются безо всякой совести, платя за его придумки сущие медяки. А ленточный станок? Разве он не стоил тех денег, что я заплатила Лоренце? Его может обслуживать даже ребенок или полный профан.

Станок, на котором одновременно несколько десятков лент, позволил нам завалить шелковыми лентами всю Эльзарию.

Стоимость их производства стала уже столь невысока, что мы могли продавать их по весьма привлекательным для покупателей ценам, и мы уже стали задумываться о выходе на другие рынки. Камрия, Нерия – а почему бы и нет? И визит в Луизану камрийского короля мог оказаться весьма кстати.

Тот же станок, о котором Лоренца заговорила в нынешний приезд в Эльзарию, мог бы дать нам возможность выпускать шелковые ткани с любыми рисунками, что позволило бы нашим мануфактурам сделать решительный шаг вперед. Узорчатое ткачество до сих пор было тем, в чём мы еще не могли конкурировать с этальянцами, хотя наши мастера в прошлом году тоже опробовали несколько своих разработок – но те станки, что мы установили на нашей опытной мануфактуре в Трези, были слишком громоздкими и сложными в применении, чтобы можно было распространять их по другим мануфактурам.

– Мы каждый раз встречались с Лоренцой в подобных местах, – я продолжала оправдываться. – Обычно, приезжая в Луизану, она снимала какой-нибудь домик в неприметном месте и сообщала мне адрес. Я приходила туда, и мы совершали обмен. Она всегда настаивала на соблюдении строжайшей тайны – никто не должен был знать, что она привозит в Эльзарию чертежи своего отца.

– Ну, хорошо, Лалиса , – тон Тэхена немного смягчился, – я понимаю, почему ты на это пошла. Но действительно ли у этой девицы был тот чертеж, о котором ты говоришь? Она могла рассказать о станке, которого на самом деле не существует.

– Я видела часть рисунка – кусочек чертежа, на котором были видны барабан с отверстиями и каретка на рельсах. Не понятен был только принцип работы ремизного механизма.

О, да, я уже прекрасно разбиралась в тех машинах, что мы применяли и на льняных мануфактурах, и на шелковых. Я умела и прясть, и ткать. Я научилась торговаться и могла отличить стоящее изобретение от бесполезных подделок.

– Но почему на сей раз эта девушка пошла на преступление? – недоумевал маркиз. – Если она собиралась продать этот чертеж кому-то еще, то мы бы не помешали ей сделать это. Она могла перерисовать его сколько угодно раз. Она должна была понимать, что собирается обмануть одного из самых важных своих покупателей. А возможно, и не только обмануть.

Я покачала головой:
– Думаю, она собиралась только получить мой кошелек, но люди, которых она наняла, чтобы ограбить меня, могли в своих действиях пойти куда дальше. Мне кажется, они не отдали бы деньги и ей самой. С ее стороны это был крайне необдуманный поступок.

– Мы попытаемся ее разыскать, – пообещал Тэхен. – Хотя, возможно, она уже бежала из Эльзарии.

Я кивнула. Скорее всего, так оно и было, и если бы не бедняжка Мелли, то я склонна была бы забыть об этом происшествии. Но позволять какой-то интриганке обижать близких мне людей – это было уже слишком.

– Мы разыщем ее, – повторил маркиз, – не в Луизане, так в Долонье. И если она захочет выйти сухой из воды, то отдаст нам этот чертеж безо всякого вознаграждения. Но довольно о ней, Лалиса. Лучше поговорим о предстоящем бале. Мне кажется, это – прекрасная возможность завязать полезные знакомства с камрийцами. Нам совсем не помешает доступ на их ярмарки. Да-да, они не жалуют торговцев с нашей стороны – их до сих пор гложет обида (весьма понятная, надо признать!) за ту вероломную войну. Но, быть может, их нынешний визит означает, что они готовы к установлению партнерских отношений.

– Действуй, Тэхен! – усмехнулась я.

За торговые дела отвечал он – я никогда не умела так ловко договариваться, давать взятки и отвешивать собеседникам льстивые комплименты. Зато он был в этом как рыба в воде.

– Вот и прекрасно, – он чуть поклонился. – Но я хотел бы, чтобы ты тоже не скупилась на улыбки гостям. Возможно, простое человеческое отношение будет для них более важным, чем те деньги, что мы им можем предложить.

Для Мелли это был первый бал в королевском дворце, и получить на него приглашение оказалось для меня куда проще, чем уговорить ее туда пойти. Она была слишком скромна, чтобы считать себя ровней всем тем, кто там обычно собирался.

Я настаивала на голубом шелке для платья, но она полагала, что уже не столь молода, чтобы носить одежду в пастельных тонах, и мы остановились на синем. Я купила ей красивый сапфировый гарнитур – мне хотелось, чтобы она пошла на бал именно в своих драгоценностях.

Из-за предстоящего бала она волновалась едва ли не больше, чем из-за вчерашнего происшествия.

– Лалиса, я думаю, мне лучше остаться дома. Ты будешь чувствовать себя куда свободнее, если отправишься туда одна. Зачем тебе такая обуза? Представляя меня своим знакомым, ты будешь чувствовать себя неловко.

Я хмыкнула. Мне не было никакого дела до мнения тех знакомых, которых я могла встретить в королевском дворце. А мое положение в обществе не позволит гостям делать какие-то замечания в адрес Мелани. А у меня, по крайней мере, будет собеседница, которая не навевает на меня скуку. К тому же, я знала, что Тэхен тоже будет рад ее присутствию.

А вот с моими драгоценностями вышла незадача. Новое бальное платье я шила специально к старинному изумрудному ожерелью, и когда вместо него в привезенном из замка футляре обнаружилось лишь недавно изготовленное бриллиантовое, я готова была растерзать месье Намджуна своими руками. А в том, что это были именно его проделки, я не сомневалась. Он боялся, что на мероприятиях, на которых собирается столько народа, лучше носить что-то менее ценное.

Намджун уже пару лет как осуществлял общее управление нашим хозяйством.

Возраст не позволял ему ездить с проверками по мануфактурам, разбросанным по всей стране, и он взял на себя обязанности по составлению сводных отчетов, а еще приглядывал за самим замком.

Я была почти равнодушна к драгоценным камням, но появиться на дне рождения его величества в комплекте, который не имеет давней истории, было немыслимо. Пришлось применить иллюзорную магию, а это всегда требовало от меня большой траты сил.

Не удивительно, что на бал мы опоздали. Из-за этого Мелани еще больше разволновалась.

Но, как ни странно, когда мы появились в тронном зале королевского дворца, именно Мелани первой встретила кого-то знакомого.
Она с искренним радушием поприветствовала молодую женщину в несколько старомодном платье.

– Это Клэр – дочь графа Брильена. Когда-то мой брат надеялся назвать ее своей невестой. Они любили друг друга, и Дидье даже взял на себя смелость посвататься к ней, хотя и понимал, сколь мало вероятие того, что ее отец позволил бы ей выйти замуж за человека без титула и денег. Конечно, он получил отказ и отправился на войну, надеясь проявить себя в баталиях и тем смягчить сердце старого графа.

В глазах Мелани показались слёзы, и я ободряюще погладила ее руку. Она всегда плакала, когда вспоминала погибшего брата.

– Но после смерти Дидье Клэр так и не вышла замуж – она отвергла несколько выгодных партий и до сих пор живет с отцом. Она – славная девушка.

Я видела, что ей хотелось поговорить с мадемуазель Брильен, и предпочла оставить их ненадолго. Клэр произвела на меня приятное впечатление, и я была рада, что Мелани есть, с кем здесь пообщаться.
Тем более, что мне самой нужно было посмотреть на камрийского короля.

Я легко отыскала в толпе маркиза Тэхена и после того, как он попенял мне на опоздание, спросила:
– Гостя уже представили?

Этот бал был особенным еще и потому, что на нем впервые должен был появиться глава победившего нас десять лет назад государства. Его персона вызывала столь сильный интерес в местном обществе, что в этот день во дворце появились даже те, кто обычно сторонился пышных торжеств.

Тэхен бросил на меня насмешливый взгляд:
– Он имеет на это право. Но не суди его строго. Ты же знаешь – в той войне был виноват не он.

Да, я это знала.

– Между прочим, он действительно красив, – ухмыльнулся маркиз. – Так что со стороны принцессы Лилиан брак с ним был не такой уже большой жертвой.

Саму королеву Лилиан я тоже видела впервые. Когда она блистала во дворце своего папеньки, я еще не была вхожа в высшее общество. Ее величество была весьма красива, и ее манеры были выше всяких похвал. Она никого не выделяла особо, стараясь распределить свое внимание между всеми гостями, кто его искал.

Я обвела зал взглядом, задержав его на стоявшем несколько особняком незнакомом молодом человеке. Должно быть, он был из свиты камрийского короля. Он почувствовал мой взгляд и тоже посмотрел в мою сторону.

Я вздрогнула и едва удержалась на ногах. Как мог оказаться в этом зале единственный человек, встречи с которым я желала и боялась одинаково горячо? Человек, с которым я встретилась лишь однажды, но каждую черточку лица которого помнила так ясно, словно знала его всю жизнь. Человек, с которым десять лет назад я провела одну только ночь, но который оставил след и в моей душе, и в моем теле.

Я торопливо отвернулась. Он не должен меня узнать. Потому что он – единственный, кто может раскрыть ту тайну, которую я намерена сохранить любой ценой.

– Где же его величество Чонгук Седьмой? – спросила я у Тэхена лишь для того, чтобы не молчать.

– Да вон же он! – откликнулся маркиз. – Ты только что на него смотрела!

Ох, нет, это было невозможно! Как мог мужчина, которого я встретила на скромном постоялом дворе в глухой провинции, оказаться королем?

Я вдруг подумала, что это – сон. А во сне чего только не может присниться! Я даже ущипнула себя за руку и едва не вскрикнула от боли.

А его величество уже шел в нашу сторону, и стало понятно, что хотя бы краткого общения не избежать.

– Лалиса, кажется, он смотрит на тебя, – промурлыкал мне в ухо весьма довольный этим Ким. – Попробуй хотя бы улыбнуться.
До сего момента он танцевал только со своей женой, и если он сейчас пригласит тебя, то это сильно повысит наши ставки.

Неужели, он всё-таки тоже меня узнал? Я почувствовала, как струйки холодного пота потекли по спине. Если бы я знала, кем он окажется, то ни за что бы сюда не пришла. Или наложила бы иллюзию не только не ожерелье, но и на свое лицо.

Но отступать было поздно. Вряд ли он станет упоминать о нашем знакомстве вот тут, при всех, зная, при сколь пикантных обстоятельствах оно состоялось. А если он спросит меня об этом наедине, то достаточно будет свести всё к шутке. Кто же по молодости не совершал подобных безумств?

Главное, чтобы он не узнал о Минхо. А если он станет думать о герцогине де Трези как о распутной женщине, прыгающей в постель к первому встречному, – ну, что же, это его право. А через несколько дней они с королевой вернутся в Камрию, и он забудет об этой давней истории.

Он остановился в двух шагах от меня, и уже не осталось сомнений, что он пригласит меня танцевать.

– Ваше величество, позвольте вам представить вам ее светлость герцогиню де Трези, – кто-то из гостей счёл нужным соблюсти все требования этикета.

Король отвесил мне поклон, я в ответ присела в реверансе.

– Ваша светлость, могу ли я надеяться, что вы отдадите этот танец мне?

Его голос был до боли знаком. Но вот что было странно – мне почему-то показалось, что я слышала его и совсем недавно. Я тряхнула головой, отгоняя наваждение.
Мне всего лишь нужно пройтись с ним в танце по залу. Четверть часа, в течение которой мы сумеем обменяться лишь несколькими вежливыми фразами.
И быть может, он всё-таки меня не узнал?

Я ловила на себе восхищенные взгляды мужчин и завистливые взгляды женщин. Я не была любительницей танцевать, но неплохо знала фигуры, а его величество оказался прекрасным партнером.

Говорят, что первая любовь не забывается, и я как никто другой имела возможность в этом убедиться. Я знала его всего одну ночь, но стоило его руке оказаться на моей талии, как я почувствовала легкое головокружение. Это было так глупо, что я мысленно строго отчитала себя за такое проявление чувств.

Мы рука к руке сделали круг по залу и остановились друг против друга. Следом за нами шествовали еще не меньше двух десятков пар, но я понимала, что всеобщее внимание обращено именно на нас.

Я скромно молчала, как и подобало благовоспитанной даме (то-то папенька бы удивился!), и его величество начал разговор первым:
– Если бы я знал, какие красавицы находятся при дворе его величества, я бывал бы в Луизане чаще.

Кажется, он действительно меня не узнал. Он просто пригласил на танец женщину, которая разглядывала его слишком откровенно.

Я не осмелилась поднять на него взгляд, но что-то ответить было нужно, и я сказала:
– Признаться, я и сама бываю здесь не так часто.

Сказал и тут же прикусила язык. Я не должна была говорить об этом! Теперь он наверняка спросит, из какой провинции я прибыла, и если я назову Трези, а он поймёт, что это совсем рядом с Монреем...

Но следующая фигура предполагала временную смену партнеров, и мы обменялись ими с соседней парой. Когда же моя рука снова оказалась в руке его величества, я предпочла сменить тему разговора:
– Понравилась ли вам Луизана, ваше величество?

Он вежливо ответил:
– Да, она восхитительна. Хотя, скажу вам честно, я здесь еще мало что сумел посетить. И потому буду вам весьма признателен, ваша светлость, если вы не откажетесь показать мне этот город. Скажем, завтра после полудня?

Он задавал вопрос, изначально предполагая получить мое согласие, и я вспыхнула от возмущения.

– Простите, ваше величество, но я не думаю, что это возможно. Такая прогулка вызовет слишком много ненужных разговоров. Уверена, вы легко найдете другого сопровождающего.

Но он только беспечно улыбнулся:
– Если хотите, мы отправимся на эту прогулку инкогнито. Я надену широкополую шляпу, а вы – вуаль. И уверяю вас, такая поездка по центральным улицам города не причинит ни малейшего вреда вашей репутации.

Но я была намерена настоять на своем. Да, он король, но даже это не дает ему право на мое внимание. Я задумалась, подбирая нужные для отказа слова, а потом мой взгляд упал на его правую руку.

На его мизинце красовалось кольцо с изумрудом, которое накануне вечером я подарила мужчине, что заступился за нас с Мелани.

Но как же так? Его величество в холщовой одежде на темной улице! Вчера на нем была широкополая шляпа, к тому же, я пребывала в таком волнении, что даже не пыталась рассмотреть его лицо. Я приняла его за простого ремесленника и была искренне признательна ему за помощь.

Хотя теперь я поняла, где я слышала его голос совсем недавно. Нет, таких совпадений не бывает! Он уже второй раз защищал меня от врагов.

– К тому же, вы можете напустить на нас иллюзию, – тихо добавил он, – и тогда нас точно никто не узнает.

Теперь ответить ему отказом было уже не так просто. Он не узнал во мне Клементину, но не сомневался в том, что именно со мной он встретился вчера на улице, и мое нежелание отблагодарить его всего такой малостью, как совместная прогулка, было бы вопиюще невежливым.

Я покажу ему Набережную, несколько площадей и парков. Что может быть в этом дурного? Мы поговорим на нейтральные темы. Это всего лишь жест благодарности с моей стороны.

Хотя кого я пыталась обмануть? Мне самой отчаянно хотелось отправиться с ним на эту прогулку. Чтобы узнать его хоть немного получше. И чтобы понять, что он меня не узнал.

Я вернулась к Тэхену в самых противоречивых чувствах. Я испытывала одновременно и страх, и странное возбуждение.

– Вы с его величеством великолепно смотрелись, – отвесил мне комплимент Тэхен. – Надеюсь, тебе удалось намекнуть ему, какие восхитительные ткани производятся на наших мануфактурах? Да-да, я понимаю, что танец – это не лучшее время для деловых переговоров, но всё-таки...

– Я не хочу иметь никаких дел с камрийцами, – отчеканила я.

Но он не поверил.

– Ты шутишь, Лалиса? Ты только представь, какие возможности там открываются! Подожди, его величество сказал тебе что-то неприличное? Он чем-то обидел тебя?

Ноздри Кима воинственно затрепетали, и я поспешила его успокоить:
– Нет-нет, всё в порядке. Мне просто показалось, что его величество по-прежнему не заинтересован в сотрудничестве с эльзарийцами.

На сей раз маркиз рассмеялся:
– С эльзарийцами – возможно, а вот с эльзарийками...

Я незаметно хлопнула его веером по руке. Подобные шутки в приличном обществе недопустимы. А через несколько минут к нам присоединилась Мелани, и я с радостью отметила, что она испытывала от бала приятные чувства.

Для меня же танцы в этот вечер потеряли всякий интерес. Я могла думать только о прогулке, от которой не сумела отказаться. Два-три часа, проведенные наедине с мужчиной, который тебе небезразличен, – это целая вечность.

Я говорила себе, что должна держаться от него подальше, но он был красив, благороден (не каждый мужчина бросится на защиту незнакомой женщины на постоялом дворе или на грязной улице). И он был отцом моего ребенка. Не так уж мало причин, чтобы проявить к нему хотя бы симпатию.

***

Когда Джису доложила о приходе его сиятельства графа Изумрудного, я не сразу поняла, о ком шла речь. А едва поняла, рассмеялась. Его величество умел маскироваться.

Он приехал верхом, в элегантном, но отнюдь не роскошном наряде. Ничто в нём не выдавало представителя высшей знати.

От прогулки в карете я отказалась сразу. Оказаться вдвоем в закрытом пространстве было неприлично, а взять с собой горничную, не раскрыв инкогнито его величества, я не могла. К тому же, я была умелой наездницей, а на улице стояла чудесная погода. Я действительно надела шляпу с вуалью – и для того, чтобы не стать предметом сплетен, и для того, чтобы скрыть свои возможные эмоции от спутника.

– Прекрасно выглядите, ваша светлость! – улыбнулся его величество и протянул мне бархатную коробочку. – Надеюсь, вы не откажетесь принять мой скромный подарок.

Я открыла ее и вздрогнула – на подушечке лежал очень красивый браслет в виде змейки с глазами-сапфирами. Не было никаких сомнений, что вещь эта была старинной и очень дорогой. Думаю, щеки мои залились краской стыда. С чего его величество решил, что может делать мне подобные подарки?
Или это аванс за услуги, которые, быть может, он надеется от меня получить?

Я протянула коробочку обратно.
– Простите, ваше величество, но я не могу его принять.

Но он лишь отступил на шаг назад:
– Прошу вас, ваша светлость, не обижайте меня отказом. Я должен был бы вернуть вам ваше кольцо, которое вы дали мне на улице два дня назад. То кольцо в обмен за помощь мог принять простой мастеровой. Но дворянину это не пристало. Принимать вознаграждение за то, что я всего лишь поступил так, как должен был поступить мужчина, – это низко. А между тем, если вы не возражаете, я хотел бы оставить его себе. А это – браслет моей матери, который она носила еще до того, как стала королевой. Это – не золото, а покрытое позолотой серебро, так что его стоимость не столь высока, как вам могло показаться.

Но я понимала, что эта вещь значима для него, и была польщена тем, что он сделал мне именно этот подарок. К тому же, мне, как и ему самому, тоже хотелось оставить что-нибудь на память об этой встрече.

Мы начали прогулку с площади Победы. В центре нее стоял высокий монумент, посвященный случившейся несколько столетий победе Эльзарии в битве под Версеном. Венчавший его грифон некогда был из чистого золота, но во время Пятилетней войны он пошел на переплавку и был заменен фигурой из более дешевого металла.

А еще здесь было много красивых особняков, среди которых выделялся дворец герцога Лурье. Когда я назвала его, его величество полюбопытствовал:
– А правда ли, что дочь его светлости прочат в жены принцу Эмильену?

Я не так часто бывала в столице, чтобы быть в курсе светских сплетен. Но эти слухи дошли и до меня.

– Мадемуазель Лурье – очень милая девушка.

И я заметила, что его высочество сейчас стал чаще улыбаться, а из его окружения как-то быстро исчезли женщины, которые прежде добивались его внимания.

Чонгук слушал меня весьма заинтересованно, но я не намерена была более ничего говорить.

И не дождавшись других сведений, он заговорил сам:
– Мне кажется, подобная партия будет для его величества мезальянсом, а Эльзария сейчас не в том положении, чтобы упускать возможность поправить дела выгодным браком принца.

Я пожала плечами.

– Вам лучше об этом знать, ваше величество. Я всегда предпочитала держаться подальше от большой политики. Но я не уверена, что выгодная партия, заключенная в интересах страны, способна сделать его высочество хоть чуточку счастливее.

Я сказала это и тут же пожалела – мне прекрасно было известно, что брак Чонгука тоже был политическим. Правда, для него он оказался удачным, и все эльзарийцы, что посещали Камрию, отмечали, что королевская чета подает своим подданным пример самой искренней и преданной любви.

Отчего-то при этой мысли я испытала легкую горечь. Быть может, я немного завидовала королеве Лилиан, которая смогла завоевать сердце этого мужчины.
Но что толку было сожалеть о невозможном?

Я попыталась улыбнуться и продолжила рассказ:
– А вот этот фонтан был возведен нерийским архитектором доном Родригесом.
Посмотрите, как красиво струи воды переплетаются меж собой.

Его величество удивленно хмыкнул:
– Странно. Я уже не первый раз на этой площади, но только сейчас заметил этот фонтан.

А вот я как раз этому не удивилась. В целях экономии воду подавали в него только на несколько часов, да и то не каждый день.

Мы проезжали как раз неподалеку от того места, где два дня назад на нас с Мелли напали грабители, и я непроизвольно вздрогнула. Чонгук оказался достаточно внимателен для того, чтобы это заметить.

– Быть может, вы расскажете мне, ваша светлость, что привело вас тогда сюда в столь позднее время суток? Нет-нет, я не настаиваю на откровенности, но мне хотелось бы, чтобы впредь вы были осторожнее.

– Я пыталась купить чертеж станка для производства узорного шелка, – теперь в этом не было никакой тайны. – Этот станок позволил бы нашим мануфактурам производить ткани не хуже, чем те, что привозят с востока или из Эталии.

Кажется, его величество посмотрел на меня с уважением.

– Вы пытались купить чертеж у этих головорезов? Ночью? Без сопровождения слуг? О чём вы только думали, ваша светлость?

Мне было неприятно признаваться в своем безрассудстве, но было приятно его беспокойство обо мне.

