Потерялась Жучка|Турбо

Дверь реанимации открылась снова. Тот же врач, тот же усталый взгляд, но в этот раз без той тревоги, что была раньше.

– Состояние стабильное, – сказал он, – Тяжелое, но стабильное. Она дышит сама, сердце работает. Мы будем наблюдать. Пока ей нужно оставаться здесь. Вы можете поехать домой, отдохнуть. Завтра придете, когда она придет в себя.

– Я не хочу уходить, – Арина поднялась, – Я могу остаться здесь. Посижу в коридоре.

– Вам нужно отдохнуть, – мягко, но настойчиво сказал врач, – Если вы свалитесь, кто будет за ней ухаживать? Идите домой, выспитесь. Завтра будет новый день.

Арина хотела спорить, но сил не было. Валера подошел, взял ее за локоть.

– Пойдем, – сказал он тихо, – Я отведу тебя домой.

– Я не хочу одна, – прошептала она, – Я боюсь. Если что-то случится, а меня не будет...

– Ничего не случится, – сказал он, – Она в хороших руках. А я буду рядом. Пойдем.

Она позволила увести себя. Они вышли из больницы на холодный воздух. Ночь была темной, без звезд, только фонари светили на мокрый асфальт. Дождь кончился, но ветер все еще был холодным и пронизывающим. Арина закуталась в свою старенькую куртку, чувствуя, как дрожь пробирает до костей. Валера снял свою куртку и накинул ей на плечи.

– Надень, – сказал он, не глядя на нее, – Ты замерзла.

– А ты?

– Я привыкший.

Они пошли по пустынной улице. Тишину нарушали только их шаги и редкие машины, проезжающие мимо. Арина смотрела под ноги, на лужи, в которых отражались фонари. В голове было пусто, никаких мыслей, только тяжесть и желание лечь и не вставать.

Они зашли в подъезд. Арина достала из кармана ключи. Руки дрожали так сильно, что она не могла попасть в замок. Валера взял ключи, открыл дверь.

– Идем.

В квартире было темно и тихо. Арина перешагнула порог и замерла, глядя на коридор.

– Я не могу, – сказала она, чувствуя, как слезы снова подступают к горлу, – Я не могу здесь быть одна.

– Ты не одна, – Турбо зашел следом, закрыл дверь.

Он помог ей снять куртку, повесил на вешалку. Повел ее в комнату, усадил на кровать. Встал перед ней на корточки, заглянул в глаза.

– Ты устала, – сказал он, – Ты очень устала. Тебе надо спать.

– Я боюсь, – призналась Арина, – Я боюсь, что если усну, то проснусь и узнаю, что ее больше нет.

– Я буду здесь, – сказал он, – Я не уйду, пока ты не заснешь. А если что-то случится, я разбужу тебя. Ты мне веришь?

– Верю.

Он помог ей лечь, укрыл одеялом, задернул шторы. Арина лежала, глядя на потолок, и чувствовала, как тело немеет от усталости.

– Ты не уйдешь? – спросила она сонно.

– Я здесь, – сказал Туркин, садясь на стул рядом с кроватью, – Спи.

Он сидел, смотрел на нее, на ее бледное лицо, на тени под глазами, на то, как она сжимает край одеяла, даже во сне не отпуская. И внутри у него что-то сжималось, не от жалости даже, а от чего-то большего, чему он не мог дать названия.

Арина уснула. Ее дыхание стало ровным, лицо расслабилось. Валера посидел еще немного, потом встал, тихо вышел из комнаты, прикрыв дверь. Турбо вышел на балкон и закурил сигарету.

Когда он вернулся в комнату, она уже перевернулась на бок, сжимая в руке подушку. Лицо было мокрым от слез, она плакала во сне. Валера сел на край кровати, осторожно вытер ее щеки ладонью.

– Тихо, – прошептал он, – Все будет хорошо.

Ее рука нащупала его ладонь, сжала. Он не убрал. Остался сидеть так, держа ее за руку, пока она не перестала плакать.

В комнате было темно, только уличный фонарь пробивался сквозь шторы. Он огляделся: старые обои, потертый шкаф, стопка книг на подоконнике. Все просто, бедно, но уютно. Он хотел выйти на кухню, но в этот момент его взгляд упал на подушку. Из-под нее торчал уголок тетради: старой, потрепанной, с выцветшей обложкой, которая когда-то была синей, а теперь стала серой.

