Стынет кровь при виде его взгляда

Уилл всегда был упрямым, но я даже не догадывалась, насколько сильно эта черта в его характере усилилась с прибытием на Небеса. Несмотря на то, что заговаривать с ним после всего случившегося мне по меньшей мере не хотелось, так ещё и прощать — Боже упаси — всё же, как-никак, но Ангелы должны быть посвящены во всепрощение. Игнорировать — неплохой выход из ситуации, как я думаю.

Лилу в паре с Уиллом смотрится неплохо, хоть никто и подумать не мог об их тесной связи. С тех самых пор, как выяснилось, что Дино питает запретные чувства к Ости, и та, кажется, не уступает ему в этом, Лилс грозилась своему возлюбленному доложить обо всём Совету. Доказательств, безусловно, у неё не было, однако когда её останавливали такие мелочи, если можно было устроить скандал? Девушка сама по себе вспыльчива, и в этом сын Фенцио никогда её не поощрял. Раньше я полагала, что это он слишком правильный для неё, но теперь, думаю, всё встало на свои места. На Небеса вернулись любовные конфликты, а первой новостью, что шокировала всех, оказалась смерть Ребекки.

Мисселина втолковывала мне всё утро, какая, должно быть, это утрата — потерять мать, толком её вновь не обретя, а я картинно и печально соглашалась с ней, пуская скупые слёзы. Это так выматывает — говорить, что ты ужасно по Беке соскучилась, ни разу не назвав её мамой, утверждать, как ненавистна мне впредь её убийца Маль, уверять, что я скоро свихнусь от количества смертей. Лгать, лгать и лгать. Сначала Дино, Уиллу, теперь Сил, в то время как все они, как один, вторят свои искренние соболезнования. Мысленно я радуюсь, что хотя бы Томасин, либо не знающая, либо просто не придающая этому значения, меня не канает, а всего лишь обнимает с привычной теплотой. С ней вместе и с детским отделением мы возобновляем путь и выходим на улицу.

Её хрупкие пальчики обвивают моё запястье, а оторванная ромашка летит в ближайшее озеро. Том любит плести венки, она считает, что все Ангелы должны их носить, а Демоны — дарить. Такова, по её мнению, традиция, и мне не хочется её расстраивать суровой правдой. Улыбаясь искренне, я принимаю венок девочки из живых цветов, одуванчиков и рускуса. От этого она становится такой счастливой, что загорается желанием присоединиться к своим сверстникам, резвящимся на солнце и обливающих друг друга водой. Я оставляю её и других на попечение Лилу, а сама бегу на урок.

До сих пор не могу отделаться от мысли, что, если грянет война, детей мы с Лилс будем вынуждены эвакуировать. Они слишком маленькие, чтобы противостоять, и в душе сами понимают, что творится что-то неладное. Об этом прежде всего говорит разделение комнат на две стороны, где Ангелы теперь уживаются лишь с Ангелами, а Демоны с Демонами. Более того — смерть Феникса многих покоробила, а неясность, отчего он умер, лишь подтачивает их любопытство. Высший был близок к детям — иногда он подменял нас с Лилу, играл с малышами, находя общий язык. Однажды даже отправился вместе с ними на Землю, прямиком в пекарню, с целью наградить за хорошее поведение пряником. Здорово придумано — ничего не скажешь.

А ещё с раннего утра Райя, прознав о моём предательстве Шепфа, ходила кругами, фонтанируя идеями. Думала, похоже, о том, как это должно отразиться на моих отношениях к ней и Бонту и стоит ли мне впредь доверять. Всё-таки, она слишком разумная, чтобы перестать со мной общаться, поэтому более-менее ситуацию мы прояснили.

Оставалось лишь понять, насколько разжижены мозги Маль. У меня есть несколько мыслей насчёт её стратегии, и первая заключается в том, что никакой войны не планируется. Максимум — восстание и переговоры, поскольку сама Маль заявила, что её не интересует кровопролитие и отобранная власть силой. Трон Ада, Рая, всех Небес ей не нужен. Единственное, чего дьяволица хочет — истинного равновесия.

И всё же ничего из этого больше не кажется мне правдой. Ни одна из тех вещей, в которые Маль нас просветила, не заключает в себе подлинной власти, за кой она и гонится. Подлинную власть нельзя подарить. Подлинную власть нельзя отобрать.

Я думаю о том, какой правительницей она может быть, потому что в любом случае Маль поглотит все круги влияния. Думаю о её голодных слугах, о том, как она подстрекала всех Демонов восстать против Ангелов, как, проповедуя о равновесии, приказывала перейти к хоть каким-то действиям. Меня ужасает, жутко пугает мысль, что я могу стать её слугой.

Совет собирается сегодня в полночь. Каждый раз, стоит им только объявить переговоры, во мне зарождается надежда на гениальную мысль, пришедшую в их умы. Однако верхушка слишком никчёмна, чтобы додуматься до чего-то стоящего.