– Разумеется, не у них. Мне обещала чертеж одна этальянка, с которой я веду дела уже давно. Мы договорились встретиться в доме, где она остановилась. Никогда прежде она не обманывала меня. Не знаю, почему на этот раз она решила силой отобрать у меня деньги, а не обменять на нужный мне товар. Я даже думаю, что, быть может, ее обманули саму.

Его величество тут же уточнил:
– На вас напали возле ее дома? Если так, то мы можем узнать о ней что-нибудь прямо сейчас.

Я испугалась:
– О, нет, ваше величество! Я ни за что не позволю вам рисковать собой по столь незначительному поводу. К тому же, ее наверняка уже нет в Луизане – она наверняка сбежала сразу же, как только нападение провалилось.

Он беспечно тряхнул головой:
– Тогда нам тем более не о чем беспокоиться, ваша светлость. Ну же, разве вам не свойственен некоторый авантюризм? Нет-нет, не отрицайте, я ни за что вам не поверю.

И он направил лошадь прямо по знакомой нам обоим улице. У него оказалась отличная память, и уже через пару минут мы стояли перед запертой дверью небольшого грязного домишки. На наш стук никто не ответил, но вместо того, чтобы развернуться и уехать, его величество обратился к стоявшему неподалеку зеленщику с лотком:
– Скажите, любезный, не знаете ли вы, кто сейчас живет в этом доме? Мы ищем одну даму, прибывшую из-за границы.

– Сеньориту Лоренцу, – прибавила я.

Зеленщик не выказал ни малейшего желания нам помочь, но я знала, что заставит ему стать разговорчивее. Медяков у меня с собой не оказалось, но серебряная монета, сверкнувшая у меня в руках, сработала еще лучше.

Мужчина нервно облизал пухлые губы и выдохнул:
– Да здесь она, сударыня. Как есть та, кого вы изволите искать. Живет одна. Не тутошняя. Только она вам нынче вряд ли откроет, потому как больная в постели лежит. Мой племянник ей нынче хлеб и молоко относил – говорит, бледная была и с трудом дошла до двери. Дом она сняла, вроде как, на неделю. А более я ничего и не знаю. Я – человек маленький, мне с чужестранками общаться ни к чему.

Он на лету подхватил брошенную мной монету и, поклонившись, метнулся в сторону ближайшего кабака.

А мы вернулись к закрытой двери.

– Она нам не откроет, – сказала я. – И не только потому, что больна. Думаю, она боится, что я стану ее искать.

– Вы можете обратиться к властям, – посоветовал Чонгук. – Они имеют право взломать эту дверь. При вашем положении в обществе в ваших словах никто не усомнится.

Но я не готова была к столь решительным действиям.

– Мне уже кажется, что у нее вовсе не было нужного мне чертежа. А если так, то что мне даст ее поимка?

– Но вы хотели бы узнать про чертеж доподлинно? – Чонгук посмотрел на меня как-то странно. – Если так, то я думаю, мы должны поговорить с этой Лоренцой.

Он только коснулся замка рукой, и дверь тут же распахнулась.

Я вздрогнула. Нет, не потому, что меня поразило его тайное магическое умение. Просто я слишком хорошо была знакома с этой магией. Она была и у моего Минхо.
Но поразмыслить об этом у меня не было возможности – за дверью мы обнаружили узкий темный коридор, который привел нас в небольшую каморку, воздух в которой был столь спёртым, что мне захотелось распахнуть окно.

На низкой кровати лежала Лоренца. Я привыкла видеть ее румяной и загорелой, и от того нынешняя бледность ее кожи вызвала во мне не жажду мщения, а жалость.

– Ваша светлость? – девушка с трудом приподняла голову и вперила в меня лихорадочный взгляд. – Я знала, что вы придете. Простите меня, ваша светлость, я не думала, что всё получится именно так. Я причинила вам зло, но пострадала и сама. Нет, я не жалуюсь, ваша светлость, я это заслужила. Хотя я говорила Винченцо, что это был дурной замысел. Поверьте – я пыталась его отговорить.

– Кто такой Винченцо? – холодно спросила я.

Она сглотнула слюну.

– Мой муж. Я вышла замуж два года назад. Тогда отец был еще жив, и нам хватало его заработка, чтобы вести дом и хозяйство.

А вот эта новость меня неприятно поразила.

– Значит ваш отец умер?

– Да, – кивнула она, – полгода назад. Он как раз рисовал тот чертеж, что я должна была отвезти вам, но он не успел его закончить. Когда у нас закончились деньги, Винченцо сказал, что мы наверняка сможем получить от вас деньги даже за кусочек рисунка. Сначала мы хотели всё честно вам рассказать – быть может, вы согласились бы заплатить нам что-нибудь даже при таком раскладе. Наверняка ваши мастера смогли бы добыть даже из части рисунка что-то полезное. Но потом Винченцо решил, что за такое вы дадите слишком мало, а вот за чертеж целиком...

– Так это ваш муж напал на ее светлость? – брови Чонгука сурово сошлись у переносицы.

А Лоренца торопливо замотала головой:
– Нет-нет, сударь, он для этого был слишком труслив. Он понимал, что ее светлость может прийти с охраной и не хотел рисковать понапрасну. Он разыскал здесь двух этальянцев, которых знал когда-то на родине, и нанял их для этого дела. Он оказался слишком глуп и не понял, что даже если бы они отобрали деньги у вас, то ни за что не отдали бы их нам. Мы наблюдали за всем из окна, и когда вы уехали в карете, ваша светлость, мы тоже бросились собираться – стало понятно, что вы вернетесь со своими слугами или с городской стражей. Но мы не успели сбежать – один из приятелей Винченцо вернулся раньше и стал требовать от нас плату за свои труды и за ранение товарища. У нас не было денег, но он нам не поверил и, разозлившись, пырнул меня ножом. А потом испугался и убежал. Я кое-как перевязала рану, но была слишком слаба, чтобы куда-то ехать. А Винченцо...

Она замолчала, с трудом сдерживая слёзы. Но я догадалась и сама:
– Он вас бросил, да?

Она кивнула и зарыдала:
– Ох, ваша светлость, я не знаю, что мне делать. Я знаю, что не имею права просить у вас помощи, но...

Я достала из шелковой сумочки пару серебряных монет:
– Надеюсь, этого хватит, чтобы вернуться в Эталию.

Она потянулась к стоявшему у окошка столу:
– Благодарю вас, ваша светлость. Вот, возьмите – мне это ни к чему, – она протянула мне тот самый клочок бумаги, что я уже видела несколько дней назад.

Я не отказалась. Не уверена, что месье Намджун что-то поймет из этого рисунка, но хотя бы попробовать это сделать стоит.

Мы вышли на улицу, и я с наслаждением
вдохнула свежий воздух. У меня уже не было настроения продолжать прогулку, и его величество это понял:
– Быть может, вы дадите мне надежду, что я смогу увидеть вас еще хотя бы раз до нашего отъезда из Луизаны? Прошу вас, Лалиса!

Он впервые назвал меня по имени, и я зарделась.

– Мы могли бы отправиться за город.
Кажется, неподалеку есть красивейший парк?

Он умел уговаривать. Я рассмеялась и кивнула. А почему бы и нет? Еще одна прогулка, прежде чем он вернется в Камрию, и мы снова расстанемся. Быть может, снова на десять лет. Слово «навсегда» я не решилась произнести даже в мыслях.

***

На аудиенцию к королеве меня пригласили неожиданно, и вторую прогулку с Чонгуком пришлось отложить. София Анорийская не любила шума, и в ее покоях не толпились придворные дамы.

Вот и сейчас она приняла меня в присутствии только одной своей фрейлины, да и ту отослала спустя пять минут после начала разговора – этого времени мне как раз хватило, чтобы должным образом засвидетельствовать свое почтение ее величеству.

Признаться, это приглашение сильно удивило меня, мне даже подумалось, что оно связано с моей недавней прогулкой в обществе зятя королевы. Конечно, мы пытались сохранить эту тайну, но я понимала, что кто-нибудь мог следить за его величеством или заметить нас случайно. Поэтому, когда ее величество сообщила мне, что она позвала меня, чтобы обсудить подарки для подданых ее дочери в Камрии, я вздохнула с облегчением.

– Мы с мужем подумали, что будет замечательно, если Лилиан привезет своим фрейлинам восхитительные шелка с ваших мануфактур, ваша светлость.

Я была польщена, но справедливости ради не смогла не заметить:
– О, ваше величество, благодарю вас за столь высокую оценку нашего труда, но всё-таки наши шелка еще далеки от идеала, им не сравниться с теми, что привозят с востока.

Но она лишь небрежно взмахнула рукой:
– Об этом не беспокойтесь, ваша светлость. В самой Камрии производство шелка отсутствует вовсе, и то, что привозят из-за границы, стоит огромных денег. И уверяю вас, что ваши ткани ничуть не менее красивы, чем те, что производят на востоке или в Эталии. Придворные дамы моей дочери будут счастливы получить такие подарки.

Я поклонилась. Такое признание было мне приятно, к тому же это откроет нам доступ на рынок Камрии. Хотя я понимала, что при нынешнем состоянии казны Эльзарии его величество не скоро заплатит мне за ту ткань, что королева Лилиан повезет в подарок своим подданым.

И ее величество как раз перешла к этой щекотливой теме:
– Мне очень неловко просить вас об этом, ваша светлость..., – она чуть помедлила, подбирая слова, – я понимаю, что королевский двор и так задолжал вам слишком много, но...

Она снова замолчала, и я сказала именно то, что требовалось в этой ситуации:
– О, не беспокойтесь, ваше величество, для меня будет честью порадовать ее величество. Но если позволите спросить...

– Да, да, конечно! – воскликнула королева. – Прошу вас, говорите!

Мне показалось, что после того, как основной вопрос был решен, ее величество почувствовала себя легче.

– Не сочтите за дерзость, ваше величество, но стоят ли придворные королевы Лилиан того, чтобы делать им столь ценные подарки? Его величество и без того потратил огромные средства на приём камрийской делегации. Каждый день даются балы во дворце, театральные представления и фейерверки на площадях.

Я не боялась говорить об этом с королевой – она была весьма проста в общении. К тому же, я знала, что в этом вопросе найду у нее поддержку. И я не ошиблась.

– Если бы вы знали, ваша светлость, сколько раз я сама говорила об этом мужу, – она издала тяжкий вздох. – За неделю на увеселительные мероприятия мы потратили уже больше того, что обычно тратили за целый сезон. И я, признаться, сама уже предпочла бы провести хоть один вечер в тишине и спокойствии. Но его величеству так хочется, чтобы наш зять был впечатлен! Хотя кого мы пытаемся обмануть? Уверена, Чонгук прекрасно знает, насколько плохо у нас с финансами. Но давайте будем снисходительны к его величеству, ваша светлость!

– Разумеется, ваше величество! – я поклонилась.

Аудиенция была окончена, и выйдя из дворца, я решила прогуляться по прекрасному королевскому саду. Я слишком волновалась перед разговором с королевой, и теперь мне нужно было собраться с мыслями.

Маркиз Намюр будет доволен таким поворотом дела. Быть может, он даже найдет возможность договориться о поставках наших тканей в Камрию еще до отъезда их делегации из Луизаны. Для себя же я решила, что не стану заниматься этим вопросом, какие бы выгоды он ни сулил. Я не хотела, чтобы Чонгук думал, что я встречалась с ним из корыстных побуждений.

Я даже самой себе не могла объяснить, зачем мне нужны были эти встречи. Они приятно щекотали нервы и пробуждали во мне какие-то странные чувства, о существовании которых я и не подозревала. Ни один мужчина не вызывал у меня такого интереса, как Чонгук. И хотя я понимала, что у наших отношений нет будущего, я радовалась хотя бы тому, что у них есть настоящее.

Нет, я не была намерена заводить с ним любовную интрижку (да он, к его чести, и не делал к этому никаких шагов), но даже просто разговаривать с ним было таким наслаждением!

Мы должны встретиться с ним в два часа пополудни, и я уже жила предвкушением этой встречи. Я собиралась показать ему тот парк, что любила в Луизане больше всего – он был не таким ухоженным, как остальные парки столицы, но в нём была диковатая первозданная красота.

Светило солнце, на ветвях яблонь и вишен в королевском саду пели птицы, и я решила немного посидеть в маленькой уютной беседке, увитой плющом, находившейся чуть в стороне от центральных дорожек. Впрочем, в выбранное для аудиенции королевой столь раннее утро в саду и так почти никого не было – придворные отсыпались после вечерних и ночных увеселительных мероприятий.

Я дошла до беседки, почти не замочив шелковые туфельки в еще не высохшей на траве утренней росе, и только тут услышала чей-то плач. Он доносился как раз из беседки, и я сначала повернула назад. Навязывать свое общество кому-то, кто явно хотел выплакаться в одиночестве, было неприличным.

Но плач был таким тихим и одновременно тоскливым, что я всё-таки остановилась. Быть может, кому-то требовалась помощь, а иногда рассказать о своем горе постороннему человеку бывает проще, чем самым близким людям.

Для начала я лишь осторожно обозначила свое присутствие – наступила на лежавшую на дорожке веточку, и та хрустнула у меня под ногами. Я услышала, как кто-то в беседке сдавленно охнул и почти почувствовала, как он (или она?) испуганно замер. Я была уверена, что это – женщина, вот только не знала, захочет ли она, чтобы я потревожила ее.

Прошло несколько мгновений, в течение которых тишину нарушало только пение птиц, и я поняла, что должна удалиться. Но как только я сделала шаг в сторону дворца, из беседки раздалось тихое:
– Прошу вас, не уходите! Мне просто необходимо с вами поговорить!

Я вернулась. На деревянной скамейке в беседке сидела женщина – лицо ее было заплаканным, глаза покрасневшими, и я не сразу узнала в ней королеву Лилиан.

– Ваше величество! – я почтительно замерла на пороге.

Я была представлена ей на недавнем балу, но всё наше знакомство свелось лишь к обмену церемонными приветствиями. Я даже не была уверена, что она запомнила мое имя.

– Ваша светлость, вас послала ко мне сама судьба, – тихо сказала ее величество, и я похолодела.

Она знала, кто я такая! Она плакала! И она хотела со мной поговорить!

Что я могла подумать в этой ситуации? Что ей доложили о нашей с Чонгуком прогулке, и она подозревала мужа в неверности!

Я сделала шаг вперед и поклонилась:
– Я к вашим услугам, ваше величество!

С ее позволения я села на ту же скамью чуть в стороне от самой королевы. Она долго не решалась начать разговор, и я ее не торопила. Я боялась того, что ее величество могла мне сказать.

Но первые же ее слова заставили меня изумиться.

– Я хотела бы быть похожей на вас, ваша светлость! – сказала она, поднеся к лицу расшитый серебряными нитями платочек. –Матушка рассказала мне, что вы смогли найти в себе силы и из владелицы одной маленькой и бедной мануфактуры стали богатейшей женщиной Эльзарии. Нет, не подумайте, я завидую не вашему богатству – в этом у меня нет недостатка. Но я хотела бы быть такой же отважной и решительной, как вы. У меня никогда не хватало смелости настоять на своем. Я всегда плыла по течению.

Я смогла дышать чуть свободнее. Кажется, речь пойдет не о нас с Чонгуком.

– О, ваше величество, – решилась я произнести несколько слов, – уверена, что вы наговариваете на себя. Все ваши подданые отзываются о вас как о мудрой и доброй королеве.

Она улыбнулась, но улыбка вышла невеселой.

– Они всего лишь пытаются мне польстить, ваша светлость. И у меня – куча советников, которые подсказывают мне, как я должна поступить в том или ином случае. Какое платье надеть на бал, какие слова сказать жене посла, кому улыбнуться, а от кого отвернуться. Я уже разучилась принимать решения самостоятельно. Вернее, не так – я никогда этого не умела. Сначала я была послушной дочерью, потом – послушной женой. Нет-нет, я – счастливая женщина, у меня – прекрасные муж и сын. Но иногда мне хочется просто побыть самой собой.

Из ее глаз снова покатились слёзы, и я тактично отвернулась, давая ей их унять. Но после долгого молчания я всё-таки спросила:
– Что-то случилось, ваше величество?

И снова – продолжительная тишина.
– Сегодня я не смогла помочь одному человеку, ваша светлость. Очень важному для меня человеку, которому сейчас особенно нужна моя помощь. Вы будете удивлены, но иногда даже власти королевы бывает недостаточно, чтобы сделать что-то полезное. И как раз здесь, на родине, я снова ощутила свою слабость.

Я понимала, что это – что-то личное для нее, возможно, что-то такое, о чём она не решится рассказать.

– Быть может, ему сможет помочь кто-то другой, ваше величество? Если это могу сделать я, то вы можете довериться мне. Я обещаю вам, что за пределы этой беседки ваша тайна не выйдет.

На самом деле я предпочла бы обойтись без ее секретов. Сегодня она откроется мне, а завтра пожалеет о своей откровенности и возненавидит меня за то, что я невольно стала ее наперсницей.

– Я отчего-то не сомневаюсь, ваша светлость, что могу вам доверять, – тихо сказала королева. – Так получилось, что у меня никогда не было близкой подруги, а я всегда об этом мечтала. В юности я могла поделиться чем-то сокровенным только с матушкой, да и то не всегда. Сейчас же я могу довериться только мужу – но стараюсь не беспокоить его по пустякам.

Она заговорила о Чонгуке, и я ощутила что-то весьма похожее на ревность. Как глупо! Это – ее муж!

– Иногда я чувствую себя птицей в клетке. Нет, я люблю своего мужа, но я прекрасно понимаю, что мы с ним связаны не столько чувствами, сколько долгом. Мне с детства внушали, что обязанность принцессы – своим замужеством помочь семье и стране. А любовь – не для королев. И я не спорила с этим, пока...

Она не договорила и снова всхлипнула.

Я уже начала догадываться, о чём она хотела мне рассказать. Должно быть, до брака она была влюблена в кого-то, кого встретила снова, вернувшись на родину. Былые чувства напомнили о себе.

О, я понимала ее как никто другой. Но я хотя бы не была королевой, и мне не нужно было каждый день соблюдать политес. Я могла позволить себе поступать по своему разумению.

Я только подумала об этом, как сразу же вынуждена была признать, что я тоже отнюдь не свободна в своих поступках. Мне хотелось бы быть с Чонгуком, признаться ему, что у него есть еще один сын. Но это было невозможно. Я никогда не скажу ему о Минхо.
Я тряхнула головой, отгоняя невеселые мысли.

– Вы были влюблены в другого человека?

Ее величество вздрогнула, а потом несмело кивнула.

– Вы осуждаете меня за это, ваша светлость?

Я торопливо воскликнула:
– О нет, ваше величество! Как я посмела бы вас осуждать?

– Я влюбилась в самого смелого человека Эльзарии, – а вот на сей раз улыбка на ее губах была светлой. – Тогда шла война, а он участвовал в самых важных и кровопролитных битвах. Он так отчаянно бросался в бой, что я сходила с ума от беспокойства. Он был одним из самых молодых, но при этом самых мудрых наших военачальников, – тут она остановилась на секунду, но продолжила: – Впрочем, раз уж я решилась на откровенность, то могу назвать и его имя – герцог Дюплесси.

При этих словах я посмотрела на нее с пониманием. Леонард Дюплесси был национальным героем Эльзарии – его имя с уважением произносил каждый солдат, вернувшийся с Пятилетней войны. Он был храбр как лев и при этом скромен. У него было столько заслуг перед страной, что он мог претендовать на пост военного министра, но вместо этого после подписания мирного договора удалился в дальний гарнизон и почти не бывал при дворе.

– Мой отец знал о наших чувствах, и мы надеялись, что он разрешит нам пожениться. Род Дюплесси достаточно древний и знатный, и брак с Леонардом не стал бы мезальянсом даже для принцессы королевской крови. За Леонарда стояла вся армия, и отец был к нему благосклонен. Но всё переменилось, когда заговорили о подписании мирного договора. Война заканчивалась, и поддержка генерала папеньке уже была не нужна. А союз с Камрией оказался важнее счастья принцессы. Я пыталась протестовать, но меня никто не стал слушать. Леонарда отправили в далекий горный гарнизон, запретив ему возвращаться в столицу – такой была награда за его доблесть. А я... Я проявила слабость. Мне говорили о долге перед страной, о том, что наш с Чонгуком брак станет гарантией мира. И я сдалась.

Я почти шепотом спросила:
– Вы виделись с герцогом Дюплесси после того?

Ее величество сглотнула слёзы и покачала головой:
– Нет, ни разу. Я старалась даже не думать о нём. У меня появились обязательства перед супругом, и я никогда не предала бы Чонгука. Хотя перед отъездом в Камрию я пыталась уговорить отца разрешить Леонарду вернуться ко двору – ведь я уезжала из Луизаны, и его появление здесь уже не могло причинить вреда. К тому же, как настоящий дворянин, он никогда не пошел бы против моего решения. Но отец не пожелал его возвращения, и его светлость до сих пор прозябает на границе. А до недавнего времени я по наивности полагала, что таково желание и самого Леонарда – он разочаровался в короле и чурался высшего общества. Но вчера мне тайно передали записку его матери. Оказалось, что она тяжело больна и очень хочет повидать сына и даже обращалась с этой просьбой к королю. Но мой отец не разрешил ему появляться здесь до тех пор, пока мы с мужем не вернемся в Камрию. А его матушке с каждым днем становится всё хуже и хуже.

Я даже не знала, что сказать. И потому промолчала.

– Я пыталась убедить отца, что приезд герцога в столицу никак не скажется на наших с Чонгуком отношениях. Леонард приедет, чтобы повидать мать, а не меня. Наши чувства давно уже не те, что прежде, и не дать ему возможности повидаться с больной матерью – слишком жестоко. Он столько сделал для Эльзарии и так мало за это получил. Его единственное преступление – что он посмел влюбиться в принцессу. Но это – дело прошлого. Наверняка, сейчас он уже ненавидит меня.

Эти слова она произнесла с такой болью, что я невольно потянулась к ее руке. Она благодарно ухватилась за мою ладонь.