Валера замер. Он помнил эту тетрадь. Видел ее мельком в магазине, когда заходил к Арине. Она тогда быстро спрятала ее в ящик, покраснев, сказала: «Заметки для работы». Он не поверил тогда.

Турбо хотел уйти, не трогать. Это не его дело. Но рука сама потянулась, взяла тетрадь. Она была тонкой, легкой, с потертыми углами. Он открыл первую страницу, и строчки бросились в глаза – неровные, перечеркнутые, с закорючками на полях. Валера сглотнул. Сел на стул, придвинулся ближе к свету фонаря. Он не должен читать это. Но не мог оторваться. Это были стихи. Стихи, которые писала Арина. Листал страницу за страницей.

Было стихотворение про какого-то парня. Про несостоявшийся отношения. Он понял по тону, по боли, по тому, как Арина описывала чьи-то руки, чужой взгляд, страх и предательство. Он сжал тетрадь в руках, почувствовав, как внутри нарастает злость: не на нее, на того ублюдка. Потом строчки стали о другом, о доме, о маме, о брате. О том, как хотелось назад, в Казань, когда она застряла в Москве среди чужих лиц.

Валера читал дальше, не замечая времени. Он забыл о том, что ворвался в чужое личное пространство. Он видел душу Арины на бумаге, без прикрас, без колючек. Ту, которую она прятала ото всех.

И вдруг на середине тетради он остановился. Строчки были мелкими, неразборчивыми, сбоку, как будто прятались от чужих глаз. Он замер. Перечитал раз. Два. Три. Строчки были неровные, перечеркнутые, но каждая была о нем. О Валере. Он сидел в темноте, сжимая тетрадь в руках, и чувствовал, как внутри разливается что-то теплое.

***

Утро пришло серое, холодное, с моросящим дождем за окном. Арина проснулась от того, что где-то на кухне звякнула посуда. Она открыла глаза, прислушалась. Чайник шумел, кто-то передвигал кружки, потом звякнула ложка. Она не сразу вспомнила, почему Валера здесь. А потом вспомнила все: мама, больница, слова врача. И то, что он всю ночь просидел на стуле у ее кровати.

Арина села, провела ладонями по лицу. В комнате было тихо, но там, в коридоре, пахло чаем и чем-то еще, что она не могла определить. Она встала, накинула старый халат и вышла на кухню.

Валера стоял у плиты, слегка сгорбившись, и помешивал что-то в кастрюле. Он был в своей футболке, босой, с мокрыми после сна волосами. Увидел её, мельком глянул через плечо.

– Доброе утро, – сказал он.

– Доброе, – ответила Арина удивленно, – Ты чего это?

– Кашу варю, – он снова повернулся к плите, – Ты вчера не ела. Надо позавтракать.

– Я не хочу.

– Надо, – сказал он твердо, – Слышишь? Надо.

Она села за стол, обхватив кружку с чаем, который он поставил перед ней. Молча смотрела на его спину, на то, как он уверенно мешает кашу, будто делал это всю жизнь. У нее не было сил спорить. И почему-то не хотелось.

Туркин поставил перед ней тарелку. Каша была простой, даже слишком, но горячей. Арина взяла ложку, начала есть: медленно, без аппетита, но он не торопил. Сам сел напротив, с кружкой в руках, смотрел на нее.

Она чувствовала его взгляд. Не такой, как раньше, не тяжелый, не оценивающий. Другой. Мягче, осторожнее, будто он видел в ней что-то, чего не видел раньше. Арина подняла глаза.

– Ты чего на меня так смотришь? – спросила она.

– Просто смотрю, – ответил он, отводя взгляд, – Ты как?

– Нормально.

– Врешь, – говорит Турбо. Она вздохнула, отложила ложку.

– А что мне говорить? – сказала Арина устало, – Я не знаю, что с мамой. Я не знаю, что будет завтра. Денег нет. Дел по горло. А ты спрашиваешь «как я».

Валера слушал. Не перебивал, не успокаивал, просто слушал, смотря в ее усталое, бледное лицо. Потом он спросил аккуратно, почти неуверенно:

– Арина, – сказал он осторожно, – Ты в Москве...тебе там было тяжело?

Она подняла глаза. Удивилась вопросу, он никогда не спрашивал о ее жизни. Но сейчас спросил. И в голосе не было обычной резкости, только осторожность.