Нам рассказывали в школе, что Совет образовался ещё с первых слухов о Мальбонте. Уже тогда, сотни лет назад, представители организации сменяли друг друга год за годом, совещаясь по вопросам политики и прочей ереси. В школе нас по большей части истории и учат, по крайней мере, Непризнанных точно. Ну, ещё практике и мифологии немножко. И каждую неделю обязательно лекция по образованию Рая — вернее, вечная болтовня о том, сколь многим мы обязаны Шепфа. Зато про восстания Маль и о сложившейся ситуации учителя утаивают, никак не могут рассказать — что делать дальше и почему мы живём так, будто всё в порядке.

Мысль о том, чтобы в будущем стать учительницей, меня привлекает. Так или иначе, лучше быть ей, чем той же Серафимой.

Стоя у зеркала, я в самый последний момент вспоминаю о медальоне Феникса. Снимаю его с шеи, выхожу из уборной и теперь рассматриваю украшение как следует. Кажется, кто-то сделал сначала маленькую золотую птичку, а уж после прикрепил её к кольцу. Внезапно я узнаю — это ведь птица феникс! Его крылья касаются кольца, а головка приподнята вверх, к кругу, изготовленному из чистого золота. Забавная вещица, хоть не приносит особой радости, зато Небесам точно бельмо на глазу. В мифах говорится, что, когда объявили о Законе Неприкосновения, один из Демонов — Асмодей, нарушивший его, узнал, что обладает даром перерождения. При выборе мифического существа его взгляд пал на костёр, и вскоре было принято решение в пользу воскрешающейся из пепла птицы. Сам Асмодей по своей природе был горделив и непокорен настолько, что поведение его многих возмущало, а порой выходило за рамки дозволения школы. И однажды, после очередного выговора он, бредя по полю, заметил осевшую в тень берёзы светловолосую девушку, излучающую тепло и свет. Ангела звали Ева, и её белоснежные крылья, подол лёгкого платья и присущая грация сразу покорила юношу. Раньше искушённый лишь в похоти Асмодей до безумия влюбился в неё и хотел даже сбежать с девушкой на Землю, похитив, но опоздал. Отец Евы состоял в Совете и был так зол на то, что равновесие может оказаться шатким, что вопреки раскаянию провинившегося, искал Асмодея, а свою дочь заключил в тюрьме. Долгое время Демон в облике феникса скитался по небу в поисках своей возлюбленной, а когда прознал, что ту казнили, умер от тоски и боли.

Конечно, это только миф, не походящий на правду, но от воспоминаний о Фениксе становится тоскливо. Неужели только на прошлой неделе рыжий приносил с Земли багет и кофе из Старбакса, сохраняя дивный аромат? Такое чувство, будто прошла целая жизнь, и это очень долгий сон, превратившийся в кошмар. Моя голова трещит по швам от переполняющей информации. Пока иду на очередной урок, всё внутри взрывается, в том числе желудок. Сегодняшний завтрак состоял из скудных порций ветчины, яиц и вазы фруктов. Я так понимаю, сказывается подготовка к войне. В Лурезу мы с Люцифером впихнули пару булок, пытаясь уверить, что даже если кофе для неё — одна горечь во рту, то горячий шоколад обязательно придётся по вкусу. В последнее время она слишком бледна и ничего не ест, что объясняется трауром, а видеть нас с Высшим ещё и в хорошем расположении духа ей вообще странно. В этом её я не виню.

Меня бесит Маль и прежде, чем о ней вспомнить, я замираю у стенда новостей в холле школы. В отдалении от своего класса, где идёт урок, Мисселина и Винчесто разговаривают о чём-то на пониженных тонах, так что если я хочу прислушаться, необходимо пробраться ближе. В быстром темпе ищу себе укрытие, но стоит мне только-только присмотреться к ближайшему фонтану, как чьи-то прохладные пальцы сжимают мой рот, и в глазах, на границе поля зрения, начинает темнеть. Я спокойна и бью локтем в грудь, ранее убедившись, что попаду, куда нужно. Затем разворачиваюсь и рукой прижимаю противника к стенке.

— Ты сумасшедшая, — шипит дьяволица. Почти уверенная, что это очередная проверка Райи, я немало удивляюсь, когда вижу, что на меня напала сама Маль. — Отпусти меня, монашка херова.

Смотрю на неё и не могу не увидеть в отражении глаз Феникса. Вогнутый в него кинжал. Горло, из которого клокочет кровь. Желание расправиться с ней ровно так же, как она с моим другом, почти максимально. Я успеваю схватить несколько глотков воздуха, нормализовать своё учащённое дыхание, но внутри всё жжёт от боли и обиды. Эта идиотка убила его просто так, из прихоти, по собственному желанию. Потому что ей плевать, кем он был.