– Теперь вы сами видите, ваша светлость, сколь я слаба и труслива. Я не забываю о долге перед страной, но разве мы хоть иногда не должны думать не о стране, а о человеке? Я не могу помочь ни Леонарду, ни собственному брату. Да-да, боюсь, что Эмильен тоже станет жертвой политических игр. Я слышала, что при дворе уже говорят об их взаимном влечении с мадемуазель Лурье. Так вот – это правда. Мой брат влюблен и влюблен искренне. Я никогда не видела его таким прежде. Я даже думала, что он не может быть таким. И снова мой отец вроде бы молчаливо одобряет этот брак, но я не сомневаюсь – если ему удастся договориться с королем Нерии и получить его согласия на союз Эмильена с принцессой Констанс, то мадемуазель Лурье тут же будет отправлена в отставку. И хотя сам герцог Лурье – ужасный человек, и я никогда не испытывала к нему симпатии, я вижу, что его дочь – славная девушка, и мне хотелось бы, чтобы они с моим братом были счастливы.

Неподалеку раздались чьи-то голоса, и королева замолчала, пытаясь привести себя в порядок. Когда мы вышли из беседки, ее величество уже улыбалась, и только покрасневшие глаза выдавали ее подлинное состояние.

– Вы же не предадите меня, Лалиса, правда?

Она смотрела на меня с такой надеждой, что я поспешила заверить:
– Разумеется, нет, ваше величество!

И это «нет» относилось не только к тому, о чём мы говорили.

***

Когда Джису сообщила о приходе графа Изумрудного, моим первым побуждением было попросить ее передать ему, что я не принимаю. После разговора с его женой я не знала, как мне с ним теперь общаться.

Мне было жаль их обоих. Быть связанными династическим браком, умело разыгрывая роль любящих супругов – довольно непросто. Хотя, возможно, на самом деле всё было не так. Наверно, мне всего лишь хотелось так думать – что только долг перед страной заставляет Чонгука быть с Лилиан. Это тешило мое самолюбие. Хотя какая мне разница, что их связывало на самом деле? Важно, что эта связь была сильна.

– Что передать его сиятельству, ваша светлость? – напомнила о себе горничная. – Что вы не принимаете сегодня?

Джису всегда прекрасно меня понимала.
Это было самым простым решением. Не встречаться с его величеством, а может быть, даже уехать из столицы, не дожидаясь отъезда камрийцев. Да, и Эльзар Восьмой, и королева София будут этим недовольны, но они не в том положении, чтобы меня упрекать. А ткани для подарков я просто пришлю во дворец.

Да, я подведу Тэхена, но если он постарается, то и сам сможет свести с кем-то из гостей полезное знакомство.

Наверно, будет расстроен и Чонгук. Быть может, в его сердце всё-таки есть частичка теплого чувства ко мне. Но он вернется домой и забудет о взбалмошной герцогине, которая исчезла без объяснения причин.

Такое расставание даст мне возможность в мыслях придумывать любой финал нашей с ним невозможной любви. Мне будет приятно сочинять те слова, что он мог бы сказать мне на этой нашей встрече. Я непременно постараюсь убедить себя, что он решился бы на признание в своих чувствах, а я напомнила бы ему о его долге и перед страной, и перед супругой. А потом мы долго плакали бы, обнявшись, и расстались бы, пообещав любить друг друга всегда.

Тут я не выдержала и фыркнула. Всё это походило на роман, который недавно Мелани читала вслух. И над которым я втихомолку смеялась.

Нет уж, трусихой я никогда не была. И лишать себя возможности еще хотя бы раз поговорить с человеком, с которым (хоть он этого и не знал) нас связывало так много, было глупо.

Я привела себя в порядок и спустилась в гостиную.

– Счастлив видеть вас, ваша светлость! – он поцеловал мою руку, и я, как и всегда в его присутствии, ощутила волнение. – Сегодня прекрасная погода для прогулки.

Мне хотелось быть рядом с ним, но я заставила себя отойти к окну.

– Да, ваше величество. Но простите меня, вынуждена сказать, что прогулка не состоится.

Я заметила, что он вздрогнул.

– Королева София просила меня привезти во дворец образцы тканей нашей мануфактуры, и я не могла ей отказать.

– Тогда, быть может, завтра утром? – он сделал шаг в мою сторону, а я на такой же шаг отступила.

– Нет, ваше величество, завтра я тоже буду занята, – каждое слово давалось мне с большим трудом.

Но я знала, что это правильно. Быть его женой я не могу, а стать его любовницей было бы унизительным. И если бы он сделал мне подобное предложение, это разрушило бы мои чувства к нему. И я всеми силами пыталась этого избежать.

– Что-то случилось, Лалиса? – он всё-таки подошел ко мне вплотную, взял за руку, и я ее не отняла. – Прошу вас, скажите!

Я замотала головой, боясь, что не смогу сдержать слёз, и они ответят на его вопрос куда откровеннее, чем я сама.
Он не имел права ни о чём меня спрашивать. Даже несмотря на то, что был королем.

В дверь постучали, и я отшатнулась от его величества. А вот он, к его чести, продолжал стоять на том же месте.

– Ваша светлость, – в дверь заглянула няня Минхо, – ваш сын спрашивает, можно ли ему сегодня покататься на пони? Его светлость примерно вёл себя всё утро, и учитель фехтования им весьма доволен.

Я не успела ответить, как Чонгук спросил:
– Так ваш сын уже фехтует? Я бы хотел на него посмотреть. Я с удовольствием показал бы ему несколько отличных приемов, о которых знает не каждый фехтовальщик.

Я сглотнула подступивший к горлу комок и с трудом подобрала слова для ответа:
– О, он еще только начал этому учиться.

– Если хотите, мы можем взять на прогулку и его светлость, – предложил он. – Думаю, мальчику будет полезно выехать за город.

Неужели, чтобы провести со мной несколько часов, он готов был пойти даже на это?

Чувство радости и материнской гордости боролись во мне со страхом. Я не могла позволить им увидеться. Не знаю, почему, но я была уверена, что если Чонгук увидит Минхо, то что-то непременно случится.

– А еще его светлость опять открыл дверь в комнату со старинным оружием, – пожаловалась няня. – Не представляю, как он это сделал – я не давала ему ключа.

У меня помутилось в глазах. И боюсь, я ответила слишком резко:
– Ступайте, Анаис! Да, его светлость может покататься на пони – но только в нашем парке.

– Простите, ваша светлость, – смутилась она и выскользнула из комнаты.

К счастью, Чонгук не обратил на ее слова о ключе особого внимания.

– Сколько лет вашему сыну, Лалиса?

Мы ступали на тонкий лёд, и я ответила не сразу.

– Почти десять, ваше величество.

– Столько же, сколько и моему. Правда, Эдмон не испытывает влечения ни к верховой езде, ни к шпагам, – он сказал это с заметным сожалением. – Но вернемся к нашему разговору, ваша светлость. Мне показалось, или вы действительно начинаете избегать моего общества? Надеюсь, не мое поведение тому причиной?

В его темных глазах плескалась грусть. На сей раз он не сделал попытки подойти ко мне, и мы разговаривали на расстоянии.

– Разумеется, нет, ваше величество. Ваше поведение безупречно, – я отметила, что при этих словах он усмехнулся. – Но мне не хотелось бы ставить под сомнение ни свою, ни вашу репутацию. Мы не можем позволить себе, чтобы во время прогулки нас кто-то увидел, – это прозвучало двусмысленно, и я поспешила добавить: – я хотела сказать, что мы должны думать не только о себе...

– Я понимаю, Лалиса, – перебил он. – Простите, если мое внимание к вам чем-то вам повредило. У меня не было ни малейшего намерения вас оскорбить. И прошу вас, не думайте, что с моей стороны это было чем-то недостойным.

Он говорил с горечью, и я не выдержала и сама подошла к нему ближе.

– О нет, ваше величество, я не это имела в виду! Вы всегда вели себя как подобает настоящему дворянину, и каждую нашу встречу я вспоминаю с теплотой и благодарностью. Но...

Он снова взял меня за руку, притянул к себе. Я чувствовала его дыхание на своей щеке и не пыталась отстраниться.

– Я не свободен, Лалиса, и это не дает мне права говорить вам о своих чувствах. Но если бы я мог, я признался бы вам, что никогда и ни к кому я не испытывал ничего подобного. Ах, если бы я мог...

Сдерживая слёзы, я закрыла глаза и через секунду почувствовала его губы на своих губах. Это был такой сладкий и одновременно такой солёный поцелуй.

В нём не было ничего от тех поцелуев десятилетней давности, потому что я сама уже была не той. Не девчонкой, а женщиной. Женщиной, которая хотела любить и быть любимой. И от невозможности этой любви я приходила в отчаяние.

Когда наши губы, наконец, разомкнулись, мне казалось, я не могла дышать. Я боялась посмотреть на Чонгука. Молчание затянулось, и я нарушила его первой.

– Вам нужно идти, ваше величество.

Он отступил на шаг и поклонился. Его глаза тоже блестели.

***

Я отобрала лучшие ткани, которые только смогла найти в лавках наших луизанских мануфактур. Маркиз Тэхен помогал мне с большим воодушевлением.

– Надеюсь, это откроет нам двери на камрийские рынки, – промурлыкал он, добавляя к рулонам шелка еще и льняную ткань. – Как ты думаешь, Лалиса, если я намекну министру торговли, который прибыл в составе их делегации, что мы заинтересованы в сотрудничестве, это будет не слишком навязчиво? Мы могли бы поехать в Камрию вместе с ними.

Я позволяла ему болтать о чём угодно, но на в ответ на эти слова покачала головой:
– Вся торговля с Камрией будет полностью на тебе. Я одобрю любое твое решение. И я давно уже хотела тебе сказать, что намерена меньше времени уделять мануфактурам и больше – сыну. Прости, но он скоро станет совсем взрослым, а я почти не вижу его.

Он посмотрел на меня так пристально, что я смутилась.

– Тебе нужно завести возлюбленного, Лалиса. Твое нежелание снова выходить замуж я вполне могу понять, но я говорю об отношениях без обязательств. Короткие романы весьма бодрят и оставляют приятное послевкусие.

Я не стала даже отшучиваться. Его легкомысленное отношение к любви было мне хорошо известно.

Я привезла во дворец несколько десятков рулонов шелка и льна. Наши льняные ткани были почти совершенством (не случайно мы поставляли их даже в Эталию), а вот шелковые еще можно было улучшить. Месье Намджун уже взялся за постройку станка по кусочку рисунка, что дала мне Лоренца, и я надеялась, что он сумеет понять мысль этальянского мастера.

– Они восхитительны! – королева София провела рукой по гладкой поверхности верхнего рулона и одарила меня благожелательной улыбкой. – Не сомневаюсь, камрийские дамы будут счастливы. Я уже велела позвать мою дочь, чтобы она тоже на них полюбовалась.

Ее величество удалилась, а ей на смену пришла королева Лилиан. От нее я получила новую порцию восторгов. И хотя я понимала, что дареному коню в зубы не смотрят, и они похвалили бы любую ткань, что я привезла, мне было приятно.

– У нас в Камрии много превосходных товаров местного производства – из металла, стекла, кожи. Но у нас почти нет плодородных земель, на которых можно было бы выращивать лён.

Она говорила об этом с сожалением, и мне захотелось ее подбодрить:
– Зато, говорят, у вас много гор с залежами драгоценных камней и золота.

– Да, вы правы, ваша светлость, – улыбнулась она. – Вы бывали когда-нибудь в Камрии? Нет? Вы непременно должны к нам приехать! Я буду очень рада! Я слышала, у вас есть сын примерно того же возраста, что и наш Эдмон. Мы пробудем в Луизане еще несколько дней, я буду счастлива, если вы в следующий раз приедете во дворец вместе с ним. Эдмон не очень общителен, а я так хотела бы, чтобы у него появились друзья. Мы могли бы устроить для детей маленький праздник. Я велю поварам приготовить много сладостей.

Я посмотрела на нее с подозрением. Но нет – кажется, она говорила искренне. Она на самом деле хотела обрести во мне подругу. Глупейшая ситуация! Нет, я отнюдь не испытывала к королеве неприязни – напротив, по-человечески она нравилась мне, и мне было ее немного жаль, но заводить с ней дружбу и, тем более, знакомить наших детей я была не намерена.

Я испытала облегчение, когда ее величество отвлекла пришедшая камеристка. Отошла к окну, давая им возможность поговорить, и попыталась привести в порядок свои мысли.

Но возглас отчаяния, сорвавшийся с уст королевы, заставил меня посмотреть на нее. Лилиан сильно побледнела, и я поняла, что служанка принесла не очень хорошую весть.

– Ваше величество, что-то случилось?

– О, ваша светлость, я пока не уверена в этом.
Эжени только что услышала, как мадемуазель Лурье сообщили, что мой брат ждет ее в беседке фей на Лебяжьем пруду. Это место находится в самом дальнем конце дворцового парка, там обычно уединяются влюбленные, которые не хотят, чтобы их кто-то увидел.

Я нашла это вполне романтичным и не поняла, почему ее величество это так взволновало. Совсем недавно она говорила, что ей нравится Эдит Лурье, и она будет рада, если та станет женой принца Эмильена.

– Ах, ваша светлость, всё дело в том, что моего брата сейчас нет во дворце! Он уехал в наше загородное имение, чтобы привезти мне оттуда шкатулку с драгоценностями, которые я носила в юности и которые хотела бы забрать с собой в Камрию. И раз Эмильен сейчас не здесь, то...

– То кто-то другой позвал мадемуазель Лурье в беседку, – продолжила я ее мысль, – чтобы ее скомпрометировать.

– Боюсь, что так! – королева вцепилась в подлокотник кресла так, что костяшки ее пальцев стали белыми. – Если Эдит застанут в беседке с мужчиной, это нанесет непоправимый ущерб ее репутации, и отец никогда не позволит Эмильену на ней жениться.

Она сходила с ума от беспокойства, но ничего не предпринимала. Она по-прежнему сидела в кресле и, кажется, собиралась расплакаться.

– Ваше величество, мы должны немедленно отправиться туда!

В ее взгляде отразилось страдание.

– Я не могу, ваша светлость! Ах, вы не понимаете, это – большая политика и даже ради счастья брата я не решусь в нее вмешаться!

Я ничего не понимала. Она – королева! Одного ее появления в беседке будет достаточно, чтобы уберечь Эдит Лурье от необоснованных обвинений. Так почему же она медлит?

– Вы боитесь за свою репутацию, ваше величество? – предположила я. – Но мы же отправимся туда вдвоем, и там будет мадемуазель Лурье. Не думаю, что ваш супруг подумает, что вы пошли на свидание в столь многочисленном сопровождении.

Она всхлипнула:
– Нет, ваша светлость, дело вовсе не в этом. Боюсь, что именно мой супруг мог приложить к этому руку. Вы удивлены? Герцог Лурье десять лет назад был одним из самых яростных противников заключения мира с Камрией, и эти воинственные настроения остались у него до сих пор. Он не теряет надежды вернуть Эльзарии Анжерон, Тильзир и Монглод, и если мой брат женится на Эдит, то влияние его светлости при дворе только усилится. Этот брак не в интересах Камрии, и если я вмешаюсь сейчас, мой муж не простит мне этого.

Она взывала к моему сочувствию, но ее бездействие вызвало у меня лишь раздражение.

– Подумайте о бедной девушке, ваше величество! Ее скомпрометируют, обесчестят в глазах всего двора. Что ей после этого останется делать? Утопиться в том самом пруду?

– О, нет! – испуганно возразила королева. – Уверена, что Чонгук подумал об этом. И человек, в связи с которым обвинят мадемуазель Лурье, будет обязан на ней жениться.

Я заскрежетала зубами. Только недавно она со слезами на глазах рассказывала мне о том, что такое брак без любви, а теперь того же желает ни в чём не повинной девушке и даже собственному брату!

Она была королевой, и я не могла высказать ей то, что я думаю о ней. Но я-то королевой не была, и я могла позволить себе действовать так, как подсказывала мне совесть.

Я никогда не была в той беседке, но знала, где находится Лебяжий пруд. Я не была уверена, что смогу добраться туда раньше, чем те, кто был замешан в этой бесчестной истории, но я собиралась хотя бы попытаться это сделать.
Наверняка Эдит Лурье не бросилась в парк, как только ей сообщили о приглашении принца. Ей сообщили об этом шепотом, и она понимала, что эта встреча с Эмильеном для всех прочих должна была оставаться тайной. А значит, она должна была как минимум подготовить пути для отхода. Обменяться несколькими фразами с дамами, которые находились в той же гостиной, заявить о своем желании подышать свежим воздухом, гуляя в парке. В се это должно было занять хотя бы несколько минут.

И чтобы не привлекать внимания, по парку она должна была идти медленно, я же могла позволить себе чуть более быстрый шаг.
Я не знала, что я скажу или сделаю, когда окажусь в беседке. И я отнюдь не была подругой мадемуазель Лурье – возможно, она сама посчитает мое вмешательство недопустимым. Но я решила действовать по ситуации. В конце концов, я тоже могла прийти туда просто на свидание. Если мадемуазель Лурье не будет нуждаться в моей помощи, то я извинюсь и удалюсь.

Вряд ли уличать Эдит в дурном поведении был намерен сам Чонгук (я до сих пор не могла поверить, что он мог придумать столь ужасный план) – нет, им нужны были свидетели из числа здешних сановников и придворных дам. А тех еще нужно было каким-то образом привести в эту часть парка, не вызвав подозрений. Всё это требовало времени.

Уже сворачивая к Лебяжьему пруду, я заметила, как от дворца в эту же сторону направляются несколько дам и кавалеров. Уверена, именно им была отведена роль тех, кто уличит мадемуазель Лурье в прелюбодеянии.

Издалека беседка казалась тихой и пустой, но приблизившись к ней, я услышала голоса. Женский поначалу был слишком тих, чтобы я могла разобрать слова, а вот мужчина говорил громче.

– Вы можете доверять мне, мадемуазель! Я очарован вами с первой нашей встречи! Я не могу представить, что уеду из Луизаны и никогда более не увижу вас.

Находившаяся в беседке девушка вскрикнула, и я ускорила шаг.

– Прошу вас, сударь, я не имею права вас даже слушать. Я уже сказала вам, что мои чувства принадлежат другому, и я не могу ответить на ваши. Я признательна вам за ту честь, что вы оказали мне своим предложением, но...

Мужчина не дал ей договорить:
– Кто он, мой соперник? Поверьте, ни с кем вы не будете столь счастливы, как со мной.

Процессия дам и кавалеров вот-вот уже должна была вывернуть из-за поворота, и медлить дальше было нельзя. Я кашлянула, обозначая свое присутствие, и девушка вскрикнула еще раз.

Я наплевала на церемонии и юркнула в беседку. Там царил полумрак, и я не сразу разглядела тех двоих, кого я так смутила. Эдит Лурье узнала меня первой.

– О, ваша светлость! – простонала она. – Прошу вас, не подумайте, что...

А вот ее собеседник был не напуган, а удивлен. Конечно, он ожидал, что их застанут здесь совсем другие люди. Он был довольно молод и, кажется, красив – даже я вполне поверила бы, что такой мог вскружить голову наивной девушке настолько, что она уступила бы его настойчивости.

– Герцог Тома к вашим услугам, сударыня! – отрапортовал он. – И мы с мадемуазель будем весьма признательны, если вы позволите нам остаться наедине.

– О, нет, нет! – воскликнула девушка. – Поверьте, я не желаю этого, ваша светлость!

Она вцепилась мне в руку, словно боялась, что я послушаюсь герцога и уйду.

Она не была в числе первых красавиц двора, хотя я не раз слышала отзывы о ее уме и доброте – но вряд ли у прибывшего из Камрии герцога было время, чтобы оценить именно эти ее качества. Худенькая, светловолосая – в беседке фей она сама казалась феей.

– Боюсь, ваша светлость, вам не позволят остаться в уединении, – усмехнулась я, обращаясь к герцогу. – Впрочем, я думаю, вам и без меня это прекрасно известно. Целая группа придворных будут здесь через несколько минут. И я не уверена, что их интересуют лебеди в пруду.

Девушка охнула и без сил опустилась на лавку. Но у меня не было сейчас времени ее утешать. Мне уже видны были неторопливо идущие к пруду дамы и кавалеры, а беседка стояла на самом берегу, и вокруг не было ни кустов, ни деревьев, и выскользнуть из нее, не будучи замеченным, уже не представлялось возможным.

– Послушайте, ваша светлость! Не знаю, какую цель вы преследовали, обманом вызывая сюда мадемуазель Лурье, но как бы там ни было, если ее застанут в вашем обществе, ее репутация будет погублена. Я надеюсь, у вас достанет благородства, чтобы хотя бы попытаться спасти ее честь. Эта девушка слишком молода и чиста для того, чтобы быть замешанной в ваших играх.

Я не видела, покраснел ли он, но голова его с каждым моим словом опускалась всё ниже и ниже. Быть может, он и сам был не рад участвовать в этом представлении.

Он тоже посмотрел наружу и признал:
– Я уже не сумею удалиться отсюда незаметно. Но в задней стене беседки есть прикрытое плющом отверстие (должно быть, кто-то уже выбирался через него), а в пруду – густые камыши.

Я впервые посмотрела на него почти с уважением:
– Вы собираетесь сидеть в холодной воде, пока эти вельможи будут находиться у беседки?

Он усмехнулся:
– Надеюсь, сударыня, что вы сумеете увести их отсюда раньше, чем я успею замерзнуть.

Я кивнула. Он повернулся в сторону Эдит, слушавшей нас в испуганном молчании.

– Простите меня, мадемуазель. Я сам не прощу себе, если вы пострадаете из-за моего легкомыслия.

Он вылез из беседки не без труда, и через секунду я услышала тихий всплеск воды. Я привела в порядок плющ на стене, надеясь, что он догадался сделать то же самое снаружи.

Через пару минут к беседке подошли придворные, среди которых я узнала старого и не слишком умного министра королевского двора – похоже, именно он должен был стать главным свидетелем. Было еще несколько пышно разодетых дам и кавалеров более низкого ранга. Кто из них был в сговоре с герцогом Тома, я не знала, да и не хотела этого знать.

– Ах, Эдит, вам стоит больше бывать на солнце! – громко сказала я. – Вашей прелестной коже вовсе не помешает легкий загар. Если вы приедете ко мне в Трези, я обещаю вам восхитительные прогулки в горах! В Луизане воздух никогда не бывает столь свеж.

Мадемуазель уже достаточно пришла в себя, чтобы ответить:
– Благодарю вас, ваша светлость! Я никогда еще не выезжала далеко за пределы столицы, хотя мне всегда хотелось посмотреть и другие провинции.

– О, ваша светлость! – шумно поприветствовал меня министр. – Мадемуазель Лурье! Простите, что мы невольно вам помешали. Право же, если бы я знал, что тут кто-то есть, то ни за что бы вас не побеспокоил.