– Нормально, – ответила она коротко.

– Нормально, – повторил он, и в голосе мелькнула усмешка, – Ты когда уезжала, говорила, что это мечта. Что в Москве все будет по-другому. А вернулась и молчишь. Расскажи.

– Не о чем рассказывать, – Зималетдинова отвела взгляд, сжала кружку, – Было и прошло.

– Ты не звонила, не писала, – он не отступал, – Мама твоя говорила, что ты звонила редко. Вахит не знал, что у тебя. А тут приехала и будто сгорела.

– Я не сгорела, – резко сказала Арина.

Он замолчал, глядя на нее. Видел, как она напряглась, как ее пальцы побелели на кружке, как глаза стали чужими.

– Хорошо, – сказал он, – Не хочешь – не говори.

– Просто...не надо, – вздохнула она, – Я не могу об этом. Пока что. Может, когда-нибудь.

– Я подожду, – сказал он тихо.

Она посмотрела на него, удивленная таким ответом. Он обычно не ждал. Он требовал, защищал, делал, но не ждал.

***

Валера проводил Арину до больницы, помог ей подняться на этаж, пообещал, что вернется, и вышел на улицу. Пошел искать Вахита. Он знал, где тот может быть – за гаражами, где они иногда собирались, когда не хотели возвращаться домой. Не на разборках, не на деле, а просто посидеть, выпить, перетереть за жизнь.

Он нашел его там. Зима сидел на корточках у стены, курил, смотрел в одну точку. Рядом валялась пустая бутылка из-под пива, еще пара была недопитых. Вахит выглядел помятым.

– Турбо? – удивился он, когда Турбо подошел. Вахит встал на ноги, – Ты чего так рано?

Валера не ответил. Подошел вплотную, размахнулся и со всей силы ударил друга в нос. Вахит не ожидал, отшатнулся, но удержался на ногах. Кровь хлынула, потекла по губе, на куртку.

– Ты совсем охренел!? – Зима схватился за нос.

– Ты знаешь, что ночью было?! – холодно говорит Турбо.

– Что?

Валера схватил его за плечи, встряхнул так, что голова мотнулась.

– У тебя мама при смерти была. Арина одна была! Она среди ночи мне звонит. Не тебе, а мне. Потому что тебя не было! Потому что ты тут бухаешь с пацанами, пока твоя сестра смотрит, как мама умирает. Ей страшно было, Зима! Она не знала, что делать! Она скорую вызвать не могла, потому что руки тряслись!

Вахит смотрел на него, и в глазах проступало понимание. Кровь текла из носа, стекала на куртку, но он не вытирал ее.

– Арина... – прошептал он.

– Арина в больнице сейчас, – Валера отпустил его, – Мама в реанимации. Состояние тяжелое. Врачи делают все, что могут. А ты где был? Пил! Вместо того чтобы быть рядом с сестрой, с матерью, ты просидел всю ночь с пацанами!

Вахит молчал. Слова Турбо было жесткие, колкие, но правдивые.

– Ты старший брат, – продолжал Валера, голос стал тише, но жестче, – Ты должен быть рядом, когда ей страшно. Она же к тебе пришла, она же к тебе вернулась из Москвы. Она за матерью ухаживает, на работу ходит, деньги ищет. А ты что? Забыл? Думаешь, она сильная, сама справится? Она ребенок, Зима. Она всего на три года младше тебя. И ей страшно.

– Я не знал, – сказал он, – Я думал, все будет нормально.

– Никогда не будет нормально, пока ты не поймешь: мать и сестра – это самое главное. Ты за них кровь должен проливать. Если Арина позвонит посреди ночи, ты должен быть рядом. Ты, п не я. Ты ее старший брат!

– Ты не чужой человек, – усмехнулся Вахит, криво, с кровью на губах.

– Я – друг, – сказал Турбо, – Но не брат. У нее есть брат – ты. И ты должен быть тем, кто ее защитит. А если не можешь, то хотя бы будь рядом. Сиди в больнице, держи ее за руку, если надо. А не пей, пока она одна смотрит, как мама умирает.

Вахит опустил голову, вытер лицо рукавом. Кровь уже почти не текла, но куртка была испорчена.

– Ты знаешь, что она ко мне пришла? Ко мне! Человеку, который даже не родственник. Она испугалась и позвала меня, а не тебя. О чем это говорит?