Мой гнев страшен, и он поглощает всё, даже стоящую передо мной девушку. Может, миф о том, что уничтожить её не может ни одного бессмертное существо — не правда?

Мне так хочется надеяться на это, и для того, чтобы совладать с собой, уходит слишком много усилий. Неотрывно я слежу за её раздувающимися ноздрями, сильнее вдавливая в стену, и за тем, как красные глаза, совсем как у Люцифера, становятся на фоне моей ярости совсем невинными. По большей части убить её я не смогу, но ведь попытка не пытка, так? Что мне будет за один рывок?

Много чего. От осознания этого мой взгляд, кажется, пригвождает её к стенке. Я сдерживаю горло Маль до побеления костяшек, до боли в собственной кисти руки, но сама она не выдаёт никакого страха, лишь насмешку.

— Убери. Руки.

— Нет, — отрезаю я. — Для начала объяснись, для чего ты здесь.

— Испытать удовольствия от удушья решила, неужели непонятно? — девушка притворно улыбается. — Шутка. В вашей столовой умопомрачительно вкусно готовят.

Легко меня отталкивая, Маль ставит ноги на уровне плеч, вынимает из кармана своих кожаных брюк зелёное яблоко и кусок пронизанного голубыми венами сыра и, не утруждая себя солью, откусывает того и другого, после чего протягивает фрукт мне. Райя считает, что продукты на Небесах во многом отличаются от земных своим вкусом и возможностью отравить одним запахом. На самом деле, яда в них никакого нет. Фрукты здесь насыщены золотом, мякоть у них красная, плотная, и насытиться одним таким можно много дней наперёд. Мне нравятся плоды Небес, не скрою, но сейчас яблоко вручает потенциальная убийца и психически ненормальная Маль, поэтому я кидаю на неё испытующий взгляд, а не принимаю дары с рук.

— Ты знаешь, мы могли бы стать подругами, — она щурится, жуя. — Да, определённо могли бы. Но поскольку ты меня ненавидишь, увы, приходится довольствоваться одной недовольной миной.

— Ближе. К сути.

Маль бросает откусанное яблоко за плечо и делает шаг вперёд, поправляя пальцами чуть размазанную красную помаду.

— Со стороны действительно кажется, что я пытаюсь на этих чёртовых Небесах загнать всех в рамки?

— Со стороны кажется, что ты считаешь себя злодейкой, которая отчаянно пытается заполучить власть, но не выходит.

— Я не планирую заполучать власть, Вики, — самодовольно утверждает Маль, и её знания о моём имени несколько настораживают. — Это ведь так бессмысленно, как считаешь? Бороться с самим Шепфа, Архангелами, Херувимами... Моя сила не способна завладеть целыми Небесами. Да и христианская это концепция. Зло порождает зло и от него же страдает.

Мой усталый разум распирает от вопросов; я зависаю в состоянии между истощением и неверием с того момента, как начала перебирать теории насчёт её плана. Мозг лихорадочно работает, пытаясь найти ответы, но безуспешно. Я сглатываю и качаю головой.

— Тогда к чему всё это? — В самом деле не улавливаю логики. — Все смерти, а? Раз уж ты за мир во всём мире, переговоров тебе мало? Разжигать войну не планируешь, брать власть в свои руки — тоже. Какой от всего прок?

В Маль я не вижу угрозы, напротив, создаётся впечатление, что она специально подбирает слова, чтобы не спугнуть меня или чтобы увести разговор в совершенно другое русло, далёкое до догадок о её плане. Вонзив в меня насмешливый взгляд, она со смешком присаживается на ступеньку лестницы.

— Как много вопросов, — наигранно задумывается дьяволица. — Что ж, пожалуй, я не отвечу ни на одно из них. Неужели ты считаешь меня разбалтывающим весь свой план Волан-де-Мортом? Ошибочное это, однако, мнение.

Не понимаю, с какой целью она заговаривает мне зубы. Это начинает раздражать.

— Я хочу лишь предложить тебе сделку.

— Сделку, — усмехаюсь я. — Со мной. Кажется, ты не поняла, но единственное, удерживающее меня от убийства, так это осознание, что под пытками прикончить тебя будет намного забавнее.

— Не знаю, что я, право, такого тебе сделала...

— Ты убила Феникса.

— Но и плевала на то, — она склоняет голову в бок, отчего её накрученные локоны перемещаются на левую сторону. — У меня есть то единственное, чего нет ни у кого, кроме Создателя, Вики. Я могу даровать тебе Тьму, а ради Тьмы, я уверена, ты готова пойти на многое.

Её слова выбивают меня из колеи. Как много она обо мне знает, удивительно. Сбитая с толку, не нахожу, что сказать — собственная обездвиженность сводит с ума. Я отрываю взгляд от коридора и поднимаю его на девушку, осматривающую кулон в моих руках. Вместо того, чтобы позлорадствовать, Маль усмехается, когда видит подарок, и это заставляет меня недовольно вздёрнуть бровь. Дьяволица знает гораздо больше, чем говорит, это ясно сразу. И явно это не играет мне на руку.