Одна из женщин, бесцеремонно заглянув в беседку, удивилась:
– Я думала, ваша светлость, сюда приходят только с кавалерами.

Я осадила ее строгим взглядом:
– Вы будете указывать нам, мадемуазель, с кем нам гулять по парку? И если вы столь охочи до мужского общества, то не нужно приписывать того же другим.

Она смутилась и предпочла ретироваться. Ссориться со мной при дворе мало кто пожелал бы.

– Ну, что же, мои прелестные птички, продолжим прогулку? – министр неожиданно бодро для своих лет устремился прочь, и остальным не оставалось ничего другого, как за ним последовать.

Я подождала, пока они удалятся, и сказала мадемуазель Лурье:
– Думаю, нам нужно тоже вернуться во дворец. Пусть они увидят, что мы ушли отсюда одни.

Я помогла ей подняться – от волнения она едва могла стоять на ногах.

– Не знаю, как я сумею отблагодарить вас за помощь, ваша светлость, – прошептала она, когда мы вышли из беседки. – Не представляю, чтобы стало бы со мной, если бы они застали меня в обществе герцога. Поверьте, я не знала, что именно он ждет меня здесь. Я оказалась слишком доверчивой.

– Не думайте об этом сейчас, – я легонько пожала ее руку, – отправляйтесь домой, выпейте травяного чаю и ложитесь спать. А впредь постарайтесь быть более осторожной.

Кажется, она не догадалась, что за поступком герцога Тома стояло что-то большее, нежели желание соблазнить понравившуюся девушку, и я не стала ее об этом уведомлять. Мне неприятно было думать о том, что в этой истории мог быть замешан Чонгук.

***

Яства были выше всяких похвал. Одних только пирожных было не меньше двух десятков видов – с ягодами, фруктами, заварным, сырным и творожным кремами.

Политые медом и шоколадом вафли, конфеты в форме забавных зверушек, вкуснейшие муссы. А еще – миндальный марципан, цукаты и засахаренный имбирь.
Даже просто попробовать всё это было решительно невозможно. Хотя Минхо старался изо всех сил.

– Ваши повара – настоящие волшебники! – я отдала должное их мастерству, и королева Лилиан покраснела от похвалы.

– Я так волновалась, ваша светлость! – призналась она. – Малышам порой так трудно угодить. Наш Эдмон весьма разборчив в еде. Не знаю, как няням вообще удается уговорить его хоть немного поесть.

Всю первую половину праздника его высочество принц Эдмон был серьезен и молчалив, и только сейчас едва заметная улыбка нет-нет да и пробегала по его губам. И видя это, улыбалась и королева.

Я, как могла, пыталась отказаться от этого визита. Приезжать в королевский дворец вместе с Минхо было слишком рискованно. Да, никто не знал о нас с Чонгуком (даже он сам), но я боялась, что если он окажется рядом с сыном, то кто-нибудь может заметить, что у моего сына такие же темные глаза, высокий лоб и орлиный нос, как у его величества.

Но когда королева Лилиан лично нанесла мне визит, чтобы пригласить нас на праздник, отказываться и дальше стало неприлично.
Сначала я решила, что мы приедем лишь ненадолго – засвидетельствуем свое почтение принцу Эдмону, обменяемся вежливыми фразами с королевой, отведаем сладостей и уедем.

Но в дворцовом саду, где были накрыты столы, оказались не только угощения, но и множество развлечений. Акробаты из бродячего цирка, маленькие певцы и музыканты, а еще – дрессированные животные – собаки, обезьяны, попугаи. Разве мог Минхо захотеть вернуться домой? И видя, как он веселится, я не решалась его позвать.

Его величество присоединился к нам немного позже, и когда он появился, я снова напряглась. Никому из гостей он не уделял особого внимания и старался хоть немного поговорить с каждым.

Ко мне он подошел, когда Минхо забавлял новых знакомых своими необычными иллюзиями – он показывал детям тех зверей и птиц, которые встречались только в сказках. Большинство из них и вовсе были плодом его фантазии – ребятишки радостно визжали и хлопали в ладоши.

Чонгук остановился совсем рядом. Он смотрел на Минхо, и, хотя день выдался жарким, мне стало холодно.

– Ваш сын, Лалиса, может стать отличным магом, – сказал он, и я вдруг почувствовала в его словах странную грусть.

– Возможно, – я не хотела пускаться в обсуждение магических способностей сына – эта тема была слишком скользкой. И я предпочла перевести разговор на принца Эдмона. – Думаю, ваш сын тоже обладает множеством талантов.

Его лицо дернулось, словно я сказала что-то неприятное. После некоторого молчания его величество выдохнул:
– К сожалению, вы ошибаетесь, Лалиса. Его высочество не унаследовал от меня ни капли магии. Он славный ребенок, и я обожаю его, но магом ему точно быть не суждено.

Я услышала боль в его словах и поспешила сказать:
– Разве это самое главное, ваше величество? Главное, чтобы он был счастлив.

Но Чонгук покачал головой:
– Вы не понимаете, Лалиса. То, что не имеет значения для простого дворянина, может оказаться необычайно важным для принца королевской крови. Боюсь, Эдмон не сумеет стать не только магом, но и королем. Тот, кто носит корону, должен владеть магией – так повелось испокон веков. Дворяне не станут присягать тому, кто не сможет воспользоваться даже самым слабым заклинанием.

Я понимала, что никакие мои слова не смогут сейчас подбодрить его и потому промолчала.

– Я сам, Лалиса, оказался слишком слаб как маг – раз не смог ничего передать Эдмону. Это означает лишь одно – вырождение династии Чонов. И если у меня не появится другого сына, которому перейдет хотя бы часть моего дара, я сам отрекусь от власти в пользу того, кто сможет обеспечить Камрию магией.

В его глазах блестели слёзы, и он, чтобы не дать мне заметить свою слабость, отвернулся.

Он полагал себя неспособным передать свои способности детям и при этом смотрел на сына, который мог с такой же легкостью, как и он сам, открывать любые запоры. Мое сердце рвалось на части. Одним своим признанием я могла бы показать Чонгуку, как он ошибается. Но стал бы он от этого счастливее?

Что он станет делать, если узнает о Минхо? Признает незаконнорожденного сына? Я на мгновение представила, что почувствуют при этом королева Лилиан и принц Эдмон, и содрогнулась. Я не имела права разрушать их жизнь. Тем более, что от подобного признания пострадал бы и сам Минхо. Я не знала законов Камрии, но не сомневалась, что бастард не может иметь равные права с детьми, рожденными в законном браке. А если так, то как будет чувствовать себя мой сын в королевском дворце? Ему придется сносить усмешки и упреки.

Я мотнула головой, отгоняя дурные мысли. Мой сын – герцог де Трези, и никакого другого титула ему не нужно.

– Быть может, способности принца еще проявятся? – тихо сказала я, и почувствовала, как Чонгук благодарно сжал мою руку. – Я знаю, такое бывает иногда. Магия может спать долгие годы.

– Надеюсь на это, – так же – почти шепотом – ответил он. – Спасибо за поддержку. И спасибо за то, что вы помогли мадемуазель Лурье.

Я посмотрела на него с удивлением, и он продолжил:
– Тома рассказал мне о том, что случилось в беседке. Думаю, вы догадались, что эта недостойная во всех смыслах затея шла от меня. Я изначально осознавал, что то, что мы собирались сделать, недостойно дворянина, но не нашел в себе сил остановиться. Но сейчас я рад, что всё сорвалось, и репутация девушки не пострадала. Пусть всё идет своим чередом. Этот брак противоречит интересам Камрии, но, поверьте, Лалиса, я осознал – у меня нет ни малейшего права вмешиваться в чужие чувства.

Беседовать и дальше, не привлекая чужого внимания, мы не могли, и его величество пошел к другим гостям. Но я заметила, как проходя рядом с Минхо, он потрепал его кудрявую голову. В этом жесте не было ничего особенного – обычная ласка взрослого к ребенку, но я не смогла сдержать ни слёз, ни счастливой улыбки.

– Вы любите его, да? – женский голос раздался совсем рядом со мной, и я вздрогнула.

Эдит Лурье стояла в шаге от меня, и во взгляде ее я увидела и жалость, и поддержку.
Я вздрогнула, намереваясь резко одернуть ее. Разве может взрослый человек позволять себе задавать подобные вопросы?

А потом подумала, что, быть может, она спросила вовсе не о Чонгуке, а о Минхо? Хотя подобный вопрос, заданный матери, были лишен всякого смысла.

– О, простите, ваша светлость! – она сама испуганно охнула и закрыла ладошкой рот. – Я опять сказала что-то невпопад.

Значит, говорила она всё-таки о его величестве. Я мысленно отругала себя за то, что невольно выдала свои чувства. Если их смогла заметить девчонка, то тоже самое могли сделать и придворные, и королева.

Я выдавила из себя вежливую улыбку, предпочтя сделать вид, что не услышала никакого вопроса.

– Я хотела еще раз поблагодарить вас за помощь, ваша светлость.

Я пожала плечами:
– Не стоит благодарностей, мадемуазель. Рада была вам помочь. Надеюсь, вы не станете более вспоминать о том недоразумении.

Я всем своим видом постаралась показать, что тема исчерпана, но девушка не отходила.

– Если бы вы тогда не пришли, я уже была бы лишена права появляться во дворце когда бы то ни было. От меня бы отвернулись все – и знакомые, и родные. Позор и всеобщее осуждение – вот, что ждало бы меня.

Она говорила с такой горячностью, что я снова улыбнулась – на сей раз гораздо более искренне.

– Думаю, вы преувеличиваете, мадемуазель. Знакомые – возможно, но родные, уверена, были бы на вашей стороне.

На лужайку, между тем, принесли детские шпаги, и мальчики с нетерпением ожидали начала маленького турнира. Из тех, кто собирался принять в нём участие, мой сын был самым младшим.

Эдит горько усмехнулась:
– Вы не понимаете, ваша светлость, я всегда была изгоем в семье. Среди всех детей отец замечал только брата. Матушка же всю свою любовь направляла на мою сестру Элиану. Я, как вы заметили, не особо красива, Элиана же – само совершенство.

Она говорила о своей внешности совершенно спокойно, и я поняла, что этот вопрос в доме Лурье часто обсуждался в ее присутствии.

– Я же стала их любимой дочерью только тогда, когда приглашенный к нам на обед его высочество вдруг обратил внимание не на Элиану, а на меня. Только тогда у меня появились нарядные платья и украшения. Ох, ваша светлость, смотрите – ваш сын одержал победу! Он так ловко фехтует!

Я тоже любовалась Минхо. Он победил соперника, который был выше его на целую голову и куда шире в плечах. Он повернулся в мою сторону, убедился, что я смотрю на него и отсалютовал следующему противнику.

– Родители иногда просто не умеют показать свою любовь, – сказала я, желая хоть как-то подбодрить Эдит. – Но это не значит, что они вас не любят.

– О, да, ваша светлость! – воскликнула она, тоже пытаясь улыбнуться. – Но я не хочу более злоупотреблять вашим вниманием. Простите, что вовсе завела этот разговор.

Я заверила ее, что она ничуть меня не обременила.

– Ах, ваша светлость! – мадемуазель Лурье вдруг побледнела и подалась вперед. – Ваш сын дерется с куда более сильным противником, и тот, сдается мне, ведет бой не совсем честно. У другого мальчика длиннее и рука, и шпага. Разве это не взрослая шпага, сударыня?

Я посмотрела на Минхо как раз в тот момент, когда эта самая шпага проткнула ему плечо. Кто-то – кажется, королева, – громко закричал.

Мой сын пошатнулся, и я увидела, как на светло-зеленой ткани его бархатного камзола расплывалось кровавое пятно.

Я бежала, расталкивая всех, кто попадался мне на пути. Рассудком понимала, что шпага вряд ли могла причинить сыну сильный вред, но сердце всё равно билось испуганной птицей.

Еще когда он был совсем маленьким, я заметила, что оружие оставляло на его теле лишь царапины. Ему было лет пять, когда, играя во дворе мануфактуры с детьми наших работников, он случайно получил удар ножом в ногу. Мы перевязали рану, из которой хлестала кровь, и спешно повезли его к доктору. Всю дорогу я сходила с ума от страха, но, когда врач снял повязку, оказалось, что рана уже затянулась, и вмешательство лекаря не требовалось вовсе.

Тогда я пролистала кучу книг в библиотеке замка, прежде чем обнаружила в одной из них упоминание как раз о таком виде магии – невосприимчивости к воздействию на тело металлических предметов. То есть, конечно, кое-какая восприимчивость всё же была – рана появлялась, но уже через несколько минут она почти полностью исчезала, а через несколько часов на коже не оставалось и следа.

– Отправьте за королевским лекарем! – бросила королева, склонившись над сидевшим на траве Минхо.

– Я уже здесь, ваше величество, – откликнулся месье Патрис Дорсен. – Прошу всех отойти от ребенка!

Именно в этот момент я и подбежала, опустилась на колени рядом с сыном, помогая доктору разорвать камзол.

Краем уха слышала, как за моей спиной чей-то голос строго спросил, как так случилось, что одна из шпаг оказалась боевой, без кожаного наконечника, да к тому же рассчитанной на взрослую руку.

– Всё хорошо, мамочка, – Минхо улыбался, словно ничего не произошло. – Мне совсем не больно.

– Не беспокойтесь, ваша светлость, – тихо успокаивал меня и месье Дорсен. – Удар пришелся в плечо, и жизненно важные органы не задеты. Кто-нибудь, дайте кусок ткани! И принесите воды!
Один из мужчин (вроде бы, герцог Тома) уже снял с себя белую рубаху и рвал ее на полоски.

– Ну, что же, отлично, – кивнул доктор. – Рана даже оказалась куда менее серьезной, чем я предполагал. Сейчас мы наложим повязку, и вы сможете отвезти ребенка домой.
При этих словах сын дернулся и запротестовал:
– Я не хочу домой, мама! Я намерен продолжить турнир!

– Ваша светлость, об этом не может быть и речи! – заявил месье Дорсен. – Вам необходим покой.

Я поцеловала сына и согласилась с доктором:
– Мы немедленно отправляемся домой.

– Я могу фехтовать другой рукой, – он продолжал упрямиться. – Это всего лишь царапина! Ты же знаешь!

При этих его словах я опасливо оглянулась. Мой сын тоже знал об этой своей магической особенности, и именно о ней он сейчас и говорил. Подобную магию он мог получить только от Чонгука, и я отнюдь не хотела, чтобы его величество сейчас оказался рядом.
К счастью, король ушел из сада еще до того, как начался турнир. А для всех остальных важны были лишь слова доктора – что рана оказалась пустяковой.

Когда месье Дорсен стал промывать рану, брови его удивленно взметнулись вверх.
– Кажется, сударыня, ваш сын оказался прав. Кожа всего лишь оцарапана. Хотя, признаться, я не понимаю, откуда взялось столько крови. Но будем радоваться такому повороту дела.

А я радовалась еще и тому, что эти его слова не слышит Чонгук. Хотя я спиной чувствовала на себе чей-то слишком пристальный взгляд. Обернулась – на меня смотрел высокий седой мужчина, который был мне незнаком.

– Значит, я могу остаться здесь, месье? – встрепенулся сын. – Обещаю, если руке будет больно, я сам откажусь от участия.

Доктор усмехнулся:
– Ваш сын – настоящий мужчина, ваша светлость!

Минхо горделиво улыбнулся, но тут же спохватился:
– Мамочка, вот только мой камзол...

– Не беспокойтесь, ваша светлость, – рядом с нами уже была королева, – я велю принести что-нибудь из одежды Эдмона. Не представляете, как я рада, что всё обошлось. Мне ужасно неудобно, что ваш сын, ваша светлость, пострадал на нашем празднике. Не понимаю, как такое могло случиться.

Она строго посмотрела на стоявших неподалеку мужчин, в чьем ведении находился фехтовальный турнир, и один из них выступил вперед и поклонился:
– Простите, ваше величество, это моя вина. Я не заметил, как один из участников – сын графа Бискара – взял вместо учебной шпаги боевую. Так получилось, что он сломал свою шпагу, но не хотел выбывать из турнира. Он не желал ничего дурного – просто не оценил возможных последствий. Это я должен был его остановить, но я в этот момент отвлекся на другую пару. Мальчик сам пришел в ужас от того, что совершил, и лишился чувств. Уверен, когда он придет в себя, он принесет герцогу надлежащие извинения.

– Сударь, вы более не будете занимать свою должность!

Услышав этот голос, толпа расступилась, и я увидела на лужайке его величество Эльзара Восьмого. Старый король уже редко выходил за прогулки, но, похоже, счел возможным появиться на празднике внука.

– Ваша невнимательность могла привести к трагедии. А вам, ваша светлость, – король остановился перед Минхо, – я приношу искренние извинения за нерасторопность своих слуг. Надеюсь, что происшествие не испортит ваши впечатления от нашего праздника. А доктор, разумеется, поедет с вами и останется у вас во дворце, пока в этом будет надобность.

– Ваше величество, – звонко сказал сын, – позвольте мне продолжить участие в турнире! Если вы разрешите мне это, мама не сможет отправить меня домой.

Король засмеялся:
– Разумеется, юный рыцарь! Если доктор скажет, что это не повредит вашему здоровью, вы можете продолжать борьбу.

Месье Дорсен только развел руками, и Минхо довольно захлопал в ладоши.

– Обратите внимание, господа, – король обвел гостей взглядом, – какое похвальное стремление к победе у маленького герцога де Трези!

Те тут же разразились восхищенными возгласами, а я вздохнула с облегчением. Мой сын серьезно не пострадал, он даже не был напуган.

А вот тот взгляд, которым меня по-прежнему буравил незнакомец, не давал мне покоя.

– Ваше величество, – обратилась я к королеве, – кто тот высокий седой господин в бордовом камзоле?

Она посмотрела в ту же сторону, в которую смотрела я, и ответила:
– Это главный королевский маг Камрии – граф Леру. Не удивительно, ваша светлость, что вы обратили на него внимание. Первое время после нашего с ним знакомства у меня от его взгляда мурашки бежали по коже. Признаюсь – я до сих пор его боюсь. Но не берите мои слова в голову – на самом деле граф – милейший человек.

Мне показалось, что думает она совсем по-другому, но продолжать эту тему я не стала. Ко мне снова вернулось беспокойство. Да, Чонгук не видел того, что случилось сейчас на лужайке в саду. Но это видел его главный маг! И уж он-то наверняка обратил внимание на то, как быстро затянулась рана Минхо.

Но я постаралась прогнать эти мысли. Даже если этот граф обратил внимание на магию сына, у него вряд ли есть основания для подозрений. Мало ли у кого могла быть подобная магия?

Я помогла сыну переодеться. Принесенный камзол был ему чуть маловат, но мы просто не стали застегивать несколько пуговиц. Минхо снова взял в руки шпагу.

Но турнир так и не был продолжен, потому что к гостям со стороны дворца подошел высокий статный мужчина в темной, совсем не парадной одежде, покрытой дорожной пылью.

– Остановитесь, сударь! – за ним бежали королевские слуги, но он упрямо шел вперед.

Я взглянула на его величество и удивилась тому испугу, что отразился у него на лице.

– Кто посмел пустить его во дворец? – прошипел король.

Я услышала, как кто-то из придворных с восторженным придыханием произнес:
– Но ведь это же Леонард Дюплесси!

Я не сразу вспомнила, кто это такой, и только когда вскрикнула королева Лилиан, поняла, что речь шла о герое Пятилетней войны. Герое, который был сослан на задворки Эльзарии за то, что посмел возжелать королевскую дочь.

– Ваше величество! – герцог Дюплесси остановился на почтительном расстоянии и отвесил предписанный этикетом поклон. – Простите за то, что посмел явиться на праздник без приглашения, но я давно и безуспешно добивался вашей аудиенции, а дело, по которому я прибыл в столицу, не терпит отлагательств.

Он не смотрел ни на кого, кроме короля – даже на ее величество. То ли он на самом деле не заметил Лилиан, то ли предпочел сделать вид, что не заметил.

– Хорошо, ваша светлость, – процедил король, – я с вами поговорю сегодня же. Но, разумеется, не здесь. Давайте дадим детям возможность повеселиться. Я приму вас вечером. Скажем, в восемь часов.

Хмурый вид короля не сулил герцогу ничего хорошего, и я была почти уверена, что его величество забудет о назначенной аудиенции сразу же, как только герцог покинет сад. И я не очень понимала причины столь вопиющего нарушения приличий генералом Дюплесси.

Он уже находился в столице – а ведь королева говорила, что ему нужно было всего лишь повидать больную мать. Не мог же он рассчитывать на то, что кто-то во дворце (особенно сам король!) принесет ему извинения за то, что он столько лет вынужден был прозябать в гарнизоне на границе Эльзарии? И уж тем более он не мог надеяться, что королеве Лилиан позволят обменяться с ним хотя бы парой слов.

– Простите, ваше величество, но я вынужден настаивать на разговоре прямо сейчас!

Похоже, генерал знал короля ничуть не хуже, чем я.

– Одумайтесь, ваша светлость! – угрожающе прошипел его величество. – Ваше поведение недопустимо. Но я готов объяснить его той дальней дорогой, что вам пришлось проделать до Луизаны. Отправляйтесь домой и хорошенько выспитесь.

Гости напряженно молчали, как и я, не понимая, что происходит. Я снова посмотрела на королеву – на ее бледных щеках играл лихорадочный румянец. Она смотрела на Дюплесси, не отрываясь, но не делала ни малейшей попытки вмешаться в разговор. Впрочем, зная ее характер, я и не ждала от нее ничего подобного.

– Ваше величество, этот разговор не займет много времени, – генерал едва заметно пошатнулся. Видно было, что он измучен и устал. – И я буду говорить не о себе. Вы знаете – я никогда не просил у вас ничего для себя лично, – тут он смутился (должно быть, подумал о том, что всё-таки просил – руку принцессы Лилиан) и уточнил, – ни титулов, ни денег, ни орденов. Но в моем гарнизонном госпитале все десять лет, что прошли с подписания мирного договора, находятся несколько десятков солдат и офицеров, пострадавших во время войны физически или умственно. Кто-то из них потерял отдельные части тела, кто-то – память, кто-то – рассудок. Они не могут вернуться домой по разным причинам. В свое время своим высочайшим указом, ваше величество, вы закрепили их за нашим госпиталем, но, должно быть, позабыли выделить деньги на их содержание. Я неоднократно писал об этом и в военное министерство, и в министерство королевского двора, но ни разу не получил конкретного ответа. Меня кормили обещаниями, и я ждал, когда же в столице вспомнят о тех героях, которые позволили Эльзарии выстоять в той войне. Мы не роптали и ничего не требовали бы, если бы средств, выделяемых на наш гарнизон, хватало бы и на еду и лечение наших больных. Но ни продовольствия, ни лекарств не хватает, и люди голодают уже который месяц.

