Глава 14
— С кем, «с ними», Гарри? Ты ведь ровным счетом ничего не знаешь, — Сириус горько усмехнулся.
Эта усмешка была не доброй и не злой — она была изношенной. Сириус поставил поднос на столик, и слова, которые долгие годы вмерзали в стены Азкабана, теперь хлынули из него неудержимым потоком.
— Послушай меня, Гарри. Нет никакой «хорошей» или «плохой» стороны. Это сказки, которыми нас кормят с пеленок, чтобы мы были послушными. На самом деле есть просто уставшие люди. Люди, которые до дрожи, до крика в легких хотят свободы выбора. Которые не хотят больше подчиняться, которые просто... хотят жить. А на другой стороне — те, кого всё устраивает. Те, кто вцепился в свои правила и министерские кресла, потому что до смерти боится этой самой неизвестности и свободы.
Сириус начал мерить комнату шагами. Его ботинки глухо стучали по старому паркету, и Гарри казалось, что он слышит ритм его беспокойного сердца.
— В этом мире убийцы в одну секунду становятся жертвами, а мирные люди — карателями. Ты никогда не знаешь, кому и что придет в голову в следующую секунду. Все вокруг требуют: «Выбирай! Будь за Свет или за Тьму!». Но нет ни того, ни другого. Есть только свобода, а есть — правила приличия.
Он остановился и посмотрел на Гарри, в его серых глазах зажегся странный огонь.
— Это как на дурацком аристократическом приеме у моей матушки. Тебе хочется жрать, у тебя живот сводит, но ты обязан стоять прямо, выслушивать напыщенные речи по часу, кивать идиотам, а потом аккуратно съесть крошечный кусочек мяса, чтобы не дай Мерлин не показаться грубым. А можно... можно просто никого не слушать. Можно просто подойти и есть. Потому что ты голоден. Потому что ты так хочешь.
Сириус замолчал, глядя на палочку из орешника на полке.
— Здесь всё так же, Гарри. Просто масштаб другой. И поверь мне, эта неопределенность будущего давит гораздо сильнее, чем привычная обреченность тюрьмы. В Азкабане ты знал, что завтра будет паршиво. А здесь... здесь ты как собака, загнанная в угол новым хозяином. И ты не знаешь, погладят тебя в следующую секунду или ударят наотмашь.
Гарри слушал его, не смея перебить. Он видел, как Сириус буквально дрожит от этого внутреннего напряжения — он больше не был тем веселым Мародером из рассказов, он был человеком, который впервые в жизни сам решает, кому верить, и этот выбор его пугает.
— Ты спрашиваешь про палочку... — Сириус обернулся к Гарри. — Она не для того, чтобы нападать. Она для того, чтобы я больше никогда не чувствовал поводка на своей шее. Ни от Дамблдора, ни от Министерства, ни от кого-либо.
Гарри сидел неподвижно, переваривая эту лавину слов. Образ «правильного» Сириуса рушился, но на его месте рождался кто-то настоящий — изломанный, но свободный. И он задал один вопрос, который волновал его больше всего.
– Ты сказал, что не хочешь подчиняться. Про кого ты говоришь? Кто еще в этом доме, кроме тебя и теней?
Сириус внезапно замер. Всё его напускное спокойствие испарилось, сменившись ледяной серьезностью. Он подошел к Гарри вплотную и положил руки ему на плечи. Хватка была железной.
— Гарри, то, что я сейчас скажу, может стоить мне жизни, а тебе — спокойного сна. Прежде чем я открою рот, ты поклянешься мне. Поклянешься своей магией, своей честью, всем, что тебе дорого. Ты не скажешь об этом никому и ничему. Ни живому, ни мертвому, ни полуживому, ни полумертвому. Ни Дамблдору, ни своим друзьям. Поклянись, Гарри.
Гарри сглотнул, чувствуя, как воздух в комнате стал густым и тяжелым.
— Клянусь, Сириус.
Блэк выждал секунду, словно прислушиваясь к пустоте дома, а затем выдохнул два имени, которые Гарри меньше всего ожидал услышать вместе:
— Беллатриса и Гриндевальд.
Гарри отшатнулся, едва не сбив столик с чаем. Слова посыпались из него градом, в них была смесь ужаса, ярости и чистейшего непонимания:
— Беллатриса?! Сириус, она же убийца! Она безумная фанатичка Волан-де-Морта! Того самого, который убил моих родителей! Как ты можешь... И Гриндевальд?! Самый могущественный темный маг в истории! Он же монстр, он на голову двинутый, Дамблдор говорил... Сириус, они же террористы! Будет война, они сожгут всё, к чему прикоснутся! Ты общаешься с ними? Ты пустил их в свой дом?!
Сириус стоял неподвижно, пока Гарри не выдохся. Он подождал, пока тишина снова не заполнит гостиную, и только тогда заговорил — тихо, почти ласково.
— Они пришли ко мне прямо в Мунго, Гарри. Представляешь? В самое охраняемое место, где целители ходят за тобой по пятам, — Сириус тихо рассмеялся, покачивая головой. — Я лежал там, пялился в потолок, чувствуя себя овощем. И тут дверь открывается, и вваливается она. Я подумал, что окончательно лишился рассудка.