Пусть сгорит всё с ней связанное.

Гнев превозмогает страх. Закусив губу, будто в этот момент я действительно думаю о чём-то несоизмеримо важном, приглядываюсь к ней повнимательнее. Шрам на лице Маль не портит внешнюю красоту, но, кажется, играет ключевую роль в прошлом. Один Бог знает, о чём горит её испытующий взгляд, но под ним я отчего-то чувствую себя неуютно. Нет, это вовсе не те ощущения, когда хочешь врезать кому-то и, гордо фыркнув, уйти прочь. Не те ощущения, когда хочешь провалиться сквозь землю. Это просто... дискомфорт, граничащий с желанием поддержать игру в кто кого переглядит. Мои пальцы нервно протирают украшение. Ближе к делу, Вики, ты ведь ради этого всё ещё здесь.

Я натягиваю на лицо милую улыбку, полностью зеркаля её позу — руки скрещены, вторая касается подбородка. Под требовательным тоном ожидаемо теряюсь. Маль снова кажется мне совсем не аморальной, а обычным человеком, чувствующим обман за милю, и всё равно я безбожно лгу, глядя в её алые глаза.

— Допустим, ты меня заинтересовала.

— Только и всего? — скрыть разочарование у неё не получается. — Не ломайся, Уокер. Я вижу тебя насквозь, всю тьму в тебе. Очевидно ведь, что примкнуть к Ангелам тебе пришлось по вине Ребекки, но теперь её нет. Ты не сторонница светлой стороны, совсем нет. Убив мать, отравив Сатану... Произошла явно какая-то ошибка. Сбой в системе. Поправимая шутка. Правда лишь в том, что звание дьяволицы по праву твоё. А теперь шанс стать ею преподнесён на блюдечке — нужно лишь примкнуть к моей стороне, а взамен заполучить возможность стать тем, кем не станешь в ином случае.

Она вздёргивает подбородок — снова гол. В её пользу. Что ж, во многом Маль права. Я закусываю губу и тут же поджимаю их, замечая на себе пристальный взгляд. Становится жутко. Жутко, прежде всего, потому что я почти согласна и почти готова отдать всё, чтобы эта сделка состоялась. Однако стоит учитывать, кто такая Маль, какие цели она может преследовать и откуда знает слишком многое обо мне и, возможно, Люцифере. Должно быть, ей необходимо моё участие в войне по причине той силы, что пока скрыта?

Обдумываю предложение, и сердце бьётся быстрее. Как бы ни была сделка привлекательна, на сторону врага вставать мне не очень-то хочется. Значит, действуем обманным путём.

— Как ты причастна к поведению Люцифера? — прямо спрашиваю я, и на лице Маль отображается искреннее непонимание. Не мямлить и не задумываться. Я ничего такого не спрашиваю, а если спрошу ― то девиз на ближайшей время «кто владеет информацией, тот владеет миром».

— О, так вот в чем проблема, — дьяволица встаёт на ступеньку лестницы. — Ты просто не можешь признать, что тебя полюбил тот, кто прежде очень сильно ненавидел... Тем не менее, это нормально. И так же нормально выбирать что-то ради себя, а не ради кого-то. Впервые в жизни, Уокер, подумай не о ком-то другом. Отказываться от того, что я тебе даю — очень неразумно.

Отвечать на мои вопросы прямо тоже, видимо, доставляет уйму неудобств. Дабы скрыть своё недовольство, я качаю головой.

— Мне нужно время.

Умеет ли она читать мысли? Сердце пропускает удар. Ещё один. Нет, нет, что-то не так. Стараюсь сохранить самообладание, но всё равно нервно заправляю прядь волос за ухо, на долю секунды позволяя себе унестись в поток мыслей, предположений и страхов. Маль всё ещё смотрит на украшение в моих руках. Её смятение выражается в нахмуренных бровях, и я прекрасно вижу это тщательно скрываемое замешательство. Кровь бросается в лицо. Считать причину восстания такой спокойной и не полной тьмы странно, поэтому у меня появляется всё больше вопросов, не имеющих ответов. Она скрывает какую-то тайну от меня, которая может стать ключом к обретению власти — это теория. Возможно, глупая, но всё же...

Взгляд Маль вдруг теряет осознанность — кажется, она заметила что-то ещё на моём кулоне, но тактично молчит и держит на себе образ уверенной дьяволицы.

— Главное не тупи.

Это последнее, что дьяволица даёт мне перед тем, как в щелчок пальцев исчезнуть.