Я слушала его без большого удивления – я прекрасно понимала, в каком состоянии находится государственная казна. Большая часть доходов шла на содержание королевского двора – балы, приёмы, наряды, драгоценности, ремонт дворцов. Где уж тут было подумать о солдатах?

– Вам не следовало, ваша светлость, обременять его величество подобным вздором, – от толпы отделился герцог Лурье.
– Буду рад видеть вас у себя в министерстве завтра утром. Я попробую изыскать немного средств, но вы должны понимать – в Эльзарии слишком много гарнизонов, чтобы мы могли удовлетворить запросы каждого. Впрочем, это тема для более приватного разговора.

Король поморщился, явно недовольный тем, что этот вопрос был поднят в присутствии камрийских гостей, и резко бросил:
– Надеюсь, вы довольны, ваша светлость? Ступайте уже! Уверен, герцог Лурье сделает всё возможное, чтобы вам помочь.

Дюплесси отвесил еще один поклон, щелкнул шпорами и удалился. Он донес до его величества то, что столько лет не могли донести его депеши, и теперь только сам король должен был решить, как о нём станут отзываться в далеком гарнизоне.

Настроение у всех присутствующих было испорчено, а когда сверкнула молния, и на траву упали первые капли дождя, стало понятно, что праздник прервется.

Дети плакали и топали ногами, но взрослые уже тащили их в сторону дворца, к парадному входу которого потянулись и кареты.

– Он приехал, ваша светлость! – вцепилась в мою руку Лилиан. – Он всё-таки приехал!

Я ничего не сказала в ответ. Мне не хотелось разочаровывать ее, но мне показалось, что генерал Дюплесси вернулся в Луизану вовсе не для того, чтобы увидеть королеву.

Когда Минхо заснул, я поднялась в комнату Мелани и рассказала ей почти всё о том, что случилось во дворце. Я умолчала только о том, что было связано с Чонгуком – эту тайну я не могла доверить даже ей.

– С Минхо точно всё в порядке? – забеспокоилась она.

– Да, он огорчен лишь тем, что на турнире не смог получить главную награду из рук королевы Лилиан. Уверена, он продолжит сражаться даже во сне.

Мелани удовлетворенно кивнула, и успокоившись по поводу Минхо, в моем рассказе сразу выделила то, что сейчас тревожило и меня саму.

– Но как могло случиться, что наши доблестные солдаты влачат столь жалкое существование? Я думала, что всем, кто стал инвалидом на той войне, положена какая-то пенсия. И неужели его величество может устраивать столь пышные балы, зная, что в гарнизонах голодают те, кто охраняет наши границы?

Она высказала эту крамольную мысль и испугалась сама.

– Боюсь, его величеству нет дела до каких-то солдат, – горько усмехнулась я. – И герцог Лурье при встрече с Дюплесси предпочтет отделаться жалкой подачкой. Если он вообще захочет встретиться с генералом.

– Я видела Дюплесси однажды, – сказала Мелани, – когда его армия проходила через наш городок. Мы все тогда восхищались его доблестью и умением принимать правильные решения на поле боя, – голос ее дрогнул, а по щеке предательски покатилась слеза. – В тот день я видела своего брата в последний раз. Я получила от него еще несколько писем, а потом пришло известие, что Дидье погиб в битве при Сарези.

Я села рядом с ней, обняла ее за плечи. Хотя прошло уже много лет, она до сих пор не могла оправиться от смерти брата, и каждую годовщину сарезийской битвы она, запершись в комнате, молилась с раннего утра и до поздней ночи.

– Ох, Лалиса, надеюсь, герой, которым восхищается вся Эльзария, не будет обвинен в непочтительности к королю? – она шмыгнула носом и поднесла платочек к покрасневшим глазам. – Это будет просто ужасно.

Я не думала, что его величество решится на то, чтобы отправить национального героя в отставку или, тем более, арестовать его. Нет, король не станет действовать открыто. Я боялась другого – что, прикрываясь интересами государства, его величество или герцог Лурье решатся применить тайную магию иди даже какой-нибудь яд. Хотя если Лурье мечтает о войне с Камрией, генерал еще может оказаться полезным.

– Знаешь, о чём я подумала? – тихо спросила Мелани, положив голову мне на плечо. – Что мой долг – хоть как-то помочь этим несчастным солдатам. Нет-нет, не считай меня сумасшедшей! Я должна сделать это в память о брате! Если генерал Дюплесси мне позволит, я отправлюсь в гарнизон вместе с ним. Не сомневаюсь, что в госпитале нужны помощники. Я могла бы делать перевязки или стирать белье.

Я не сочла ее сумасшедшей – она вполне была способна поступить именно так. Она не испугается грязной и тяжелой работы. Но всё-таки я была намерена остановить этот благородный порыв.

– Мелли, это ничего не даст, – мягко возразила я. – Ты только станешь там еще одним лишним ртом. А ты же слышала – они и так голодают. Давай поступим по-другому – поедем утром к генералу и спросим, какая сумма требуется им на закупку продовольствия. Уверена, мы сможем ее изыскать. Мы уже так долго кормим его величество, что вполне можем покормить и тех, кто действительно в этом нуждается.

Мелани отстранилась и посмотрела на меня с обожанием.

– О, Лалиса, неужели ты и вправду сделаешь это?

Я велела ей ложиться спать, пообещав, что мы отправимся к Дюплесси сразу после завтрака.

На следующее утро за столом Мелли не смогла съесть ни кусочка, да и у меня, признаться, не было аппетита. Было еще слишком рано для визитов, но я боялась, что генерал не сможет сдержаться на встрече с Лурье и наделает глупостей, и потому велела заложить экипаж.

Когда мы подъехали к дому генерала, там уже стояла чья-то карета. Я уже собиралась выйти из своей, когда Мелани вдруг указала мне на спускавшегося с крыльца господина с седыми усами.

– Лалиса, посмотри, не тот ли это человек, которого несколько лет назад мы подобрали на дороге? Он еще гостил в нашем замке и рассказал трогательную историю о девушке, которую он искал. Ты не помнишь, как его звали? Кажется, барон Сокджин?

Я резко опустила штору на окне. Барон Сокджин! Что он здесь делал? Я помнила о нём все эти годы и доподлинно знала, что в Эльзарии нет и никогда не было барона с таким именем. Значило ли это, что он жил за границей? Быть может, как раз в Камрии?

При этой мысли я похолодела. А экипаж мужчины, меж тем, отъехал от крыльца, и я порадовалась, что мы с бароном на сей раз разминулись.

Особняк Дюплесси издалека казался могучим и роскошным, но, когда мы поднимались по ступеням крыльца, я заметила на стенах следы разрухи. Обстановка внутри здания тоже свидетельствовала о проблемах хозяев с финансами. На обивке стен виднелись прямоугольники невыцветшей ткани, говорившие о том, что здесь когда-то висели картины. А ковры на полах местами были потерты до дыр.

Мы с Мелли переглянулись. Кто-кто, а генерал Дюплесси точно не разбогател на войне.

Лицо дворецкого выразительно вытянулось, когда мы велели доложить о себе. Похоже, он тоже считал, что еще неприлично рано для того, чтобы ходить по гостям. Впрочем, он был слишком хорошо вышколен, чтобы заметить это вслух.

Он ушел с докладом, а вернувшись, проводил нас «в малую гостиную», где уже находились хозяева.

На Дюплесси в этот раз был не мундир, а простой сюртук, но даже в нём он выглядел весьма авантажно – высокий рост, широкие плечи и военная выправка сразу выдавали в нём офицера. В кресле сидела худенькая седая женщина – должно быть, его мать.

После обмена приличествующими случаю приветствиями женщина спросила:
– Что привело вас к нам, сударыни? – на меня она посмотрела чуть внимательнее. – Я наслышана о вас, ваша светлость, хоть и не имела чести встретиться с вами лично.

Несмотря на герцогский титул, она, судя по всему, давно уже не приглашалась на приемы в королевский дворец – наверно, с тех самых пор, как ее сын попал в опалу. Она пыталась держаться горделиво, но пожелтевшие кружева на ее платье тоже говорили о многом.

– Простите, что побеспокоили вас в столь ранний час, – начала я. – Я, ваша светлость, вчера присутствовал на празднике в королевском саду, и стала невольным свидетелем вашего разговора с его величеством.

– Вот как? – усмехнулся он. – Простите, сударыня, я не могу сказать, что заметил там вчера кого-нибудь, кроме короля.

Это прозвучало почти грубо, но я не обиделась. Я прибыла сюда не для того, чтобы упражняться в политесе.

– Это неважно, сударь. Важно лишь то, что вы там сказали. Я услышала о тяжелом положении солдат и инвалидов в вашем гарнизоне и хотела бы хоть чем-то им помочь, – с этими словами я достала из шелковой сумочки увесистый кошель с монетами. – Нет-нет, не возражайте! Я отдаю не последнее. Надеюсь, этого хватит на первое время.

Он стоял за креслом, в котором сидела его мать, и смотрел на меня, не отрываясь, но не сделал и шага в мою сторону, чтобы взять деньги. Я просто положила кошель на стоявший у дверей столик.

– Брат мадемуазель Бонье и мой кузен погиб под Сарези, и эти деньги – самое малое, что мы можем сделать для того, чтобы помочь тем, с кем он, возможно, когда-то сражался плечом к плечу. Прошу вас, не обижайте нас отказом.

Его взгляд смягчился, и я заметила, как задрожала его лежавшая на спинке кресла рука.

– Я не знаю, что сказать, ваша светлость, – выдохнул он, наконец, когда молчание стало слишком тягостным. – За эти пятнадцать лет я позабыл о хороших манерах. Я знаю, что должен был бы отказаться от вашего щедрого предложения...

Я протестующе вскинула руку, а Мелли охнула, и на его бледных потрескавшихся губах впервые появилось некое подобие улыбки.

– Простите, я вряд ли найду нужные слова для того, чтобы вас поблагодарить.

– Мы приехали не за благодарностью, – возразила я. – Тем более, что эти деньги предназначены не лично вам. Не сомневаюсь, вы распорядитесь ими должным образом. Не ваша вина в том, что сражавшиеся за свою родину солдаты и офицеры оказались ею не вознаграждены. Я надеюсь, что его величество всё-таки вспомнит о том, что они находятся на его попечении, и подумает об их нуждах.

Он подошел к нам и поцеловал руку сначала мне, потом – Мелли. У него были грустные глаза. И я почему-то вздрогнула, когда увидела, как пульсирует вена на его иссеченном шрамами виске.

– Я надеялся на это целых десять лет, – сказал он. – Провиант и мундиры для действующих военных и то поступают в наш гарнизон не слишком часто. Чего же говорить о тех, кто уже не состоит на службе? Королевский двор предпочитает делать вид, что их не существует. Нами восхищаются, когда идет война, но забывают сразу же, как только наступает мир.

– О, нет! – воскликнула Мелани. – Поверьте, ваша светлость, это не так! Вы не представляете, сколько людей до сих пор помнят ваши подвиги и гордятся вами!

Он улыбнулся в ответ на ее горячность.

– Благодарю вас, мадемуазель. Не буду скрывать, что мне приятно это слышать.

– Я говорила ему то же самое, – подала голос старая герцогиня, – но он не верил мне. Если его величество не считает нужным быть отцом для своих солдат, то пусть это останется на его совести. В простых людях порой больше подлинного благородства, чем в тех, кто облечен властью.

– Да, матушка, вы правы, – подтвердил генерал. – Только за сегодняшнее утро я уже дважды имел возможность убедиться в том, насколько отзывчивыми к чужой беде могут быть люди. Незадолго до вашего появления, сударыни, мне нанес визит некий барон Сокджин – военный советник короля Камрии.
Мелли выразительно посмотрела на меня – дескать, ну вот, я оказалась права насчет барона, – а у меня не хватило сил даже для того, чтобы просто кивнуть в ответ.

– Люди, с которыми мы были противниками все пять лет войны, оказались добрее и щедрее, чем те, за кого мы сражались. Он тоже привез деньги для моих солдат – нынешних и бывших. Его величеству Чонгуку Седьмому рассказали о том, что случилось вчера в саду, и он посчитал своим долгом поддержать тех, кто пострадал, воюя с ним самим. Представляете, какая ирония судьбы?

Я мысленно похвалила короля за столь благородный поступок.

– Есть ли в вашем госпитале хорошие доктора? – поинтересовалась я. – Я знаю одного очень неплохого лекаря, который давно мечтает сменить столицу на какой-нибудь маленький городок в горах. Если позволите, я сама буду выплачивать ему жалованье – поверьте, это не будет слишком обременительно.

– Буду вам признателен, ваша светлость, – поклонился генерал. – Наш местный эскулап уже стар и будет рад любой помощи.

– Но как так получилось, что в вашем госпитале до сих пор находятся столько уже не состоящих на службе солдат? – спросила Мелли. – Разве у них нет родных и близких, которые могли бы о них позаботиться?

Дюплесси вздохнул:
– У каждого из них – своя история. Кто-то потерял руку, кто-то – ногу, и став беспомощными, они не захотели обременять свои семьи. Они трудятся при госпитале, как могут. Сложнее с теми, кто здоров физически, но потерял на той войне свой разум – от страха или от горя. Некоторые из них сражаются до сих пор – вскакивают по ночам, размахивают палками, представляя, что это шпаги. Не думаю, что родные обрадуются, вернись они домой в таком состоянии.

Мелли воскликнула:
– Как вы неправы, ваша светлость! Да если бы я только знала, что Дидье жив... Я приняла бы его любым, поверьте!

Дюплесси посмотрел на нее с одобрением.

– Не сомневаюсь в ваших словах, мадемуазель. Но иногда мы даже не знаем имен тех, кто у нас оказался, а значит, и не можем сообщить о них родным. Среди людей в моем гарнизоне есть один офицер, который здоров и физически, и духовно, но полностью потерял память. Он не помнит ни своего имени, ни местности, откуда он родом. Когда-то его нашли на поле боя местные жители. Он долго находился без сознания, а когда пришел в себя, то его память была чиста как еще не использованный художником холст. Доктор говорит, что память может вернуться к нему внезапно или вовсе не вернуться никогда. При этом он в здравом рассудке и полон желания оставаться военным – я даже зачислил его на службу под именем Шарля Дижона.

– Какая грустная история! – Мелани уже не пыталась сдержать слёзы. – Но хорошо, что он обрел в вас поддержку. Он выполняет свой долг и чувствует себя полезным.

– Именно так, мадемуазель, – подтвердил генерал. – Это отличный парень, и я всячески пытаюсь хоть как-то пробудить его память. Я даже намеренно взял его с собой в Луизану, надеясь, что он сможет узнать какой-нибудь город или деревушку, через которые мы проезжали. Но нет – ни столица, ни провинции не показались ему знакомыми.

Наверно, он родом с совсем другого конца Эльзарии.
– Он весьма симпатичный молодой человек, – сказала герцогиня Дюплесси, – и мне тоже искренне жаль, что он не знает, кто он такой. Но довольно о грустном! Я очень рада, сударыни, что вы посетили нас. Я давно уже никуда не выезжаю. Я непременно пригласила бы вас бывать у нас в гостях запросто, но через несколько дней мы с сыном покидаем столицу. Да-да, мы продаем особняк и отправляемся на границу! И нет, я ничуть об этом не жалею! Я уже не надеялась свидеться с сыном, но когда он приехал, я так приободрилась, что решила впредь быть подле него. Что меня держит в Луизане? Светское общество? – она хмыкнула. – Оно отвергло меня уже много лет назад. Мне стало здесь трудно дышать, а я еще хочу глотнуть свежего воздуха.

Она воинственно потрясла головой, и я порадовалась тому, что она дождалась-таки своего сына-генерала.

– Мне кажется, сударь, вам стоит уехать из Луизаны, не встречаясь более ни с его величеством, ни с герцогом Лурье, – я посчитала нужным дать этот совет. – Я обещаю, что поговорю с королем и напомню ему об обязательствах перед вашим гарнизоном.

– Похоже, ваша светлость, вы неплохо знаете этот гадюшник, – снова усмехнулся Дюплесси. – И я, пожалуй, так и поступлю.

Мы с Мелани поднялись, и хозяева еще раз поблагодарили нас и за визит, и за щедрый подарок. Герцогиня осталась в гостиной, а генерал пошел нас проводить.

Когда мы вышли в вестибюль, туда же с бокового коридора выбежал светловолосый мужчина лет тридцати пяти.

– О, ваша светлость, простите, я не знал, что у вас гости! – он смущенно застыл у дверей.

Генерал, кажется, хотел представить нас ему, но не успел – потому что Мелли вдруг вскрикнула и рухнула на пол.

***

– Дидье! О, Лалиса, это же Дидье! – всё повторяла и повторяла Мелли, силясь подняться с кровати. – Прошу тебя, позови его, я должна с ним поговорить!

Я вышла из спальни, в которую Мелани отнесли сразу после того, как с ней случился обморок, и за дверями увидела герцога Дюплесси.

– Как самочувствие мадемуазель Бонье? – с тревогой спросил он.

– Ей уже лучше, ваша светлость. Но, боюсь, мы еще какое-то время вынуждены будем пользоваться вашим гостеприимством. Мелани испытала слишком сильное эмоциональное потрясение.

– Разумеется, сударыня, сколько вам будет угодно! – заверил меня генерал. – Но скажите, действительно ли это ее брат?

– У меня нет оснований не верить ее словам, – ответила я. – Не думаю, что она ошиблась бы в собственном брате. Тем более, что он действительно служил в вашей армии, а ваша застава находится недалеко от Сарези. Сама я никогда не видела Дидье Бонье – он был кузеном моего покойного мужа. Но Мелани была очень близка с братом и сильно тосковала по нему все эти годы.

– Поразительная история! – выдохнул Дюплесси, вытирая платком выступивший на лбу пот. – Значит, я всё-таки не зря привез Шарля в столицу. Хотя теперь я должен называть его другим именем. Впрочем, к сожалению, даже после встречи с сестрой память к нему так и не вернулась.

Мы прошли в малую гостиную, где ожидала вестей старая герцогиня.

– Это так удивительно, не правда ли? – воскликнула она, подавшись вперед. – Наш славный офицер, кажется, обрел семью?

Она пребывала в радостном возбуждении. Она уже отвыкла от общества и теперь была счастлива, что такие события разворачивались прямо на ее глазах.

Самого месье Бонье мы обнаружили на улице, где он нервно ходил по крыльцу, пребывая в полном смятении. Он поднял на меня горевшие лихорадочным огнем глаза и спросил:
– Вы тоже моя родственница, сударыня?

– Можно сказать и так, – подтвердила я. – Вы – двоюродный брат моего покойного мужа герцога де Трези.

По лбу Дидье пролегли задумчивые морщинки.

– Простите, сударыня, но я ничего не помню, – признал он, судорожно сжимая голову руками.

– Ничего страшного, – мягко сказала я. – Мы не станем вас торопить.

Мы дали брату с сестрой возможность поговорить приватно, но этот разговор тоже ни к чему не привел, и уже когда мы с Мелли остались в спальне одни, она расплакалась, не таясь.

– Ах, Лалиса, он совсем меня не помнит. Я рассказывала ему о нашей матушке, о детстве, о нашем домике в Розене, но ничто не нашло отклика в его сердце.

– Но ты всё же уверена, что это – Дидье? – я не могла не задать этот вопрос, хотя и понимала, что он обидит Мелани.

Так оно и случилось. Она сразу перестала плакать и посмотрела на меня с возмущением.

– Ты думаешь, я могла ошибиться в собственном брате? Да не было ни дня, когда бы я не думала о нём, не представляла его таким, каким запомнила в тот день, когда он забежал домой на четверть часа – чтобы рассказать, что ему дали новый офицерский чин. Да, за эти годы он сильно изменился, но это по-прежнему он – мой славный Дидье!

Я попросила прощения за свой вопрос, и Мелли чуть успокоилась.

– Как ты думаешь, он когда-нибудь сможет всё вспомнить?

Я постаралась ответить как можно увереннее:
– Конечно, сможет. Быть может, толчком станут какой-нибудь знакомый с детства вид или чье-то лицо, или даже чей-то голос. Если хочешь, мы можем съездить в Розен – память может вернуться, когда он окажется в родных местах, пройдет по улочке, по которой бегал мальчишкой.

– Это было бы замечательно! – сразу воодушевилась Мелли. – Я тоже с удовольствием побывала бы дома. А еще я постараюсь устроить ему встречу с Клэр Брильен – помнишь, я говорила тебе о девушке, в которую он был влюблен? Думаю, я могла бы пригласить ее в гости и в тот же день позвать к нам и Дидье. Надеюсь, она обрадуется, когда увидит его.

Я одобрила эту затею, но ей неожиданно воспротивился сам Дидье Бонье.

– Простите, мадемуазель, но я не считаю возможным участвовать в подобных представлениях. Я не хочу показываться людям как обезьянка у бродячего шарманщика. Быть может, я сам стану искать с ними встречи – но только тогда, когда хоть что-то вспомню. А пока я намерен вернуться в гарнизон вместе с его светлостью. Я состою на службе и не должен ею пренебрегать. Я не хотел обидеть вас своими словами, мадемуазель Бонье, и обещаю вам – если ко мне вернется память, вы будете первой, кому я об этом напишу.

Он поклонился и удалился, оставив нас в растерянности.

– Не судите его слишком строго, мадемуазель, – обратился к Мелани герцог Дюплесси, – он пребывает в смятении. Он не понимает, кто он такой, и это его тревожит.

Мелани грустно улыбнулась:
– Как я могу его судить, ваша светлость? Я счастлива уже оттого, что он нашелся. Если он обретет память, я буду счастлива вдвойне.
Мы надеялись, что он отправится с нами сначала в Розен, а потом – в Трези, но если он столь категорично настроен вернуться в ваш гарнизон, то позвольте и мне, ваша светлость, поехать с вами. Я не боюсь никакой работы и постараюсь быть вам полезной.

Генерал, прежде чем ответить, долго и внимательно смотрел на нее.