– Я зайду в больницу, – сказал он, – Сегодня же. Я буду с ней.

– Можешь не сейчас, – резко ответил Валера, – Сначала приведи себя в порядок. Вытри кровь. И оправдайся перед ней. Скажи, что ты дурак. Что ты был не прав, что ты всегда будешь рядом. Потому что если ты этого не сделаешь она перестанет тебе верить.

Вахит молчал. Внутри все кипело: от стыда, от злости на себя, от того, что он позволил себе такое.

– Ты прав, – повторил он, – Я понял.

– Я надеюсь, – сказал Валера, – Пойдем. Умоешься для начала. А потом в больницу. Она там одна сейчас. И ей нужен кто-то, кто будет рядом.

Турбо пошел, не оглядываясь. Зима шел следом, чувствуя, как в груди тяжесть. Он виноват. Виноват перед Ариной, перед мамой, перед Турбо.

Когда они вышли на улицу Мира, дождь почти кончился. Валера остановился, закурил, протянул пачку Зиме.

– На, – сказал он, – Закури. Успокойся.

– Спасибо, – Вахит взял сигарету, прикурил, – Ты..хорошо так ударил. До сих пор нос болит.

– Знаю, – усмехнулся Турбо, – Ты бы тоже ударил, если бы я на твоем месте так прокололся.

Вахит шел рядом с Валерой, чувствуя, как холодный ветер обжигает лицо. Нос все еще болел, кровь уже остановилась, но на куртке остались темные пятна. Он не обращал на них внимания. Внутри было пусто и тяжело: как после драки, в которой ты проиграл по-крупному.

Он прокручивал в голове слова Турбо: «Она позвонила мне, а не тебе». И это было хуже любого удара. Потому что это была правда.

Вахит знал, что в последнее время редко бывает дома. Пацаны, разборки, вечные «надо» и «не жди». Он думал, что Арина справится. Она всегда справлялась. Сильная, упрямая, с характером. Она умела держать удар. Но, видимо, не всегда.

«Я подвел ее, – думал он, – Я подвел и мать. И себя».

– Ты чего молчишь? – спросил Туркин, не поворачивая головы.

– Думаю, – ответил Зима.

– О чем?

– О том, что я накосячил.

Валера хмыкнул, но ничего не сказал. Они шли по мокрому тротуару, обходя лужи. Вахит засунул руки в карманы и вдруг вспомнил.

Было это давно. Арине тогда было семь, ему почти десять. Она ждала субботу целую неделю, потому что отец обещал отвезти их в парк аттракционов. Тот самый, с каруселями, сахарной ватой и колесом обозрения.

Арина встала рано, надела любимое платье, причесалась. Сидела на подоконнике, прижавшись носом к стеклу, и смотрела на дорогу. Вахит видел, как она ждала. Как ее глаза горели, когда машина проезжала мимо. Как она вздыхала, когда это была не отцовская «Волга».

Позвонил телефон, Вера Дмитриевна подняла трубку. Отец сказал, что не приедет. Работа, срочный заказ.

– Он не приедет, – сказала мама, положив трубку.

Арина не заплакала. Она просто спрыгнула с подоконника и ушла в комнату. Закрыла дверь. Вахит вошел через минуту, сел рядом на кровать.

– Арин, – позвал он.

– Отстань, – буркнула она.

– Хочешь, я тебя свожу?

Она повернулась. Посмотрела на него с надеждой и недоверием одновременно.

– Ты серьезно?

– Серьезно, я же твой брат. Должен тебя развлекать, – он пожал плечами, – Деньги есть. Я копил на магнитофон, но пока не надо. Пойдем?

Вахит помнил, как она смотрела на него. Как на мгновение в глазах появился свет, и она улыбнулась той улыбкой, которую он помнил до сих пор.

Они пошли в парк. Вахит купил билеты на все аттракционы. Арина каталась на каруселях, на цепочках, на маленьких машинках. Визжала от восторга, махала ему с каждого аттракциона. Он стоял в стороне и смотрел, улыбался. А потом купил ей сахарную вату такую большую, пушистую, как облако.

– Ты себе взял? – спросила она, протягивая вату ему.

– Не хочу, – ответил он, хотя хотел. Просто денег на вторую не было. Арина засунула ему вату в руку и сказала: «Ешь». Вахит откусил. Сахарная вата таяла на языке, и было сладко.

На колесо обозрения он не хотел идти, но Арина так просила, что он сдался.

– Вахит, – сказала она вдруг, – Ты не жалеешь, что потратил деньги на меня?

– Нет, – ответил он, – А ты?

– Что?

– Не жалеешь, что со мной пошла, а не с папой?

Она повернулась к нему. Посмотрела серьезно, по-взрослому.

– Нет, – сказала она, – Ты лучше.

– Лучше папы? – усмехнулся он.

– Лучше. Потому что папа не приехал, а ты пришел. Ты всегда приходишь.

Вахит помнил эти слова. Помнил, как она улыбалась, как держала его за руку, пока они шли домой. Помнил, как он понял, что деньги на магнитофон не важны. Важна была она – его сестра, которая верила в него. «Ты всегда приходишь», – повторил он мысленно.

А сейчас он не пришел. Когда она волновалась, когда ей было страшно, когда она смотрела, как мама умирает..его не было рядом. Его заменил Валера.

Вот этот момент Арина сидела в больничном коридоре, глядя на дверь реанимации. Прошло уже несколько часов с тех пор, как врачи вышли и сказали, что мама стабильна. Стабильна – это слово звучало обнадеживающе, но внутри все равно был страх, который не отпускал. Она сидела, сжимая в руках пустой стаканчик и смотрела на белую дверь, за которой лежала ее мама.

Шаги раздались с конца коридора. Она подняла голову, и сердце сжалось. Вахит шел, не глядя по сторонам. Куртка была в пятнах, нос красный, под глазами тени. Рядом с ним шагал Валера: хмурый, но спокойный. Арина встала, чувствуя, как ноги дрожат.

– Вахит, – тихо позвала она.

Он остановился, поднял на нее глаза. И она все поняла по его лицу: брат чувствует вину, стыд, боль.

– Арина, – сказал он, и голос дрогнул, – Я дурак. Я не знал, что ты...

Она не дала ему договорить. Арина шагнула к нему и обняла. Крепко, так, как обнимают, когда долго ждали, когда боялись, когда прощают. Уткнулась носом ему в плечо, чувствуя запах дыма и крови, и не хотела отпускать. Вахит замер, а потом обнял ее в ответ. Сильно, до хруста, прижимая к себе, как в детстве, когда она падала с велосипеда.

– Прости меня, – шепнул он, – Прости, Жучка. Я должен был быть рядом.

– Ты здесь, – ответила она, не разжимая объятий, – Ты здесь, это главное.

– Больше не повторится, – сказал он глухо.

Она кивнула, чувствуя, как по щекам текут слезы, уже не от горя, а от облегчения. Рядом стоял Валера, глядя на них, и в его глазах было что-то теплое, почти грустное.

– Мама? – спросил Вахит, отстраняясь, глядя на дверь.

– Стабильна, – ответила Арина, вытирая лицо, – Врачи говорят, что она борется. Они делают все.

– Я останусь здесь, – сказал Вахит, – С тобой.

– Хорошо, – она сжала его руку.

***

Лена шла по улице, засунув руки в карманы, и старалась не думать о том, что увидит в больнице. Арина была как сестра, а Вера Дмитриевна – как вторая мама, та, которая всегда угощала блинами, когда Лена забегала в гости, и никогда не ругала за проказы. Ей было страшно. Она не хотела показывать этого, но внутри все дрожало. Арина сказала вчера, что мама почти не дышит, что врачи делают все возможное.

– Держись, – шепнула Лена себе под нос, и ускорила шаг.

На перекрестке, у старого киоска, она столкнулась с Костей. Он стоял, смотрел на дорогу, в руках держал букет цветов: скромный, осенний, из астр и хризантем.

– Лена? – он удивленно поднял бровь, – Ты тоже в больницу?

– Тоже? – она нахмурилась, – А тебе что там делать?

– Арина позвонила, – ответил Костя спокойно, – Сказала, что маме хуже. Я иду проведать.

Лена остановилась, окинула его взглядом с головы до ног. Ей не нравился этот москвич. Слишком правильный, слишком спокойный, слишком чужой.

– А ты уверен, что ты там нужен? – спросила она, – Арине сейчас не до тебя. Ей семья нужна, а не...

– А не кто? – Костя перебил ее, но без злости, скорее с любопытством.

– Не посторонние, – ответила Лена прямо, – Ты же приехал, помогаешь, да. Но это не твоя семья. Ты ничего не понимаешь.

Костя посмотрел на нее долгим взглядом. В нем не было обиды, только грусть.

– А ты понимаешь? – спросил он.

– Да, – резко ответила Лена, – Я знаю Арину с детства. Я знаю ее маму. Я знаю, что ей нужно.

– И что же ей нужно?

– Покой и поддержка. Чтобы рядом были свои.

– А свои – это только те, кого ты знаешь с детства? – усмехнулся Костя, – А если я друг? Настоящий, который приехал из Москвы, бросил все, чтобы помочь?

– Ты помогаешь, – сказала Лена, – Но ты чужой.

– Я не чужой, – Костя вздохнул, – Арина же мой подруга. И я буду рядом, даже если ты считаешь меня посторонним.

– Она сама сказала?

– Что?

– Что ты ее друг, – Лена усмехнулась, – Или ты сам это придумал?

Костя сжал букет, пальцы побелели. Он смотрел на нее и не понимал. Почему Ленка накидывается на него.

– Ты всегда такая? – спросил он, – Всем колкости раздаешь, или это только мне так повезло?

– Только тебе, – честно ответила Лена, – Потому что ты приехал и нарушил все. Арина не знает, что делать. Она и так запуталась, а ты...ты делаешь только хуже.

– Хуже? – он повысил голос, – Я приехал, чтобы помочь! Я сидел с ней ночью. Я был рядом, когда ей было страшно! Мы в институте вместе сидели. А ты знаешь, где ты была? Или где твой брат был?

– А ты не трогай Валеру! – Лена вспыхнула, – Он мой брат. Друг семьи Зималетдиновых. Он защищает Арину по-своему.

– Как и я, – Костя смотрел ей в глаза, – Просто по-своему.

Лена молчала. Хотела сказать что-то еще, но слова застряли в горле. Внутри вдруг стало пусто и горько, не от его слов, от того, что он, возможно, был прав. Что Арина недавно плакала, а она спала. Что Валера был рядом, а она нет.

– Я не хочу с тобой ссориться, – сказал Костя, – Арина нуждается в поддержке. И я буду там, даже если ты скажешь, что я не нужен.

Он развернулся и пошел в сторону больницы. Лена осталась стоять на месте, глядя ему вслед.

– Костя! – крикнула она, – Постой!

Он остановился, но не обернулся.

– Я не хотела... – она подошла ближе, остановилась за спиной, – Я не хотела говорить тебе гадости. Я просто боюсь.

Костя усмехнулся и повернулся к ней.

– Боишься чего?

– Что Арине станет хуже и она обратно в Москву уедет. Что Вера Дмитриевна умрет. Что Арина останется одна, – Лена отвела взгляд, – Ты приехал, а я...я ничего не могу сделать.

Костя подошел к ней, встал напротив.

– Ты тоже можешь, – сказал он, – Будь рядом. Слушай, обнимай. Это много для нее значит.

– Ты на меня злишься? – спросила Лена, глядя на него исподлобья.

– Нет, – ответил он, – Я бы тоже боялся.

Лена посмотрела на цветы в его руке. Красивые такие.

– Это ей? Арине? – спросила она.

– Нет, – ответил Костя, – Вере Дмитриевне.

– Тогда пойдем, – сказала Лена, – Вместе, а я провожу.

– Ты же вроде сама сказала, что я чужой, – улыбнулся он.

– Замолчи, – Лена ткнула его в плечо, – Идем давай.

Они пошли рядом. Молча, в такт, по мокрой улице к больнице, где ждала Арина. И впервые Лена почувствовала, что этот москвич не такой уж чужой. Не такой уж и вредный.

– Костя, – сказала она, когда они подошли к больнице.

– Что?

– Арина рассказывала про тебя. Хорошее, – она посмотрела на него, – Я тебя не знаю. Но если она тебе доверяет, то и я попробую.

– Спасибо, – сказал он, – Это много стоит.

– Не радуйся, – усмехнулась Лена, – Посмотрим, как ты себя покажешь.

Она открыла дверь больницы, и они вошли внутрь вместе, чтобы быть рядом с Ариной в ее самый трудный час.

               ———————————————-

как вам глава? обязательно ставим звездочки, мне будет очень приятно.
мой тгк «викуша сочиняет» там будут все новости и выходе новых глав🫶🏻