На что-то она явно давала намёк. В раздумьях я кручу кулон, тщательнее рассматривая. Помнится, Феникс отдал мне его за неделю до своей смерти, при этом сказав лишь то, что под цвет моих волос золото неплохо гармонирует, а под солнцем может вовсе сжечь. Может, в этом и кроется вся загадка? Высший явно наводил меня в какую-то сторону, ближе к разгадке, но на что именно — я без понятия. С целью это узнать подхожу к свету, дабы разведать на украшении все тонкости. Ничего особенного. Пару раз протираю подвеску и даже зачем-то дую, и либо я слепая, либо все мои действия реально подействовали. Латинскими буквами на кольце выгравировано небольшое предложение. Если я действительно хочу узнать, что здесь написано, понадобится словарь. Но сейчас на урок.

Бегу по лестнице ровно до тех пор, пока не достигаю восточного крыла и не нахожу на подъёме свою группу. Выходит, сегодня у нас практика. Геральд отвлечён на фрески, всеми силами стараясь заинтересовать учеников трактовкой изображений, а я ликую, пройдя незамеченной. Надеюсь, моего опоздания он не заметит. Лекция не так сильно привлекает, в отличие от перевода надписи на кулоне, где наверняка, с совершенной точностью есть что-то, что поможет мне всё понять.

От нетерпения ворваться в свою комнату и достать словарь раздирает, так что я даже подумываю на этот счёт.

— Жить — значит жечь себя огнём борьбы, исканий и тревоги. Эмиль Верхарн, — в самое ухо дышит Высший, и я немедля поворачиваюсь к нему. — Написано на кулоне.

У него дёргается кадык. А сам он всё тот же, каким я его запомнила. Люцифер выпрямляется, возвышаясь надо мной, расправив крылья и улыбнувшись так, как улыбается сама Смерть. Я попала. Попала в яблочко: вижу это в каждой подрагивающей реснице его угрожающе-сощуренных глаз. Победная улыбка не спешит озарять мой лик — здесь инстинкт самосохранения побеждает. Делаю пару нерасторопных шагов от себя, а он — на меня, и продолжается это до тех пор, пока между нашими напряжёнными телами не вклинивается миниатюрная фигурка Лурезы.

— Этот кулон Фениксу подарила его мама, — недовольно бурчит девушка. — Откуда, чёрт возьми, он у тебя?

— Это был его подарок, — немедленно отрезаю я. Отлично, теперь все заметили украшение в моих руках, разом глаза открылись. — В этом нет ничего такого.

— Нет, есть.

Не хочу с ней спорить и поэтому даже не отвечаю.

— Когда он подарил его тебе?

— Луреза, хватит. Нам с Вики нужно поговорить, — Люцифер берёт меня за плечи и отодвигает от своей сестры. — Прикрой нас.

Быстрым шагом ведёт прочь в сторону кабинета, а мне не остаётся ничего другого, кроме как следовать за ним. Сегодня он встревоженнее обычного. Хочет поговорить о вчерашнем? Буря беспокойства и непонимания поднимается в душе. Отлично. Мои щёки уже и без этого становятся пунцовыми, так что вот, фееричное сокрытие своих эмоций, Уокер, тебе явно удаётся.

Встряхиваю головой — мысль о Фениксе всё ещё не покидает. «Жить — значит жечь себя огнём борьбы, исканий и тревоги». Мне вспоминается миф о птице фениксе, и я отчаянно пытаюсь сопоставить головоломку. Что, если имя, данное брату Ади, действительно оправдывает всю его суть? Сам Феникс всегда говорил, что не наделён никаким даром перерождения, но, может, он просто этого не знает?

Мысль о том, что Высший может оказаться живым, немыслимо бодрит. И когда Люцифер приостанавливается, я, погружённая в мысли, вписываюсь в его спину и едва не падаю, если бы не руки, схватившие меня за локти. Благодарю его и осматриваюсь по сторонам. Мы останавливаемся в просторной аудитории. Утром она выглядит иначе — с одной стороны расположены огромные окна и главная дверь, с другой — ниши со свечами. Здесь пусто и холодно, нет ничего, даже картин на стенах.

Я приковываю взгляд к Люциферу и пытаюсь выглядеть серьёзно.

— Перед тем, как ты начнёшь свою тираду, мне нужно сказать, — сглатываю и опускаю голову. Сказать что? Мол, видишь ли, Маль предлагает мне потрясающую сделку, от которой я благородно отказываюсь? В силу своей мести, которая во мне так и прёт?

Сейчас нужно хорошенько подумать. А ему хотя бы что-то сказать. За душу крепко цепляется ещё нерешённый вопрос о войне — у меня больше нет сил прогибаться и прятаться от этого урагана. Пусть лучше мне сорвёт крышу. Пусть лучше я выскажу всё то, что не смогла вчера, но перестану тянуть этот груз на себе, как делала весь год.

Это так сложно. Признаться в своей слабости, принять реальность. Разве можем мы надеяться на что-то большее в том положении, в котором находимся? Определённо нет. Это сущий бред. Этого не может быть. В случае, если я приму тьму, что из этого выйдет? Мне противна сама мысль о Преисподней, как бы ни была близка тяга к тёмной стороне. Я убивала, лгала, и теперь репутация Ангела для меня самой растоптана. Тот, кто переуступил законы Морали, уже не достоин считаться сторонником светлой стороны.