Сириус подался вперед, активно жестикулируя, словно заново проживая тот момент.
— Белла... она выглядела так, будто ограбила лавку магловских старьёвщиков: какие-то потёртые джинсы, цепи звенят. Она вальяжно прислонилась к дверному косяку, руки в карманах, и выдает: «Привет, Сири! Володя накернулся окончательно, а Азкабан мне мозги промыл получше любого зелья». Я смотрел на неё и ждал, когда она вытащит палочку и закончит то, что не успели дементоры. А она просто звонко расхохоталась. В этом смехе не было прежнего безумия, понимаешь? Она стояла там и заявляла, что убивать меня ей просто лень — слишком много мороки с трупом.
Гарри слушал, боясь пошевелиться. Образ Беллы-неформалки в больничной палате казался чем-то запредельным.
— А рядом с ней стоял он, — Сириус понизил голос, и в нем промелькнуло благоговение. — Гриндевальд. Парень в кожаной косухе, который выглядел так, будто сейчас либо проклянёт весь мир, либо споёт про разбитое сердце. Белла называла его «Гриндиком»! Мастером по овсянке и старым ворчливым индюком. Она подмигивала ему, дразнила «букой», а он стоял там с видом оскорбленного императора и холодно так осаживал её.
Сириус снова откинулся на спинку кресла, его взгляд стал серьезным.
— Когда он представился, у меня дыхание перехватило. Гриндевальд. В косухе. В моем ровесном теле. Я спросил его: «Белла, ты вскрыла преисподнюю и привела её с собой на чай?». Ему должно быть за сто, Гарри, а он стоял там — живой, мощный, с этими разными глазами, от которых по загривку шел холодок. Они не просили меня присягать на верность. Они просто... вытащили меня из той ямы, в которую меня засунули «светлые» маги.
Сириус посмотрел на Гарри, и в его взгляде была та самая неопределенность, о которой он говорил раньше.
— Они ушли в свой Нурменгард, оставив меня здесь. Но после той встречи в Мунго я понял: правила игры изменились. Те, кого мы считали монстрами, оказались единственными, кто пришел ко мне с улыбкой, а не с допросом.
Гарри сидел, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Великий Гриндевальд и Белла-бунтарка, навестившие Сириуса в больнице, чтобы просто «поболтать» и забрать его из-под опеки министерства...
— Сириус, — Гарри подался вперёд, вглядываясь в лицо крестного, — ты уверен, что они тебя не используют? Гриндевальд... он же величайший манипулятор. Что, если всё это — просто красивая сказка, чтобы перетянуть тебя на свою сторону?
Сириус на мгновение замер, а потом откинулся на спинку кресла и мечтательно улыбнулся. Его взгляд подернулся дымкой, будто он снова видел тени в пустых углах гостиной.
— Знаешь, Гарри, они были здесь всего один раз. Пришли из своего Австрийского замка буквально на пару часов, но эти пару часов... — Сириус тихо рассмеялся. — Это была самая безумная тусовка в истории площади Гриммо. Кричер чуть инфаркт не схватил, когда Белла заставила его наколдовать колонки и врубила магловский рок на полную катушку.
Сириус подмигнул Гарри, и в его глазах вспыхнул тот самый азартный блеск, который бывал у него только на старых фото с Джеймсом.
— Они вели себя как абсолютно свободные люди. Им было плевать на Министерство, на Дамблдора, на приличия. Белла скакала по столам, звенела своими цепями и орала песни, а Геллерт... О, надо было видеть «Гриндика»! Он сначала морщился, поправлял свою косуху и заявлял, что «эта какофония оскорбляет его слух», но после второй бутылки шнапса, которую он притащил с собой, он уже сидел на полу и травил такие байки, что я икать начинал от смеха.
Сириус снова налил себе в стакан, но на этот раз рука его была твердой.
— Они подкалывали друг друга каждую секунду. Гриндевальд рассказывал, как наткнулся в Альпах на стадо горных козлов и пытался обучить их строевому шагу, а Белла перебивала его, хохоча, что он просто хотел завести себе армию, которая не будет спорить о политике. Они препирались из-за какой-то ерунды, Геллерт читал ей нотации на немецком про «культуру потребления шнапса», а она в ответ называла его «занудным индюком» и пыталась надеть на него свою косуху поверх его собственной.
Сириус замолчал, и в его голосе появилась странная теплота.
— В тот вечер, Гарри, я впервые за двенадцать лет почувствовал себя по-настоящему живым. Словно я снова стал подростком. Только в этот раз вместо строгого дома у меня была крутая, совершенно отбитая старшая сестра — мы ведь с Беллой двоюродные, но тогда я чувствовал её роднее некуда. И этот крутой друг... Гриндик. Он травил истории о том, как Дамблдор в молодости боялся щекотки, и подливал мне шнапс, глядя своими разными глазами так, будто я — центр Вселенной, а не сломленный зэк. С ними было просто... легко. Никто не ждал от меня геройства. Никто не попрекал прошлым. Мы просто были.