– Понимаете ли вы, мадемуазель Бонье, что такое застава на границе? Мы находимся близ небольшого городка, и у нас нет ни развлечений, нужных жителям столицы, ни комфорта, к которому вы, несомненно, привыкли.

Мелани упрямо вскинула голову:
– Не беспокойтесь, сударь, я не всегда жила во дворцах. И столица мне столь же чужда, сколь и вам. Я слишком долго скучала по Дидье, чтобы сейчас, когда снова его обрела, отказаться от возможности быть с ним рядом, – тут она вспомнила про меня и послала мне виноватую улыбку. – О, Лалиса, надеюсь, ты меня простишь?

Когда мы утром ехали к генералу, я сказала, что не позволю ей отправиться в гарнизон, но теперь ситуация изменилась. Могла ли я помешать ей быть рядом с самым близким ей человеком?

Домой мы вернулись в расстроенных чувствах. Мелани сразу же отправилась в свою комнату, ко мне же подбежала горничная с докладом:
– Ваша светлость, вас уже с полчаса дожидается его сиятельство граф Изумрудный. Я сказала, что вы не принимаете, и я не знаю, когда вы вернетесь, но он заявил, что станет ждать, сколько бы ни потребовалось.

Сердце сразу затрепыхалось и от радости, и от страха. Я хотела увидеть Чонгука, но боялась того, что он мог мне сказать. Что, если его главный маг рассказал ему о магии Минхо? Что, если барон Сокджин всё-таки заметил меня сегодня (а может быть, и раньше, еще в королевском дворце) и сообщил его величеству, что я как раз из тех мест, в которых он разыскивал Клементину?

Ах, и почему я не уехала из Луизаны раньше? Я же знала, сколь опасно было находиться рядом с камрийцами.

Но я тут же отругала себя за подобную мысль. Если бы мы уехали в Трези, Мелани не нашла бы брата.

Я с трудом заставила себя пойти в гостиную, где расположился Чонгук. Я переступила порог и, боясь упасть, прислонилась к дверям.

– Лалиса! – Он метнулся ко мне, но остановился в двух шагах, потому что я выставила вперед руку. – Я знаю, я не должен был приезжать, но я должен поговорить с вами, прежде чем приму решение. Быть может, это будет самое важное решение в моей жизни.

Я пошатнулась, и он всё-таки приблизился ко мне и помог мне дойти до стоявшего у окна дивана. Он усадил меня и сам опустился передо мной на колени.

– Лалиса, вы выйдете за меня замуж?

У меня перехватило дыхание. Он сумасшедший? Потому что только лишившись рассудка он мог задать мне этот вопрос.

Но он смотрел на меня и, кажется, ждал ответа.

– Вы решили подшутить надо мной, ваше величество? – я вложила в голос всю холодность, какую смогла отыскать. – Как вы можете делать мне подобное предложение, будучи несвободны? Но даже если бы вы были холосты, в этом вопросе всё равно не было бы никакого смысла, потому что вы не хуже меня знаете, сколь велика разница в нашем положении. Вы – король сильной страны. А я – всего лишь дочь графа, и я – вдова, и у меня есть сын.

Ах, как я хотела бы, чтобы он не был королем! Тогда всё могло бы быть совсем по-другому. Но думать об этом сейчас было глупо.

– Я люблю вас, Лалиса, – он взял мою руку в свои, – и я никогда не осмелился бы шутить с вами по такому поводу.

Он впервые открыто говорил мне о любви, а я не могла даже порадоваться этому.

– А теперь давайте я буду разбивать те барьеры, о которых вы сейчас изволили упомянуть. Ваш сын не станет помехой нашему браку – я буду любить его как своего. И то, что вы уже были однажды замужем и всего лишь дочь графа, тоже ничего не значит. Мой прадед влюбился в жену кузнеца, у кузницы которого остановился, чтобы подковать коня. Вы не поверите, но он женился на ней, как только она получила развод, и они жили вместе долго и счастливо. Так что моя прабабушка была простой крестьянкой – надеюсь, это шокировало вас не слишком сильно? – он сделал небольшую передышку и продолжил. – Да, я женат, но я намерен просить у Лилиан развод. Такое иногда случается даже в королевских семьях. Я уже говорил вам, что наш брак был заключен исключительно по политическим мотивам. Мы с женой никогда не любили друг друга, хотя и относились друг к другу с уважением.

Я знала, что он говорит правду – недавно о том же самом мне рассказала и сама королева. Но это мало что меняло.

– О нашем возможном разводе впервые заговорили не мы – другие люди. И это были люди вашего короля. Да-да, не удивляйтесь, его величество давно уже пытается настроить свою дочь против меня. Наш брак был выгоден Эльзару Восьмому, но еще более выгодным для него стало бы, если бы королем Камрии стал наш сын Эдмон. Тогда Эльзар через Лилиан смог бы фактически управлять и Камрией.

– О, нет! – я вздрогнула. Я ничуть не заблуждалась относительно душевных качеств нашего монарха, но представить, что он желал бы погубить своего зятя, было невозможно.

Чонгук поднялся с колен и заходил по комнате.

– Несколько лет назад на меня покушался посол Эльзарии граф Дюмаж – думаете, он решился бы на это в одиночку? Я не сомневаюсь, что ему оказывал покровительство мой тесть. Я по-прежнему верю, что Лилиан не была замешана в том заговоре, но она слабохарактерна и легко поддается чужому влиянию – а тем более, влиянию своего отца. Рано или поздно они сумеют уговорить ее встать на их сторону. Он пытается внушить ей, сколь шатко ее положение – Эдмон не наделен магией, а других детей за десять лет у нас так и не появилось. Не далее, как сегодня я случайно услышал их разговор – его величество снова говорил ей, что если она не хочет, чтобы я выбросил ее как надоевшую игрушку, то должна сама нанести первый удар.

Но я всё еще не могла с ним согласиться:
– Не думаю, что ее величество вас предаст.

Он горько усмехнулся:
– Вы предпочитаете думать о людях хорошо, Лалиса, но, к сожалению, они не всегда оказываются такими, какими мы хотели бы их видеть. И согласитесь – делить постель с человеком, который может ударить тебя ножом в спину, не слишком приятно.

Я тоже усмехнулась – судя по магии, которая передалась Минхо, удар ножом его величеству был не слишком страшен.

– Если вы заговорите с ней о разводе, то лишь подтвердите, что ее отец был прав. Ваша жена, согласившись на этот брак, тоже многим пожертвовала – быть может, своим счастьем и свободой, – я не решилась произнести слово «любовь», – и разве не жестоко поступать с ней подобным образом?

Тяжкий стон слетел с его губ. Похоже, я всего лишь озвучила то, о чём думал и он сам.

– Да, вы правы! – наконец, признал он и посмотрел на меня взглядом побитой собаки.

– Я не люблю Лилиан, но не хочу причинить боль ни ей, ни Эдмону.

И я сказала то, что должна была сказать, как бы трудно мне это ни давалось:
– Давайте забудем о нашем разговоре, ваше величество! Возвращайтесь к жене и постарайтесь дать понять и ей, и его величеству, что они не смогут заменить вас на принца Эдмона. Вы сами говорили, что тот, кто лишен магии, не сможет стать королем Камрии. А если так, то не стоит и пытаться это делать. У вас с ее величеством еще могут появиться другие дети, – он сделал шаг в мою сторону, но я покачала головой. – Нам не следует общаться, ваше величество. Я завтра же уезжаю в Трези. А вы, я надеюсь, вернетесь в Камрию вместе с женой и сыном. Поговорите с его величеством откровенно – если он будет знать, что вы в курсе его планов, то поостережется их выполнять.

Он подошел ко мне, положил руки мне на плечи. Я чувствовала его дыхание на своей щеке.

– Я верю, Лалиса, что наши с вами встречи были не случайны. И первая, что случилась на улице. И вторая, что произошла во дворце.

Мне отчаянно хотелось сказать ему, что он неправильно выбрал точку отсчета, но я сдержала себя и промолчала.

– Я сделаю так, как вы сказали, – выдохнул он, и мое сердце разбилось на части. – Я уеду в Камрию без вас. Но дайте мне слово – если когда-нибудь мы с вами встретимся снова, и я задам вам тот же вопрос, вы ответите на него согласием.

Я не смогла произнести ни слова и только кивнула в ответ. А когда он ушел, я заперлась в своей комнате, и долго рыдала там, уткнувшись в подушку.

Решение Мелани отправиться с братом в сарезийский гарнизон к следующему утру не переменилось. Я сделала попытку ее отговорить, но она стояла на своем, и я сдалась.

Единственное, на чем я настояла, так это на том, что она поедет на границу в одном из наших экипажей. Я собиралась отдать ей самую удобную и вместительную карету – чтобы она смогла взять с собой побольше вещей. Там, в Сарези, бывало куда холоднее, чем в Луизане или Трези, и я лично положила в ее сундук и теплую шаль, и шубу, и сапожки на меху.

Поначалу она отказывалась и от денег, и только когда я сказала, что в таком случае ей придется объедать и без того нуждающихся солдат, она их взяла. Я не стала говорить ей о своем намерении приехать к ним в Сарези спустя пару месяцев – быть может, к тому времени она поймет, что поступила неразумно. Если Дидье будет по-прежнему ее сторониться, то захочет ли она оставаться там и дальше? Я знала, что Мелли слишком скромна, чтобы попросить о помощи.

Эти сборы хоть немного отвлекали меня от мыслей о Чонгуке.

Я взяла с Мелани слово, что она снимет в ближайшем к гарнизону городке Сарези (где находился госпиталь, и где она сама собиралась остановиться) не какую-нибудь дешевую конуру, а приличный дом и наймет кухарку и горничную.

– Лалиса, но ты же знаешь – я сама могу управляться с хозяйством, – всё-таки возразила она, – но если это тебя успокоит, то я поступлю так, как ты сказала.

Я собиралась поговорить и с генералом – чтобы он лично присмотрел за тем, как обустроится там Мелли. Я бы поговорила и с Дидье, если бы не боялась, что это обидит его сестру.

За этими хлопотами нас и застал маркиз Тэхен. Он еще не знал о вновь обретенном брате, и рассказ Мелани привел его в изумление.

– Я поздравляю вас со столь счастливым событием, – искренне сказал он, – но я не понимаю необходимости вашей жертвы. Вы собираетесь отправиться в глушь вместе с братом, который не желает вас признавать?

От этих слов обычно кроткая Мелли неожиданно распалилась так, что даже притопнула ногой:
– Ах, ваша светлость! Как вы можете такое говорить? Да, Дидье пока не вспомнил меня, но это вовсе не значит, что он не желает со мною общаться. Напротив, он очень хочет обрести себя, а это скорее случится, если я буду рассказывать ему о каких-то событиях из нашего прошлого.

– Вы полагаете? – брови маркиза скептически выгнулись. – Но что, если несмотря на все ваши усилия, он так вас и не вспомнит? Вы потратите свою жизнь на прозябание в каком-то гарнизоне, в то время как достойны куда большего. К тому же, если вы уедете, мы с Лалисой станем ругаться по всяким пустякам – ведь именно вы прежде удерживали нас от подобных ссор.

Мы с Тэхеном обычно прекрасно ладили, но да – иногда мы не сходились во мнениях, и тогда как раз Мелани бросалась нас мирить. Маркиз был единственным человеком из столичного высшего общества, с которым Мелли не стеснялась общаться. А он ценил ее спокойный нрав и умение принимать взвешенные решения.

Мы оба – и я, и Тэхен, – видели, что несмотря на непоколебимое решение поехать в Сарези, Мелани заметно нервничала. Уверена, ей тоже было грустно от того, что она должна была обосноваться так далеко от нас. За эти десять лет именно мы – и я, и Минхо, и месье Намджун, и маркиз – стали ее семьей. И всё-таки она оставляла нас, чтобы быть ближе к тому, кто был её родней по крови.

Мы не знали, когда герцог Дюплесси отправится в путь, но он пообещал, что известит нас, как только уладит свои дела по продаже особняка или получит приказ от его величества. Мелли едва не спала на своих дорожных сундуках, готовая заскочить в карету по первому зову.

И потому, когда Джису утром (я как раз завтракала у себя в спальне) доложила о визите дамы, которая не пожелала себя назвать, я подумала, что это генерал отправил к нам с письмом одну из своих служанок. Хотя в этом случае отказ назвать свое имя был необъясним.

Каково же было мое удивление, когда, спустившись, я обнаружила у дверей Эдит Лурье. При моем приближении она подняла вуаль на шляпке, и я увидела, что у нее были покрасневшие глаза – как будто она долго плакала.

– Мадемуазель Лурье? – мы еще не были подругами, но уже могли считать себя почти приятельницами, и потому я посчитала возможным обойтись без церемонных реверансов. – Рада вас видеть.

Упоминать о слишком раннем для визитов часе было бы неучтиво, и об этом я промолчала. Но она всё прекрасно понимала и сама.

– Простите меня, ваша светлость, наверно, я не должна была сюда приезжать, но мне больше не к кому обратиться.

Она вся дрожала, и я поняла, что не от холода, а от страха.

– Что-то случилось, Эдит?

– Не знаю, – растерянно ответила она. – Я понимаю, вы имеете полное право думать, что я не в себе, раз приехала к вам и не могу ответить на этот вопрос, но давайте я расскажу вам всё, а вы сами решите, есть ли у меня повод для беспокойства.

Мы прошли в гостиную, я велела Джису принести мятного чаю, и когда горничная удалилась, мадемуазель Лурье начала свой рассказ.

– Скажите мне, ваша светлость, если бы близкий вам человек задумал совершить гнусное преступление, а вы могли его предотвратить, стали бы вы делать это, зная, что в таком случае пострадает этот самый человек?

Я сразу догадалась, о ком она говорит, и спросила без обиняков:
– Вы говорите о своем отце, мадемуазель?

Она не ответила, но ее поникшая голова была красноречивей всяких слов.

Да.

– Возможно, я сначала бы попыталась поговорить с самим этим человеком – быть может, он сам отказался бы от своего дурного плана.

Она подняла голову и горестно вздохнула.

– Нет, ваша светлость, он не из тех, кто прислушивается к чужим советам. Боюсь, если бы я попыталась его образумить, он не позволил бы мне выйти из дома до тех пор, пока всё не свершилось бы. Да, вы правы, я говорю об своем отце, герцоге Лурье. Между нами никогда на было особой любви и приязни, и я часто не понимаю его поступков, но всё-таки это – мой отец, и я не знаю, имею ли я право предавать его, даже если он делает что-то нехорошее.

Ее нерешительность уже начала меня раздражать. Если она приехала ко мне, то значит, уже должна была принять решение. А раз так, то какой смысл в этих сомнениях?

И всё-таки я ответила ей со всей мягкостью, на которую оказалась способна:
– Если преступление, которое намерен совершить ваш отец, действительно так ужасно, то вы обязаны попытаться его предотвратить. И действуя так, вы совершаете благо и для самого герцога – ведь рано или поздно за преступления придется отвечать.
Она кивнула – судя по всему, эти мои слова были вполне созвучны ее собственным мыслям.

– Вы хорошо знаете моего отца, и мне нет нужды рассказывать вам о том, что ради достижения цели он может идти напролом. И пока речь шла об обмане или мздоимстве, я не обращала на это внимания. Трудно быть облеченным властью и не пользоваться ею в своих интересах.

Подобная мораль была спорной, но не мне было осуждать ее.

Джису принесла чай и пирожные, но мадемуазель Лурье даже не притронулась к чашке.

– А вчера поздно вечером я услышала разговор, который поверг меня в шок. Я не могла заснуть, а в таких случаях мне обычно помогает кружка молока. А так как я уже отпустила горничную спать, я пошла на кухню сама. В коридорах было уже темно, и только из дверей кабинета выбивался свет. Я подумала, что отец, как часто бывало, сидит за бумагами. Я всего лишь хотела пройти мимо, но услышала чужой голос, сообщивший, что он может обставить убийство так, что на отца не упадет и тени подозрений. Я знаю, я не должна была подслушивать, но я всего лишь остановилась, а они говорили достаточно громко. От ужаса я не могла сделать ни шагу и всё слушала, слушала. Конечно, отец не собирался ничего делать своими руками, но разве это уменьшает его вину?

Я всё еще ничего не поняла из ее путанного рассказа.

– О ком они говорили, Эдит? Кого собирается убить его светлость?

Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами и молчала. Словно до сих пор не могла решиться на полную откровенность.

– Прошу вас, ваша светлость, пообещайте мне, что то, о чём я вам расскажу, вы не станете передавать никому, кроме тех лиц, которым знать это необходимо.

Она смотрела на меня выжидательно, и я дала ей это слово, решив, что меня никто не обязывает его сдержать. С нечестными людьми можно было поступать нечестно. А герцог Лурье был именно таковым.

– Хочу вас предупредить, ваша светлость, что при свидетелях я не подтвержу своих слов, – заявила она.

Я снова кивнула и нетерпеливо повторила:
– Так о ком говорил ваш отец, мадемуазель?
Мне в голову приходил только один ответ на этот вопрос – генерал Дюплесси. Но если так, то действовал герцог явно с молчаливого одобрения его величества. Хотя Лилиан знать об этом было необязательно.

– Вы не поверите, когда я скажу, ваша светлость, – всхлипнула она. – Я не знаю, как папенька смог даже думать о таком? Потому что если это откроется (а рано или поздно так и произойдет), то разразится международный скандал, а моим надеждам на брак с его высочеством не суждено будет сбыться. Но даже если никто не узнает об этом, я не хочу, чтобы наше счастье с принцем строилось на чьей-то крови.

Я посмотрела на нее с удивлением. Какое отношение генерал Дюплесси имел к их с принцем Эмильеном счастью? Или она говорила совсем не о нём?

– Отца убедили в том, что никто ничего не узнает, – она по-детски шмыгнула носом и покраснела от этого, – но так не бывает. К расследованию подключатся лучшие маги Камрии, и они непременно выйдут на след подлинных виновников. А когда правда откроется, наш союз с Эмильеном станет невозможным.

Камрия? Я похолодела. Эдит еще не назвала его имя, но на сей раз я поняла, о ком она говорила.

– Вы говорите о короле Камрии???
Она кивнула и разрыдалась.

– Теперь вы понимаете, ваша светлость, в какое положение я попала? Я не могу никому рассказать об этом – потому что за один только замысел этого преступления и отца, и всю нашу семью могут отправить в ссылку или даже в тюрьму. Если же замысел удастся, то всё закончится еще хуже. Королева Лилиан никогда не позволит брату жениться на дочери убийцы ее мужа.

– Но зачем вашему отцу покушаться на жизнь его величества? Да, я слышала, что герцог желает вернуть те земли, что достались Камрии по мирному договору, но что за корысть в этом лично для него? Или он готов пойти на убийство ради блага Эльзарии?

Я лихорадочно соображала, что делать. Следовало предупредить Чонгука, и немедленно! Но что делать, если я не застану его во дворце? Рассказать королеве Лилиан? А что, если в этом заговоре участвует и она? Кому вообще можно доверять в подобной ситуации?

– Мне кажется, он заключил сделку с его величеством Эльзаром, – прошептала она и испуганно ойкнула, сама подивившись той дерзости, что слетела с ее уст. Похоже, она отнюдь не была такой простушкой, какой казалась. – Именно поэтому его величество не возражает против нашего союза с принцем Эмильеном, что очень многих удивляет. Если Чонгук Седьмой будет убит, на престол взойдет его сын Эдмон, а он еще слишком мал, чтобы принимать решения, и править за него будет мать, которая всегда и во всём слушалась своего отца. То есть, мой отец преподносит его величеству Камрию, а его величество дает мне возможность стать женой Эмильена. Но я не хочу становиться принцессой такой ценой!

Я не знала, почему она пришла именно ко мне, и не было ли это с ее стороны какой-то игрой, смысл которой я пока не поняла. В любом случае мне нужно было поговорить с Чонгуком. Предупрежден – значит, вооружен.

– Как именно они собираются убить Чонгука?

– О, это тоже ужасно! – простонала она. – Потому что они собираются сделать так, чтобы в преступлении обвинили совсем другого человека. Одним решением отец пытается уничтожить сразу двух своих врагов.

– Эдит, прошу вас! – я призвала ее попридержать свои эмоции в угоду фактам.

– Да-да, конечно, – спохватилась она. – Они каким-то образом узнали, что генерал Дюплесси получил от Чонгука Седьмого солидную сумму денег, которые ему нужны для содержания гарнизона. И теперь генерал собирается отблагодарить его величество, прислав ему в подарок серебряный кубок, уже много столетий принадлежавший его семье. Из уважения к генералу его величество захочет испить из кубка вина.

– А вино будет отравленным, – догадалась я.

– Именно так! – подтвердила мадемуазель Лурье. – Вернее, будет отравлено не вино. Ядом будет смазан сам кубок. Все должны подумать, что Чонгук Седьмой был отравлен именно генералом!

– Но зачем бы генералу отравлять его величество? Кто поверит в то, что такой герой, как Дюплесси, стал бы совершать подобную низость?

– А вот это я не очень поняла, – призналась она. – Они говорили что-то про то, что много лет назад генерал был влюблен в королеву Лилиан, а она предпочла ему короля Камрии. По-моему, это ужасно глупо. За это время любовь уже должна была пройти, а ненависть – развеяться.

Это был очень хитрый план, и вряд ли герцог Лурье придумал его в одиночку.

– Почему вы приехали именно ко мне? – спросила я. – Не проще ли было предупредить самого Чонгука Седьмого?

Но она испуганно замотала головой.

– Ах нет, ваша светлость! Я не знаю, кому я могу доверять, кроме вас. У отца повсюду свои люди. Ему бы сразу доложили, появись я в королевском дворце в столь ранний час. Мне не позволили бы увидеться с королем Камрии. В отношении вас же ни у кого не возникнет подозрений. Вы вхожи во дворец, и я уверена, сможете приватно поговорить с Чонгуком Седьмым.

Похоже, она несколько переоценивала мое влияние на его величество. Но в целом она была права – я могу попросит у него аудиенции. А если его не окажется во дворце, и ко мне выйдет королева Лилиан, я могу сказать, что хочу поговорить с ее супругом о поставках тканей на камрийские рынки.

– Попросите его величество проявить осторожность. Я слышала, камрийцы намерены вернуться домой со дня на день – в Камрии отец уже не сможет навредить королю.

Я не была уверена, что даже там он будет в безопасности, но думать об этом сейчас не было никакого смысла. Я велела закладывать карету.

– Прошу вас, ваша светлость, не выдавайте меня! Если отец узнает о моем участии, он страшно разгневается. И, может быть, вам удастся уговорить его величество вовсе не предавать это дело огласке? Каким бы чудовищем он ни был, он всё-таки мой отец.

Когда я приехала во дворец, время уже близилось к полудню. Я прошла в то крыло, которое занимали камрийцы, и попросила доложить о себе его величеству.

– Боюсь, ваша светлость, что это невозможно, – ответил мне слуга в ливрее камрийских цветов. – Его величество сегодня никого не принимает.

Слуга был сильно бледен и заметно нервничал.

– Что-то случилось? – испугалась я.

Неужели я опоздала? Но когда герцог Лурье мог реализовать свой план? Или человек, которого слышала Эдит, рассказывал о том, что уже было сделано, а она от волнения этого просто не поняла?

– Не могу знать, ваша светлость! – ответил слуга. Во взгляде его был страх.

– А ее величество? Может быть, меня примет она?

Но он снова покачал головой:
– Простите, ваша светлость, быть может, вы приедете в другой день?

Но я не могла уехать, не узнав, в чём было дело, и я воспользовалась приемом, который редко меня подводил. Золотая монета – испытанное средство для развязывания языков. Не удивлюсь, если это – его годовое жалование.

Он покраснел, но опустил монету в карман и перешел на шепот:
– Его величеству сегодня утром внезапно стало плохо. Он не поднимается с постели, в его покои приглашены лучшие маги и доктора. Говорят, речь идет об отравлении.

О том, чтобы поговорить хотя бы с королевой, не могло быть и речи – она сидела у постели супруга, и я собиралась попробовать добиться аудиенции у нее ближе к вечеру. И раз предупредить Чонгука я не успела, я решила отправиться к тому, кто тоже мог пострадать от замысла герцога Лурье. Я поехала к генералу Дюплесси.

Я понимала, что если против него будут выдвинуты обвинения, то этот визит может дорого мне обойтись, хотя у меня и были для него формальные причины – в конце концов именно в том доме находился родственник моего мужа.

Меня сразу провели в гостиную, где на этот раз герцог был один.

– Счастлив видеть вас, ваша светлость! Вы приехали ко мне или в месье Бонье? Буду рад предложить вам отобедать с нами.

Но я отрицательно покачала головой:
– Боюсь, ваша светлость, что у вас пропадет аппетит, когда вы узнаете, с каким известием я к вам приехала.

Я боялась, что наш разговор может быть прерван – если всё пойдет по плану Лурье, арест Дюплесси будет неминуем, – и потому без предисловий рассказала ему почти всё, что знала сама – и об интригах герцога, и о тяжелом состоянии Чонгука. Не назвала только имя своего информатора, не желая выдавать Эдит.

Генерал слушал меня молча, только с каждой минутой бледнел всё больше и больше.

– Вы действительно отправили его величеству серебряный кубок?

Я замерла, ожидая ответа.

– Да, ваша светлость, я отправил его сегодня утром. Этот кубок принадлежал нашей семье несколько столетий, и я посчитал, что он может стать достойным подарком его величеству за ту доброту, что он проявил к моим солдатам.

Значит, Эдит не ошиблась и не обманула меня.

– Кто знал о том, что вы собирались сделать такой подарок? Вы же понимаете, ваша светлость, что герцог Лурье слишком хорошо осведомлен о ваших делах, чтобы это можно было списать на случайность.

Он ответил не сразу, но я не торопила его.

– В моем доме осталось не так много слуг. Я давно подозревал, что кто-то из них передает сведения обо мне во дворец, но не считал это важным. Никаких противозаконных намерений я не имел, а значит, всё, что они могли сообщить, касалось лишь частных вопросов, в которых его величество не смог бы найти ничего предосудительного. Да, серебряный кубок я велел начистить и упаковать еще вчера – но как быстро мои враги узнали об этом.

– Быть может, вам стоит покинуть столицу? – предложила я. – Или даже страну? Вину герцога Лурье ни вы, ни я доказать не сможем. Он очень осторожен в подобных делах, и если мы попытаемся его обвинить, нам никто не поверит.

– Я понимаю, сударыня, – со всей серьезностью кивнул он, – но у меня и нет намерений голословно обвинять герцога. А уж впутывать в эту историю вас я и вовсе не собираюсь. Нет-нет, не возражайте. И дайте мне слово, что не станете выступать против Лурье – это может быть слишком опасно. Тем более, что в этом деле замешаны интересы не только герцога, но и самого короля. Искренне благодарю вас за то, что предупредили меня, но сбегать и прятаться я не намерен. Я никогда не был трусом и не хотел бы им становиться сейчас. Мое бегство лишь сыграет им на руку.

Я вернулась во дворец, лелея надежду, что Чонгуку стало лучше. Но всё тот же слуга сообщил, что улучшений пока нет.

– Но ее величество спрашивала о вас, ваша светлость. Она велела проводить вас к ней, если вы приедете снова.

Королева приняла меня в своем будуаре. Она была столь не похожа на саму себя, что встреть я ее в таком виде где-нибудь, помимо дворца, я прошла бы мимо, не узнав ее. Нет, ее прическа и наряд были как обычно идеальны, но кожа на лице была не просто бледной, а приобрела какой-то зеленоватый оттенок, щеки впали, а глаза горели диковатым огнем.

– Ах, ваша светлость, как я рада, что вы пришли! Мне решительно необходимо с кем-то поговорить, а я так мало кому могу довериться. Вы уже слышали, что случилось с моим мужем?

– Да, – коротко ответила я, – но я не знаю подробностей.

Она усадила меня на диван рядом с собой и стала говорить так тихо, что я едва разбирала слова.

– Сегодня утром после завтрака он выпил вина, и ему сразу же стало плохо. И доктора, и маги в один голос заявляют, что это – яд, и очень сильного действия. Чудо, что он вообще еще жив. Я слышала, как главный маг Камрии граф Леру сказал, что это может быть связано с тем, что он пил вино не из хрустального, а из серебряного сосуда. Я не поняла, какое это имеет значение, но спрашивать не стала – мне сейчас никто ничего не говорит.

А вот я догадалась, что это значило – яд был нанесен на металлическую поверхность, и металл частично обезвредил его – сработала магия Чонгука.

– Мне кажется, все думают, что я связана с этим покушением! – с искусанных губ королевы слетел громкий стон. – Да, я знаю, я сама виновата в этом – я слишком долго слушала отца и приближенных, которые настраивали меня против мужа. Вы удивлены, Лалиса? В большой политике замешано слишком много всего, и я давно уже не пытаюсь этого понять. Но я никогда не сделала бы ничего такого, что повредило бы Чонгуку. Вы верите мне, ваша светлость?

Мне показалось, что она говорила искренне, но я слишком мало знала ее, чтобы утверждать это уверенно. А ее величество смотрела на меня, ожидая ответа, и я чуть наклонила голову:
– Разумеется, ваше величество. Как я могу сомневаться в ваших словах?

Она благодарно сжала мою руку.

– Яд находился не в вине – он был нанесен на стенки того кубка, из которого пил Чонгук. И знаете, что ужасно, Лалиса? Этот кубок был прислан моему мужу герцогом Дюплесси!

В ее взгляде был такой страх, что мне стало ее жаль. Я понимала, каково ей было узнать это.

– Но вы же не думаете, что генерал решился бы покуситься на жизнь вашего мужа столь гнусным способом? – осторожно спросила я.

Она не колебалась ни секунды:
– Нет, конечно, нет! Кому, как не мне, знать, насколько благороден Леонард. Если бы ему это было нужно, он одержал бы победу в честном бою. Но я боюсь, ему никто не поверит. А значит, в этом преступлении обвинят именно его!

– Вы думаете, что кто-то поверит, что национальный герой Эльзарии мог совершить подобную низость?

Она ответила с горечью:
– Неужели вы так плохо знаете светское общество, Лалиса? Люди обожают того, кто находится на коне, но с радостью отвернутся от него, стоит ему только спешиться. Поверьте – не пройдет и дня, как во всех салонах Луизаны заговорят о том, что Дюплесси – преступник. И многие станут утверждать, что всегда подозревали, что он не так уж благороден. Ах, Лалиса, я ничем не могу помочь Чонгуку (только молиться за него), но я могу предупредить Леонарда! Может быть, он еще успеет уехать из столицы.

Я с сомнением покачала головой, и она тоже вздохнула:
– Да, вы правы. Он не захочет бежать. Он всегда был смел до безрассудства. Но я должна хотя бы что-то предпринять! Иначе я просто сойду с ума!

Наш разговор прервал приход графа Леру.

Маг замер на пороге.

– Ваше величество, мне нужно с вами поговорить.

Он выразительно посмотрел на меня, и я поднялась, поняв, что разговор им предстоит приватный.

Но ее величество неожиданно удержала меня.

– Прошу вас, Лалиса, останьтесь! – наверно, она хотела сказать мне что-то еще или просто отчаянно нуждалась хоть в чьей-то поддержке. – Ваше сиятельство, вы можете говорить в присутствии ее светлости – я доверяю ей как самой себе.

Я чувствовала себя неловко и в другой подобной ситуации всё-таки удалилась бы, несмотря на возражения королевы. Но мне так отчаянно хотелось узнать о состоянии Чонгука (а ведь маг наверняка пришел именно для того, чтобы об этом сообщить), что я снова опустилась на диван.

Я была уверена, что граф всё-таки настоит на своем, но он, бросив на меня еще один быстрый взгляд, неожиданно уступил:

– Как будет угодно вашему величеству. Я пришел, чтобы сказать, что мы сумели определить состав снадобья, которое использовалось отравителем.

При слове «отравитель» королева вздрогнула, наверно, представив себе, что именно так вскоре назовут генерала Дюплесси.

– Это очень сложный и сильный яд, – продолжал маг, – но в одной из старинных книг мне удалось найти рецепт противоядия. Поэтому я надеюсь, что у нас есть шанс спасти его величество. Конечно, никакой гарантии я дать не могу – возможно, яд уже оказал слишком пагубное воздействие, – но чем быстрее мы применим это средство, тем больше вероятие того, что оно поможет.

– Так применяйте же! – почти закричала ее величество.

Леру чуть помедлил, прежде чем пояснить:
– У меня есть почти все ингредиенты для приготовления снадобья, кроме одного. И я пришел к вашему величеству, чтобы испросить разрешение на его получение.

– Разумеется! – уже несколько раздраженно ответила королева. – Вы могли бы и не спрашивать у меня этого. Делайте всё, что может помочь его величеству!

– Нам потребуется несколько капель крови кровного родственника его величества. А у Чонгука Седьмого нет таковых, кроме единственного сына. Вы же понимаете, ваше величество, что я не мог взять кровь у его высочества, не поставив в известность вас.

Она рассеянно кивнула:
– Да-да, я понимаю. Я сейчас пойду с вами, граф. Если меня не будет рядом, принц может испугаться, – и она обернулась ко мне. – Простите, Лалиса, но нам всё-таки придется прервать наш разговор.

Я вернулась домой с надеждой на то, что Чонгук поправится. Я слышала, граф Леру – сильный и мудрый маг.

Испуганная Мелани встречала меня на крыльце:
– Я ездила сегодня повидаться с братом. Ты не поверишь, Лалиса, но генерал Дюплесси арестован. Говорят, он отравил короля Камрии!

Я не спала всю ночь и только под утро провалилась в беспокойный сон. Мне снились кошмары, и потому я почти обрадовалась, когда Джису меня разбудила.

– Ваша светлость, там дама! – похоже, она уже не удивлялась до неприличия ранним визитам.

Кажется, дама снова не назвала свое имя.

– Та же самая? – уточнила я, имея в виду мадемуазель Лурье.

– Никак нет, другая.

Сердце испуганно ёкнуло. Я торопливо поднялась, кое-как привела себя в порядок и, надев то платье, что принесла горничная, сбежала вниз.

– Ваше величество! – я пораженно остановилась, когда узнала гостью. Внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия.

– Лалиса, я сойду с ума, если не поговорю с вами! Если бы вы знали, как мне тяжело! Я уже была в храме, но никакие, даже самые щедрые, жертвования не способны успокоить мою совесть.

Мы расположились в гостиной, и я строго-настрого велела Джису нас не беспокоить. Нет, чаю не надо. Вина – тоже.

– Как себя чувствует его величество? Принял ли он снадобье, о котором говорил граф Леру? Помогло ли оно ему хоть немного?

Я забрасывала ее вопросами, пока она собиралась с силами, чтобы ответить хоть на один из них.

– Я – обманщица, Лалиса! – она сказала это и расплакалась. – Я лгала так много лет, что уже сама не различу, где же правда. Я солгала даже вам – хотя сама же набивалась на откровенность. Помните, я говорила вам о том, что любила Леонарда Дюплесси? И что легко сдалась, поддавшись увещеваниям отца? Так вот – на самом деле всё было не совсем так. Я боролась, Лалиса! Вернее – я пыталась бороться! И даже когда отец отправил меня в спальню Чонгука еще до свадьбы (да-да, было и такое!), я дала себе слово, что попытаюсь избежать этого брака. Его величество тогда, к счастью, меня отверг, и как только он уехал из Луизаны, всё же согласившись заключить столь нужный для Эльзарии союз, я решилась на отчаянный поступок. Я сама приехала к Леонарду и убедила его, что единственный способ нам с ним быть вместе – это стать мужем и женой раньше, чем меня выдадут за другого. Я знала, что нас узнают в любом храме, и ни один священник не совершит обряд без согласия на то моего отца. А потому я убедила генерала стать моим мужем без всякого обряда. Да, я поступила как падшая женщина, но что мне оставалось делать? Я до сих пор помню те несколько часов, что мы с Дюплесси провели в объятиях друг друга. А потом я призналась во всём отцу. Сказала, что наш с Чонгуком брак невозможен, и что если он всё-таки состоится, и я, и вся Эльзария будем опозорены.

Я слушала ее, затаив дыхание, а когда она закашлялась, налила ей воды.

– Я была уверена, что отец внял моим доводам. Да, он страшно разозлился, но вернуть назад мою невинность он не мог. А потом начался кошмар. Меня не выпускали из дворца, а Леонарда не пускали во дворец. А через несколько дней мне сообщили, что генерал Дюплесси отбыл на границу. Только много позднее я узнала от матушки, что отец убедил его, что я уже сожалею о том, что произошло, и не готова променять корону королевы Камрии на союз с опальным генералом. От моего имени написали даже какое-то письмо, о содержании которого я могу только догадываться. Мне же отец сказал, что Дюплесси от меня отказался за изрядное вознаграждение и новые земли, которые должны были добавиться к его герцогству. А когда я заявила, что хочу услышать это от него и поеду за ним, мне пригрозили, что если я буду упорствовать, то генерала убьют.

Мокрым от слёз у королевы было не только лицо, но и платок, что она держала в руках, и широкий ворот ее платья.

– Это были ужасные дни, Лалиса! Я то верила, то не верила в то, что Дюплесси меня предал, но в любом случае я не хотела, чтобы он из-за меня пострадал. Отец боялся моих новых безумств и настоял на скорой свадьбе. Мой позор должен был открыться в первую брачную ночь, но отец с усмешкой сказал, что отсутствие у невесты невинности Чонгуку вполне компенсируют Анжерон, Тильзир и Монглод, – она густо покраснела при этих словах. – Я ждала этой ночи с таким страхом, что едва не упала в обморок на брачной церемонии. Я знала, что Чонгук не испытывает ко мне никаких теплых чувств, и то, что он очень много выпил, прежде чем прийти ко мне в спальню, лишь подтвердило это. Я была ему противна. Это позднее мы привыкли и стали относиться друг к другу с нежностью. А тогда... Он уснул, едва добрался до кровати, и наутро не помнил ничего. Моя горничная, которая знала о моей проблеме, сбегала на кухню, где как раз свежевали какую-то дичь, и принесла оттуда в бокале немного крови, которую мы и вылили на простыни. Моя честь была спасена. На следующую ночь мой муж уже был трезв, и когда мы исполнили свой супружеский долг, я осознала, что я не испытываю к Чонгуку по крайней мере отвращения. Когда я поняла, что беременна, я была уверена, что это – ребенок его величества. Клянусь вам, Лалиса! Я была с Дюплесси лишь однажды, а от опытных женщин слышала, что забеременеть в свой первый раз невозможно. Между близостью с Леонардом, – она покраснела еще сильнее, – и близостью с его величеством прошли всего пара недель, а незадолго до того, как разрешиться от бремени, я сильно испугалась грозы, и решила, что именно страх спровоцировал чуть более ранние роды.
Первые серьезные сомнения у меня появились лишь недавно – когда стало понятно, что Эдмону не передалась магия Чонгука. Но это были лишь сомнения, и я предпочла убедить себя в том, что отсутствие магии у нашего сына объясняется чем-то другим. Но вчера...

Она замолчала – из-за икоты ей было трудно говорить.

– Что случилось вчера, ваше величество?

– Вы помните, ваша светлость, наш разговор прервал граф Леру? Он должен был приготовить снадобье, способное помочь Чонгуку. Он взял несколько капель крови у Эдмона и удалился. Я сидела у постели его величества до полуночи – приготовление противоядия требовало времени. Потом граф попросил меня уйти из спальни Чонгука, пообещав сообщить мне, когда тому станет лучше. Но ему не стало лучше, Лалиса! Противоядие не подействовало!

Я не сдержалась и охнула, но ее величество была настолько погружена в свои мысли, что не заметила этого.

– Граф смотрел на меня с презрением – как на гадюку, и я не могу осуждать его за это. Он сказал, что после того, как снадобье не оказало нужного действия, он провел какой-то обряд, который показал, что в Эдмоне нет ни капли крови Чонов. Он уличил меня в неверности королю, но это было бы неважно, если бы от этого не зависела жизнь Чонгука. Я сама виновата во всём и вынесла бы этот позор, но мысль о том, что мы лишились единственной возможности помочь его величеству, сводит меня с ума. Граф сказал, что Чонгук не переживет следующую ночь.

Теперь я думала только о том, как бы поскорее выпроводить ее величество. Я понимала – она нуждается в моей поддержке, и я, признаться, ничуть не судила и даже понимала ее. Но гораздо больше в моей поддержке сейчас нуждался другой человек.

– Вам нужно отдохнуть, ваше величество, – сказала я. – Возвращайтесь во дворец, и постарайтесь хоть немного поспать. Если позволите, я приеду к вам вечером. И не беспокойтесь – то, что вы мне рассказали, не выйдет за пределы этой комнаты.

Но она покачала головой:
– Вы думаете, Лалиса, что я намерена продолжать лгать? О, нет! Теперь, когда мне доподлинно известно, что Эдмон – не сын Чонгука, я признаю это. Если мой муж поправится, я расскажу ему всё сама. Я не имею права оставаться королевой Камрии, а мой сын – считаться наследником камрийского престола. Но если Чонгук умрет, боюсь, войны между нашими странами не избежать. Мой отец не станет мучиться угрызениями совести и захочет, чтобы корона перешла к Эдмону, даже если у моего сына нет на это никаких прав. Но в таком случае граф Леру молчать не станет, и вся Камрия восстанет против нас.

В другое время опасность новой войны не оставила бы и меня равнодушной – я слишком хорошо помнила голод и страх войны прошлой. Но сейчас я могла думать только о Чонгуке.

– Не терзайте себя, ваше величество!

– Да-да, вы правы, Лалиса, – она попыталась улыбнуться, но у нее не получилось. – Да, я буду рада, если вы приедете вечером. Может быть, к тому времени ситуация изменится в лучшую сторону.

Я помогла ей подняться и проводила ее до кареты. А потом метнулась в комнату сына, прихватив по дороге пузырек, который обычно использовала для нюхательной соли.

Если Минхо и удивила моя просьба чуть-чуть поранить палец ножом, то виду он не показал и стойко выдержал эту процедуру. Рана затянулась быстрее, чем пузырек наполнился хотя бы на четверть, но я решила, что этого достаточно – ведь маг говорил всего о нескольких каплях.

Сначала я хотела передать ему пузырек, не выдавая себя. Отправить с посыльным, сопроводив запиской. Но кто знает, как отнесся бы Леру к такому посланию? Быть может, он не принял бы его всерьез, и драгоценное время было бы упущено.

К тому же, королева была права – довольно тайн. Когда Чонгук узнает, что Эдмон – не его сын, как он выдержит подобный удар? Разгневается, объявит Эльзарии войну или придет в отчаяние? Разве не станет в такой момент лучшим лекарством обретение другого сына?

На сей раз во дворце я потребовала аудиенции у графа Леру, и слуга без долгих разговоров проводил меня к нему. За эту ночь маг постарел на несколько лет, и худые руки его, которыми он подвинул стул, приглашая меня присесть ближе к камину, судорожно тряслись.

– Что привело вас ко мне, ваша светлость? – мне показалось, или он смотрел на меня с надеждой?

Я протянула ему пузырек.

– Прошу вас, ваше сиятельство, быть может, с этим ваше снадобье всё-таки станет противоядием.

В его глазах блеснули слёзы:
– Это кровь вашего сына, ваша светлость? – я не сразу, но кивнула. – Значит, я не ошибся. Я подумал об этом еще тогда, на празднике в королевском саду. Я не слышал, чтобы кто-нибудь, кроме Чонов, владел той магией, которая есть у вашего сына.

– Вы рассказали об этом его величеству? – тихо спросила я.

Он покачал седой головой:
– Нет, мне показалось это слишком невероятным. Значит, ваша светлость, вы и есть та девушка, которую барон Сокджин пытался отыскать? Какое удивительное открытие! Но я надеюсь, что мы поговорим об этом в другой раз, и вы сами обо всём расскажете его величеству. А сейчас, простите, я вынужден удалиться. Может быть, вы побудете пока здесь? Если вам что-нибудь понадобится, позовите моего слугу – он принесет еду и напитки.

Я с благодарностью кивнула. Мне не хотелось уезжать из дворца, не узнав, подействовало ли противоядие.

Граф Леру не возвращался слишком долго, и я со стула перебралась в тоже стоявшее у камина кресло, да там и уснула.

Когда я проснулась, то обнаружила, что я укутана теплым пледом, а граф уже вернулся и сидел сейчас за столом.

– Как его величество?

Граф улыбнулся:
– Ему уже лучше, ваша светлость. Нет, он еще не пришел в себя, но его щеки порозовели, а дыхание стало ровным. Думаю, потребуются пара дней, чтобы последствия отравления полностью прошли.

– Но его враги могут предпринять еще одну попытку, – забеспокоилась я. – Он слишком уязвим, пока находится в Луизане. Не удивлюсь, если окажется, что в отравлении участвовал кто-то из ваших слуг.

Лицо графа стало мрачным, и он кивнул с самым серьезным видом:
– Вы правы, ваша светлость. Так оно и оказалось. К сожалению, никакая магия не может указать на предателя заранее.

– Заранее? – переспросила я. – Значит, сейчас она указала?

Он снова кивнул:
– Перье, лакей, который подавал блюда к столу его величества, скончался сегодня утром.

Я вздрогнула и посмотрела на мага со страхом.

– Нет-нет, ваша светлость, – торопливо сказал он, – мы не имеем к этому ни малейшего отношения. Сработал магический откат, который свойственен магии его величества – любое зло, причиненное нашему королю, возвращается его врагам сторицей. Перье служил при дворе его величества уже многие годы, и у нас не было оснований его подозревать. Но после того, как стало известно о его смерти, мы нашли в его вещах несколько золотых монет – целое состояние для простого человека. А его подружка, которая прислуживает королеве, рассказала, что Перье обещал ей, что скоро они смогут оставить службу и купить себе трактир.

– Но значит ли это, что и остальные люди, которые участвовали в покушении, тоже пострадают? Или это сказывается только на том, кто был непосредственным исполнителем?

Бедняга Перье уж точно не должен был отвечать за это один. Вряд ли герцог Лурье планировал позволить ему воспользоваться плодами его предательства. Наверняка его хладный труп обнаружили бы в одном из каналов Луизаны.

– Думаю, это коснется и тех, кто замыслил всё это, – ответил маг. – Вы думаете сейчас о герцоге Дюплесси, ваша светлость?

Я бросила на него удивленный взгляд.

– Дюплесси? О, нет, он здесь совсем ни при чем, ваше сиятельство. В этом замешаны совсем другие люди.

Я коротко рассказала ему всё, что мне было известно. Он слушал очень внимательно и время от времени качал головой.

– Ну, что же, будем ждать новостей, ваша светлость. А вам я посоветую отправиться домой – я пошлю к вам гонца, как только его величество придет в себя и будет в состоянии с вами поговорить. Думаю, будет лучше, если вы всё расскажете ему сами.

– А королева? – тихо спросила я.

– Я разговаривал с ее величеством – она намерена во всём признаться его величеству, и я надеюсь, что она это сделает. Этот брак оказался для нашего короля слишком большим испытанием, и чем скорее он будет расторгнут, тем будет лучше. И большой поддержкой для его величества станет обретение настоящего сына.

Он поклонился мне с большим почтением, а я впервые подумала о том, сколь много перемен последуют за моим признанием.

Я помнила о том, что обещала королеве нанести ей визит, но разговаривать с ней сейчас у меня не было сил.

Я уже вышла на крыльцо, когда услышала шепот поднимавшихся по лестнице придворных:
– Говорят, герцог Лурье крайне плох. Его величество отправил к нему лучших докторов, но те не дали утешительных прогнозов.
Я села в карету и поехала не домой, а во дворец Лурье – мне хотелось поддержать его дочь. Должно быть, Эдит сейчас сильно страдала – покушение на Чонгуку едва не достигло своей цели, а сейчас еще и болезнь отца.

Но я не смогла поговорить с Эдит. На лице встретившего меня в парадном лакея было скорбное выражение, и я всё поняла без слов.

– Его светлость герцог Лурье скончался полчаса назад, – сообщил он мне торжественно и печально.

Я вернулась домой. Граф Леру был прав – вряд ли в ближайшее время Чонгуку стоило опасаться нового нападения. Оставалось только понять – было ли об этом покушении известно Эльзару Восьмому. Впрочем, сейчас и это было неважно.

Я добралась до спальни и упала на кровать, не раздеваясь. Да так и заснула, постаравшись выбросить из головы все дурные мысли.

***

Я провела несколько беспокойных дней, прежде чем граф Леру сообщил мне, что Чонгук пришел в себя. Он был еще слишком слаб для серьезных разговоров, и маг боялся, что сильное волнение может негативно сказаться на самочувствии его величества, поэтому еще почти неделю он не позволял увидеться с ним ни мне, ни королеве Лилиан.

За это время много чего произошло. Барон Сокджин провел серьезное расследование и в доме герцога Дюплесси разыскал слугу, который подтвердил, что на протяжении нескольких лет передавал информацию о своем хозяине герцогу Лурье. Свое предательство он оправдывал тем, что Лурье убедил его, что делается это всё исключительно для блага государства. Он признался и в том, что сообщил ныне уже покойному министру о серебряном кубке, который герцог Дюплесси собирался подарить Чонгуку.

Правда, это не помогло снять обвинения в покушении на убийство с доблестного генерала, и тот по-прежнему оставался в тюрьме. Мне показалось, что его величество Эльзар Восьмой вообще не имел большого желания разбираться в этом деле – быть может, боялся, что если подозрения в отношении герцога Лурье подтвердятся, то это бросит тень и на него самого? Впрочем, у его величества для столь вопиющего бездействия имелись некоторые основания – он сам тяжело болел. И я, и граф Леру, и барон Сокджин полагали, что это тоже было связано с магическим откатом.

Мы с Мелани, как могли, поддерживали матушку герцога Дюплесси. Герцогиня не сомневалась, что сын невиновен, но сильно страдала, думая о том, как тяжело ему в тюрьме. Почти каждый день мы встречались и с Дидье. Месье Бонье, видя трогательную преданность сестры, заметно смягчился, и я часто видела, как они беседовали о чем-то.

Однажды Мелли почти с восторгом сообщила мне, что ее брат узнал брошку на ее платье, которая когда-то принадлежала их матери. Но дальше этого его память пока не продвинулась.

В это утро я позволила себе поспать дольше обычного, и когда проснулась, за окном уже ярко светило солнце. Джису причесала меня и помогла мне одеться.

– Изволите завтракать в спальне, ваша светлость?

– А его светлость? Он уже позавтракал?
Про Мелани можно было не спрашивать – она была ранней птичкой.

– О, да! – подтвердила горничная. – Его светлость уже в парке, – тут она отчего-то смутилась и бросила на меня почти виноватый взгляд. – С ним его сиятельство граф Изумрудный. Простите, может быть, я не должна была пускать графа к нам в парк. Он спросил вас, а я сказала, что вы еще почиваете. А он ответил, что дождется, пока вы проснетесь. А его светлость как раз хотел покататься на пони. И я подумала, что раз его сиятельство ваш друг, то не будет ничего дурного...

Я вскрикнула и бросилась к окну.

Они трусцой ехали по зеленой лужайке – два самых важных мужчины в моей жизни. Но не на пони, а на лошади Чонгука. Мой сын сидел впереди его величества, а тот осторожно придерживал его.

– Я сделала что-то не так, ваша светлость? – испугалась Джису.

– Нет-нет, ты всё правильно сделала! – я поцеловала ошалевшую горничную в щеку и бросилась из дома.

Я обогнула наш особняк, совсем не думая о том, что быстрый бег собьет дыхание и повредит прическе – я вспомнила об этом только тогда, когда остановилась и попыталась привести себя в порядок.

– Мама, ты посмотри, какая славная лошадка! – закричал, завидев меня, Синхо. – Его величество пообещал, что подарит ее мне, если ты не станешь возражать. А ты же не станешь, правда?

Чонгук помог ему спуститься, и сын подбежал ко мне, схватил за руку.

– Ты же разрешишь мне ездить на настоящей лошади, мамочка? Я ведь уже взрослый!

– Ваш сын, ваша светлость, столь же отличный наездник, сколь и фехтовальщик! – Чонгук тоже спешился и уже шел в нашу сторону. – Если хотите, ваша светлость, – обратился он к Минхо, – то можете прямо сейчас отвести Маркизу в конюшню.

Сын зарделся от похвалы и ухватился за узду – подобное предложение ему не нужно было повторять дважды.

– Рада видеть вас в добром здравии, ваше величество! – это были явно не те слова, что я должна была ему сказать, но я разволновалась так, что ничего другого мне не пришло в голову.

А вот Чонгук оказался способен на куда более решительные действия. Он просто взял мои руки в свои, заглянул мне в глаза и спросил:
– Лалиса, ты помнишь наш предыдущий разговор? – кажется, он впервые обратился ко мне на «ты». – Ты обещала мне, что если при нашей следующей встрече я повторю свой вопрос, то ты ответишь на него по-другому.

– Но...

Он одновременно мягко и решительно закрыл мне рот своей ладонью.

–Лалиса де Трези, ты выйдешь за меня замуж?

Мне так многое нужно было ему рассказать, но всё, что я смогла сейчас сделать, это лишь кивнуть в ответ.

Он убрал ладонь и строго переспросил:
– Надеюсь, это означает «да»?

– Да! Да! Да! – почти выкрикнула я.

И мне снова закрыли рот – только на сей раз уже губами.

Мы целовались прямо в парке, на виду у всего особняка, и я не испытывала ни малейших угрызений совести. Как сказала бы тетушка Жозефина, мне всегда не хватало немного скромности.

– Мы разводимся с Лилиан, – сообщил Чонгук, когда оказался в состоянии говорить. – Конечно, бракоразводный процесс займет некоторое время, но я надеюсь, что уже через пару месяцев мы с тобой сможем объявить о нашей помолвке. А пока не удивляйся, что бы ты ни услышала, – он заметно помрачнел, и я поняла, что королева во всём ему призналась.

– Прежде всего, я хочу сообщить тебе, что принц Эдмон – не мой сын. Я сам узнал об этом только вчера, и эта ночь оказалась для меня бессонной. Сначала я сильно разозлился на Лилиан, а потом понял, что она – тоже жертва обстоятельств. Я всегда знал, что ее вынудили выйти за меня замуж и воспринимал это как должное. Мы оба заигрались в дипломатические игры, и ни к чему хорошему это не привело. Было бы куда лучше, если бы мы с самого начала были честны друг с другом. Но говорить об этом теперь не имеет никакого смысла. Эдмон оказался не моим сыном, но это не значит, что я перестану любить его. Я уже говорил с его величеством и взял с него слово, что он оставит Лилиан в покое, позволив ей принимать те решения, которые она сочтет нужным.

Мы шли по аллее парка, держась за руки. Наверно, подобное поведение больше подошло бы совсем юным влюбленным, но раз уж так получилось, что мы потеряли столько лет, то я хотела наверстать упущенное.

– Я думаю, мы с Эдмоном останемся хорошими друзьями, в остальном же, я надеюсь, все мои связи с Эльзарией будут оборваны. У меня есть все основания полагать, что покушение на меня было организовано ближайшим к его величеству вельможей. Я предпочитаю думать, что сам Эльзар Восьмой не имеет к этому отношения, но он в любом случае не испытывает ко мне светлых чувств, равно как и я к нему. Поэтому будет лучше, если между нашими странами будет простой нейтралитет.

– А я? – я, наконец, смогла вставить хоть слово.

– А ты отправишься в Камрию вместе со мной, – не допускающим возражений тоном заявил Чонгук. – Да-да, я знаю о твоих мануфактурах! Но я уверен, ты найдешь надежного человека, который сможет вести дела от твоего имени. Если тебе доставит удовольствие, то ты можешь начать шелковое производство в Камрии, но я предпочел бы, чтобы ты полностью сосредоточилась на нашей семье. Конечно, когда твой сын станет совершеннолетним, он сможет вернуться в Эльзарию, чтобы вступить в свои права в герцогстве Трези, но до того времени, я надеюсь, он не откажется побыть за границей. Клянусь тебе, я буду любить Минхо как собственного сына!

– О, Чонгук, – я остановилась и, сглотнув подступивший к горлу комок, выдохнула, – но Минхо и есть твой сын!

По взгляду, который бросил на меня его величество, я поняла, что он подумал, что у меня помутился рассудок. Но я смотрела на него, не отрываясь, чувствуя, как по щекам текут слёзы.

– Что ты сказала, Лалиса? – его брови сошлись над переносицей, а на лбу пролегли несколько задумчивых складок.

– Я сказала, что Минхо твой сын, – повторила я. – Я знаю, что ты имеешь полное право возненавидеть меня за то, что не сказала тебе этого раньше, но...

Чонгук схватил меня за плечи, и я вскрикнула. Он сразу же опомнился.

– Прости! Лалиса, ты сошла с ума? Как такое возможно?

Я смотрела на него и умоляла – вспомни, ну вспомни же! Мне так хотелось верить, что та ночь на постоялом дворе и для него не была всего лишь одной из многих.

Он отступил назад, пошатнулся, замотал головой

– Не может быть! Так ты – Клементина?

Он меня узнал! От счастья мне хотелось броситься ему на шею, но я сдержалась – я еще не знала, чем станет для него это открытие, и не переменит ли оно что-то в его отношении ко мне.

Полминуты безмолвия показались мне вечностью. Но потом Чонгук притянул меня к себе, прижал мою голову к своему плечу и прошептал прямо в ухо:
– Я в каждой женщине искал тебя! И, наконец, нашел.

Мы еще долго гуляли по парку – нам так многое нужно было друг другу рассказать.

– Так значит, Минхо умеет открывать замки? – смеялся Чонгук.

– Да! – радостно подтверждала я, понимая, как много это для него значит. – И не только!

И мы делились друг с другом воспоминаниями и не хотели расставаться.
А потом мадам Кан позвала нас обедать. Она смотрела на меня с таким удивлением, что я поняла – уж она-то точно считает меня сумасшедшей.

Мелани мы рассказали правду прямо за столом – всю, без утайки. Она долго обдумывала сказанное, переводя взгляд с его величества на меня, а потом вскочила с места, подбежала ко мне и обняла меня так крепко, что мне стало трудно дышать.

– О, Лалиса, я так за тебя рада!

Я думала, что не меньшую радость ей доставит известие, что теперь герцогский титул де Трези сможет перейти к Дидье (после свадьбы я намерена была обсудить этот вопрос с Эльзаром Восьмым – возможно, для передачи титула потребуется его личный указ, ради которого я готова была простить королю некоторую часть накопившегося за эти годы долга), но она отнеслась к этому почти равнодушно.

Мы расстались с Чонгуком только вечером, договорившись продолжать сохранять нашу тайну, пока идет его бракоразводный процесс. В том, что Мелли сумеет сохранить молчание, я не сомневалась. Чонгук же собирался рассказать обо всём только барону Сокджина, который, я была уверена, тоже порадуется за нас.

Мне же было нужно съездить в поместье к отцу – он имел право узнать обо всём именно от меня. Признаюсь, при мысли об этом разговоре я уже краснела – ведь мне предстояло признаться в том, что Минхо не был сыном герцога де Трези. Я даже представила, как Жозефина заявит на это, что она всегда считала, что мне не хватало воспитания, и не ошиблась в этом. Ну, ничего – думаю, когда тетушка узнает, что я могу стать королевой, она меня простит.

Для того, чтобы вызволить из тюрьмы герцога Дюплесси, потребовались несколько недель. Сначала его величество Эльзар Восьмой был тяжело болен и оказался не в состоянии принимать какие бы то ни было решения. Потом, когда королю стало лучше, он начал вести себя как капризный ребенок и отказывался разговаривать на те темы, которые были ему неприятны.

А неприятных для него тем было много. Уже трудно было отрицать, что герцог Лурье давно шпионил за генералом – возможно, как раз по поручению самого короля. И когда молчать стало уже невозможно, его величество сдержанно признал, что Лурье оказался не слишком порядочным человеком.

Потом на короля обрушилась новость о разводе его дочери с Чонгуком, и он погрузился в печаль – планы, лелеемые столько лет, рушились. А когда он узнал, что его внук принц Эдмон уже не может претендовать на камрийский престол, он бушевал несколько недель.

Как только начался бракоразводный процесс, камрийская делегация уехала из Луизаны и вернулась домой. Королева Лилиан осталась в Эльзарии.

Расстаться с Чонгуком было ужасно трудно. Мы по-прежнему хранили нашу тайну, и никто, кроме Мелани, не знал о наших с ним отношениях. Это было сделано, чтобы обеспечить нашу с Минхо безопасность.

Даже папеньке я не назвала имя настоящего отца моего сына. Тетушка Жозефина закатила истерику, заявив, что меня теперь не пустят ни в один приличный дом, и что если я откажусь от титула герцогини де Трези, то она «знать меня не знает». Отец отнесся к моим словам куда спокойнее. Он поцеловал меня в лоб и сказал, что для него главное – мое счастье, и если подобные неразумности делают меня счастливой, то значит так тому и быть.

Я должна была прибыть в Камрию, как только Чонгук станет свободным – тогда он сможет представить меня как свою невесту и, наконец, назвать Минхо своим сыном. Он оставил подле меня барона Сокджина, с которым мы быстро поладили и стали настоящими друзьями.

Я несколько раз встречалась с Эдит Лурье – девушка пребывала в расстроенных чувствах, считая себя дочерью убийцы. Я пыталась убедить ее, что сама она ни в чем не виновата, и что именно ее участие может помочь спасти невиновного человека. Эдит, к ее чести, не отказалась пересказать подслушанный ею разговор и ее величеству, что и было сделано в моем присутствии. Эльзар Восьмой в ответ на это долго молча, но всё-таки вынужден был заявить, что «генерал Дюплесси, возможно, невиновен».

Продолжалась и наша дружба с королевой Лилиан, хотя всякий раз, встречаясь с ней, я чувствовала себя виноватой – она делилась со мной сокровенными мыслями, а я вынуждена была скрывать то, что касалось, в том числе, и ее интересов. Я не знала, сможет ли она относиться ко мне с прежней теплотой, когда узнает о нас с Чонгуком, но пока предпочитала об этом не думать.

Сейчас мы ехали с ней к герцогу Дюплесси, который вышел на свободу только накануне. Поскольку Лилиан официально всё еще была женой короля Камрии, она не могла позволить себе приехать в дом к мужчине без надлежащего сопровождения.

– Ах, Лалиса, я не представляю, как я смогу рассказать ему обо всём! – руки ее, сжимавшие шелковый платок, дрожали. – Я так перед ним виновата!

– Перестаньте мучить себя, ваше величество, – я послала ей ободряющую улыбку. – В этой истории вы пострадали едва ли не больше всех. Просто скажите его светлости правду. Уверена, он всё правильно поймет.

Но она покачала головой:
– Он никогда не простит меня, Лалиса. Он слишком гордый для этого.

Но я не готова была с ней согласиться:
– Он вас любил, а может быть, и до сих пор любит. И у него есть сын! Он должен об этом знать.

Они приняли нас вдвоем – генерал и его матушка. На меня герцогиня смотрела с приязнью, на королеву – почти с испугом. Наверняка она знала, сколько горя принесла ее сыну любовь к дочери короля.

Сам Дюплесси тоже заметно волновался. За время, проведенное в тюрьме, он похудел, и на лице его будто стало больше морщинок.

– Ваше величество! Ваша светлость! Благодарю за оказанную честь.

Поскольку королева молчала, ответила ему я:
– Мы хотели лично убедиться, ваша светлость, что вы уже свободны и пребываете в добром здравии.

Он сдержанно улыбнулся:
– Я признателен вам, ваша светлость, за деятельное участие в моей судьбе. Матушка рассказала мне, сколь много вы сделали для моего освобождения.

К Лилиан он не обратился, но я видела, с каким трепетом он смотрел на нее, как ждал ее слов. Я не знала, осталась ли у него любовь к королеве, но то, что он не был к ней равнодушен, было несомненным.

– Ваше величество, я думаю, вам не стоит оставаться здесь дольше, – его дрогнул, когда он это произнес. – Я – не тот человек, с которым вы можете позволить себе общаться, не нанеся вреда своей репутации.

И в этот миг он думал не о себе, а о ней.
Лилиан всё еще молчала, и я боялась, что мы так и уедем, не сделав того, ради чего приехали, когда королева сделала несколько шагов вперед и, оказавшись рядом с Дюплесси, вдруг опустилась перед ним на колени.

Он вздрогнул, сильно побледнел.

– Что вы делаете, ваше величество?

– Я приехала, чтобы попросить у вас прощения, ваша светлость! За то, что предала вас десять лет назад. За то, что проявила слабость и позволила его величеству нас разлучить.

– Ваше величество, прошу вас! – поскольку она не поднималась, он тоже опустился на колени.

Так они и стояли друг против друга, пожирая друг друга глазами. Я отступила к дверям, намереваясь выйти, но герцог попросил:
– Ваша светлость, прошу вас, останьтесь. Ее величество скоро пожалеет о своем порыве – вы должны ее удержать.

Но Лилиан воскликнула:
– Нет, Леонард, я не пожалею! Я слишком долго поступала так, как должна, не сообразуясь с собственными желаниями. Позвольте мне хоть ненадолго почувствовать себя свободной.

– Но, ваше величество, ваш супруг...

Королева закрыла глаза и выдохнула:
– Мы с его величеством начали бракоразводный процесс.

– Что? – дернулся генерал. – Но как такое возможно? Зачем, Лилиан?

Я видела, что в нем боролись два желания – обнять ту, которая всё еще (теперь я понимала это) была ему дорога, или заставить ее одуматься.

– Этот брак изначально был ошибкой. Нам с Чонгуком хватило мужества это признать.

– Но ваш сын, ваше величество! Как вы могли не подумать о нём?

Я напряглась, понимая, что именно сейчас она должна будет сказать ему самую главную для него правду. И она ее сказала.

– Это не сын его величества, Леонард. Эдмон – ваш сын!

Герцог не успел сказать ничего в ответ, потому что старая герцогиня вдруг вскрикнула, и мы все бросились к ней.
Ее светлость плакала и всё мотала головой, будто не веря в то, что только что услышала.

– Матушка!

– Ваша светлость!

Ее мутноватые глаза смотрели то на королеву, то на сына.

– Значит, у меня есть внук, ваше величество? О, прошу вас, только не говорите, что я ошиблась? Я уже не чаяла дождаться внуков от Леонарда и боялась, что так и умру, не увидев его счастливым.

Она сразу поверила королеве и, кажется, сразу простила ее. Неожиданная радость сделала слишком мелкими все былые обиды.

– Да, ваша светлость, – Лилиан погладила ее дрожащую, покрытую морщинами руку, – и как только наш брак с его величеством будет расторгнут, вы познакомитесь с Эдмоном.

Старушка то плакала, то смеялась, а потом потребовала, чтобы я помогла ей отправиться на кухню, чтобы распорядиться насчет праздничного обеда. Что я и сделала с большим удовольствием, давая возможность генералу и Лилиан остаться вдвоем.

Когда речь идет о настоящей любви, стоит ли думать о приличиях?