Я зажмуриваюсь и в эту же секунду сквозь плотную пелену дыма прорисовывается чёткий образ. Представляю, как восседаю рядом с Люцифером на роскошном, отделанном алмазами троне, мои бордовые крылья подрагивают от лёгкого дуновения ветра, а голова повёрнута в сторону нового Повелителя. Я улыбаюсь ему ослепительной улыбкой, а он накрывает мою ладонь своей и тоже улыбается, удовлетворённо кивая. В нём читается спокойствие и счастье, в то время как где-то на заднем плане, вместе с отчаянным криком горящих и борющихся с пожаром птиц вопят и завывают души, которых ждёт наказание. Эти звуки радуют нас, доводят до высшей степени блаженства, тьма поглощает наши тела и наши рассудки. Мы поселяемся во тьме. Мы вместе ею правим.

Прежде всего, я человек. И всегда им буду. А ещё из меня вышел хоть и непутёвый, но Ангел. Я не могу перейти эту грань, осознавая, что предам не только себя, но и Райю с Бонтом, Лурезу, Мими и Феникса. Они стали мне больше, чем друзья, больше, чем семья. С ними мне действительно гораздо лучше. Однако то, что я чувствую к Люциферу, намного сильнее.

Нервно сглатывая, делаю шаг вперёд. В горле пересохло, а сердце саднит так, словно в ту же минуту меня должен схватить приступ. Я молю, чтобы от меня он не отступал, но Дьявол отходит на шаг назад, и мне видно, как под рубашкой перекатываются его мышцы. Сегодня на нём бежевый льняной верх одежды Феникса с завязками на груди и в довершение всего — коричневатые вельветовые брюки; в этом он очень походит на покойника, так что я даже теряюсь.

Люцифер видит, как сложно мне начать. Втянув носом наэлектризованный воздух, он едва слышно произносит:

— Маль может даровать тебе Тьму, — его догадка меня поражает. — Следовательно, ты сможешь стать дьяволицей. Но взамен на это тебе нужно будет встать на её сторону, а этого ты не допустишь. Не потому, что не можешь. А потому что из-за этого будешь чувствовать вину. Месть настолько затмила тебе глаза, что ради этого ты отказываешься от своего будущего. Я правильно понял?

В лицо ударяет шок, отчего я даже пошатываюсь, но всё же с трудом нахожу в себе силы, чтобы нахмуриться.

— Откуда ты знаешь?..

Качнув головой, он находит взглядом моё лицо. Главное держать себя в руках. Не поддавайся, Вики, эмоциям. Я вижу его в одежде Феникса, вспоминаю наш договор, где должна принять его сторону, если этого он попросит, понимаю, в каком положении нахожусь. Против воли по щекам струятся слёзы, и я снова делаю шаг вперёд, касаясь ладонью его щеки. Начинаю полагать, что он отстранится, но Дьявол прикрывает глаза, поддаваясь ласке, а я чувствую его боль в своей грудной клетке, и от этого меня ещё сильнее разрывает на куски.

— Ради мести к Фениксу ты отказываешься, — он шумно выдыхает. — Это того не стоит.

Его обветренное лицо становится мрачным, а голос будто сочится из теней. В какой-то степени Люцифер прав, был бы правым, если бы не носил звание безжалостного Дьявола, гонящегося за местью.

Я снова не вижу его настоящим. Кожа чешется от возрастающего беспокойства, и единственное, что спасает меня от надрывного голоса — так это мягкое касание. Чувствую его дыхание, щекочущее кожу, и вздрагиваю от возбуждения, которое смешивается с каким-то неприятным предчувствием. По коже бегут мурашки. Мне это не нравится. По крайней мере, знаю, что ему ответить.

— К Маль я не присоединяюсь лишь потому, что она жаждет войны, Люцифер. Пролитой крови. И если ты думаешь, что она уступит тебе трон, то это не так. Маль гонится за властью, и престол не будет так просто пустовать, ей не занятый. Она сделает всё, чтобы смести тебя. И она убьёт любого, кто помешает ей. Ты становишься на сторону врага, и я не понимаю этого.

Клятва с Люцифера была снята, ещё когда я избавилась от поводка Шепфы. Следовательно, он не обязан присоединятся к Ангелам. А вот наш договор, при заключении которого мне необходимо быть на его стороне — другое дело.

— Я никогда не буду за неё, — строго противоречит он. — Я всегда за себя, Вики, и если сейчас мне выгоден тот путь, который она принимает, то я буду в любом случае на стороне Демонов. Что бы ни произошло. Это мой удел с самого начала, вести свой народ за собой, как и твой — быть за своих. И мы не виноваты в том, что находимся по разную сторону баррикад.

Я терпеть не могу скрывать то, как сильно меня задевают его слова насчёт нашего положения, но мысль, что он узнает правду, ещё более унизительна. Я пыталась сделать всё возможное для того, чтобы принять правильное решение, и каждый раз понимала, как это, должно быть, будет сложно.

Пытаюсь сделать глубокий вдох, но не могу. В душу вонзается боль от осознания, какое решение мне стоит вынести, и каждое истинное желание во мне противоречит здравому выбору. Так или иначе, я всегда буду за победу. Либо иду за ним, либо против него.

— То, что ты сказал вчера...

— Всё ещё правда. Я знаю, что ты до сих пор не доверяешь мне, — его голос не имеет и намёка на жизнь. — Но, Вики... Я не наврежу тебе. Никогда и ни при каких обстоятельствах.

И тогда Люцифер улыбается. Одной из тех улыбок, после которой ты лезешь в собственноручную выкопанную яму, после которой хочется петлю на шею надеть, да потуже затянуть, чтобы воздуха не было. Я вижу в этой улыбке столько боли, сколько бы не было, пусти он слезу. Люцифер слишком силён, чтобы позволить себе слабость.

В его глазах заточено доверие. Он обхватывает мои щёки, заглядывая мне в глаза, и я плавлюсь под этим твёрдым и тяжёлым взглядом, сгорая, как сотни цветков. Его голос всё так же тих, будто мы сидим за чаепитием, а я не разрываюсь от переполняющих голову мыслей. Люцифер не всегда такой спокойный.

Он вообще редко бывает спокойным.

— Взгляни на меня, — указательный палец, приложенный к моему подбородку, побуждает поднять на него глаза. — И, Вики, не считай меня злодеем. Ты имеешь сотню причин, чтобы продолжать ненавидеть меня, но знай, что в чувствах к тебе у меня нет ни доли лжи. Я хочу, чтобы ты поняла это. Хочу, чтобы знала, как мне важна твоя поддержка, твоё мнение, твоё присутствие в моей жизни, потому что каким бы ни было моё поведение, я уверен, что по отношению к тебе во мне никогда не проявлялась та прихоть, которую я чувствовал к Ости, когда желал, чтобы она была отпущением накопившейся во мне боли. Это совершенно другое. Совершенно странное и глупое. С тобой у меня ощущение, которое сложно принять и которое прежде мне было незнакомо. Настоящее желание, Вики, чтобы вне зависимости от моей тьмы, ты была со мной. Разделяла трон. Была рядом, когда я начну править. Стала Королевой Ада, моей правой рукой. Это ведь говорит о многом, верно? О моей любви к тебе.

Его слова немедленно отправляют меня в нокаут. В голове играет похоронный марш, прерываемый лишь инстинктами. Мне нужно ответить, когда-нибудь дать понять, что я пытаюсь ему верить. И сейчас, кажется, начинаю доверять. Не стой, не стой же. Ответь хотя бы что-то!

Но я стою и не могу сказать ни слова. Он открывает глаза, наполненные досадой, он убивает меня одним только своим разбитым взглядом. Проводит пальцами по моей мокрой щеке, стирает с неё слезу, выдаёт подобие улыбки.

— Я приму любое твоё решение, но о моих чувствах ты должна знать.

И тогда Люцифер уходит, закрыв дверь. Каждая клеточка моего тела замирает, когда я слышу его удаляющиеся шаги.

* * *

«Мифы не связываются с реальностью, Вики», — говорила Мими. Воспоминания топят сознание, и сейчас я думаю лишь о том, что она в очередной раз была не права. 

Спускаю ноги с кровати и в спешке обуваюсь. Мягкая кожа охотничьих ботинок приятно облегает ступни и голени — в них мне становится намного спокойнее; затем надеваю брюки, рубашку, прячу волосы под шапку и ускользаю из комнаты на улицу. В прохладу, приятную и не знобящую.

До места дохожу быстро, но, кажется, жуткие мысли преследуют по пятам. Каждое их слово крепкими руками всё сильнее сжимает мою шею. Это пугает. Под сильным натиском ручка мгновенно поддаётся мне, выпуская в мрачный, окутанный одиноким холодом склеп. Я чую в этом месте опасность, не понимая, чем именно она вызвана — присутствием Феникса или же моим желанием поскорее юркнуть под одеяло.

Сердце возвращается на место и стучит, бешено стучит в грудной клетке. Всё вторю себе то, что мой план не так уж и плох. Получается не очень.

Руки мои дрожат. Кровь не поступает к кончикам пальцев, и они белеют, немеют, леденеют... как и моё сердце. Оно, конечно, грохочет. Где-то определённо грохочет. Может быть, не в моей груди? Может, где-то на полу? Опускаю взгляд, уставившись на сияющий мрамор и своё размытое отражение в нём, а затем поднимаю глаза на мужчину, лежащего неподалёку. Он неподвижен и отчужден, он не сочувствует и не усмехается. Он нем, в то же время вид его так отчаянно о чём-то кричит. Хочется расхохотаться смехом полоумной. Но я лишь размыкаю губы и едва слышно шепчу:

— Здравствуй.

Надежды на оправданную догадку с каждой секундой падают и разбиваются на тысячи осколков, как только я вижу гроб посреди всего тёмного помещения, а в нём — безжизненное тело друга. Его бледное, как сама смерть, лицо, обретящие фиолетовый оттенок губы, падшие на лоб кудри. А ведь когда-то всё это было таким свежим и ярким...

Я зажмуриваюсь, пытаясь силой мысли утихомирить боль. Сейчас она больше, чем страх, больше, чем что-либо. Но гораздо меньше желания реализовать догадку. В висках бьётся животный страх, сбивающий дыхание и усиливающийся в стократ, когда я берусь за канделябр свечи, другой рукой обливая помещение бензином. По своей же глупости толкаю себя на едва ли разумное дело, однако надо признать, что это единственный выход, чтобы понять, правильно ли разгадано пророчество. Прокручиваю цитату в голове: «Жить — значит жечь себя огнём борьбы, исканий и тревоги», раскладываю миф об Асмодее по полочкам. Если это всё как-то между собой связано, то можно легко понять, что огонь — воскрешает. По крайней мере, сам себя поджечь Феникс в мёртвом состоянии не мог, значит, поручил это мне.

Конечно, бред. Но я не успокоюсь, пока этот бред не проверю.

Хлёсткая пощечина здравого смысла отрезвляет. Сделав глубокий вздох и прикрыв глаза, киваю собственным мыслям. Что ж, хуже точно не будет. Разве что меня уличат на месте преступления. Это, безусловно, не то чтобы хорошо, но и не так уж и плохо. Мною хотя бы будет предпринята попытка.

Выхожу из склепа, оставив дверь открытой. Руки дрожат, на глазах выступают слёзы. Я творю самую что ни на есть настоящую ошибку, поджигая друга, но вопреки нарастающей тревоги всё внутри меня трепещет от осознания, как это может помочь. Съедаемая плохим предчувствием, смотрю на свои подрагивающие руки и, получая тем самым ответ, затаиваю дыхание. Давай же. Решайся, Уокер, в конце концов. Забудь о последствиях, только, чёрт тебя подери, найди в себе силы.

Внутренний голос оглушает. Резким движением я бросаю канделябр на пол, предугадывая дальнейший взрыв, и в один взмах крыльями приковываю себя к далёкому дереву. Мгновение, и склеп взрывается потоком огненных языков пламени. Яркое — куда ярче светящей луны — пламя поглощает его и взметается высоко-высоко в небо. В мгновение ока огонь расползается по всей стене, пожирая её, а дым валит столбом.

Я не дышу. Прежде всего, я дура. Импульсивная дура. В горле застревает ком, а ноги подкашиваются. Постепенно я становлюсь уязвимой, рухнув на землю и прикрыв ладонью рот. Я хочу, чтобы всё получилось. Пожалуйста, прошу, умоляю, пусть получится. Пусть всё вернётся на круги своя, и не будет больше так пусто. Моё сердце и без того тонет в пролитой крови, не выдерживая такой боли, и хоть я ненавижу рыдать, слёзы порываются наружу.

Вылети, феникс, ну же! Ты слишком силён, чтобы умереть так глупо, и слишком много дал мне подсказок, чтобы всё оказалось напрасным.

Нелепый всхлип вырывается из горла. Во мне мольба, перекрывающаяся отчаянием. Во мне протяжные просьбы, молитвы и бьющая тело дрожь. Я пытаюсь сосредоточиться, пытаюсь вспомнить то чувство уверенности, чтобы обрести такую надежду и безупречную мощь наяву. Но ничего не происходит.

Долгое время продолжаю сидеть, в ожидании глядеть на дым, пока воздух наполняется гарью. Затем в обречении встаю, потерянная и без надежды. Глупо было уповать на что-то другое, чем на то, что оказалось на деле.

Отворачиваюсь и передвигаю ногами в попытках сдвинуть себя с места. Я думала, что если хотя бы попытаюсь, то мне станет лучше. Я смирюсь. Но в действительности же мне гораздо хуже, чем было.

Позади слышится звук, похожий на раскат грома, затем откуда-то доносится слабое, но неуловимо надвигающееся ритмичное хлопанье крыльев. Одной рукой я цепляюсь за ствол дерева, помогая себе развернуться. Сердце пускается в галоп, а глаза напрягаются, чтобы рассмотреть хоть что-нибудь в темноте. Волна серости, исходящей от дымящегося склепа, накатывает на меня тёмной волной. Мир вспыхивает ослепляющим светом, и в угасающем свечении пламени я вижу, как сквозь серый дым просачивается огненная фигура мифологической птицы. