5
Ночная Москва раскинулась перед ней огромным полотном из огней, рекламных щитов и бесконечных потоков машин. На террасе было прохладно — резкий ветер с реки трепал подол её платья. Амина прислонилась к каменному парапету, чувствуя, как бетон холодит ладони. Она закрыла глаза, пытаясь унять бешеный стук сердца. Статуэтка, оставленная на столике внутри, больше не имела значения. Значение имел только этот невыносимый разговор, который длился пять лет в её голове и наконец выплеснулся наружу.
— Ты всегда была склонна к эффектным уходам, — раздался за спиной голос, который она узнала бы из миллиона. Низкий, с той самой характерной хрипотцой, которая когда-то заставляла её забывать обо всем на свете.
Амина не обернулась. Она лишь сильнее вцепилась в парапет.
— Уходи, Гриша. Здесь нет камер, нет твоих фанатов, нет Егора. Тебе не перед кем играть роль «внезапно прозревшего бывшего».
Гриша подошел ближе, останавливаясь в паре метров от неё. Он снял пиджак, оставшись в одной черной рубашке с закатанными рукавами. В тусклом свете уличных фонарей татуировки на его предплечьях казались живыми тенями.
— Это не роль, — сказал он, и в его голосе впервые за всё время прорезалась та самая интонация, которая была у него в университете, когда он еще не был Олджи Будой, а был просто Гришей из Тюмени. — Я был конченным уродом, Амин. Полным. Я не искал оправданий тогда, потому что знал, что их нет. И я не ищу их сейчас. Но когда я увидел тебя неделю назад… у меня будто пробки выбило. Я пять лет жил в каком-то бесконечном туре, в угаре, в окружении людей, которым на меня плевать. И я только сейчас понял, что всё, что я делал, было попыткой заглушить тишину, которую оставила ты.
— Как поэтично, — Амина наконец повернулась к нему. В её глазах, ярко блестевших в темноте, читалась такая ледяная ярость, что Гриша невольно замер. — Григорий Ляхов осознал экзистенциальную пустоту. А ты подумал о том, что чувствовала девятнадцатилетняя девочка, когда она зашла в ту комнату? Ты подумал о том, что я лишилась не только тебя, но и единственного близкого человека, которого считала сестрой? Ты уничтожил мой мир, Гриша. Ты сжег его дотла просто ради минутного удовольствия.
Гриша сделал шаг к ней, его рука дернулась, будто он хотел коснуться её плеча, но Амина резко отшатнулась.
— Не смей.
— Я просто хочу, чтобы ты знала одну вещь, — он остановился, его лицо осунулось в тенях. — Я не прошу тебя прощать меня. Я знаю, что такое не прощают. И я не прошу тебя возвращаться. Но я хочу, чтобы ты знала: все мои треки про «ту самую», все эти сопливые хиты, которые поет вся страна… они были о тебе. Каждый чертов звук. Я продавал нашу боль, потому что это было единственное настоящее, что у меня осталось.
— Вот в этом всё твое нутро, — Амина горько усмехнулась, качая головой. — Ты даже свою вину превратил в коммерческий продукт. Ты упаковал мое разбитое сердце в красивую рифму и продал его за миллионы прослушиваний. Ты не раскаиваешься, Гриша. Ты просто злишься, что «товар» ожил, стал успешнее тебя и больше не принадлежит тебе.
Она хотела пройти мимо него, но он внезапно преградил ей путь, не касаясь, но перекрывая пространство.
— Дай мне один шанс. Не на отношения, нет. Просто на один нормальный разговор. Без этой брони, без твоего Крида, без охраны. Просто… как раньше.
— «Как раньше» умерло в той квартире, Гриша, — отрезала она, глядя ему прямо в глаза. — У того Гриши не было виниров и цепей за миллионы, но у него было сердце. А у тебя осталась только обертка. И мне она неинтересна.
В этот момент тяжелая дверь на террасу распахнулась, и на пороге появился Егор. Он быстро оценил мизансцену, его взгляд стал жестким.
— Амина? Всё в порядке? — он подошел к ней и собственническим жестом положил руку на талию.
— Да, Егор. Мы как раз закончили обсуждать… отсутствие перспектив, — Амина посмотрела на Гришу в последний раз. — Пойдем. Здесь стало слишком душно.
Гриша остался стоять на террасе один. Он смотрел, как Егор заботливо накидывает на её плечи свой пиджак, как они уходят, скрываясь в ярком свете зала. В его кармане завибрировал телефон — Майот писал, что их выход через пять минут.
Гриша достал из кармана маленькую золотую цепочку — ту самую, которую Амина когда-то бросила в стакан. Он сжал её в кулаке так сильно, что острые звенья впились в кожу.
— Это не конец, Амина, — прошептал он в ночную пустоту. — Теперь я буду настаивать. Даже если мне придется сжечь всё, что я построил за эти пять лет.
Продолжение следует...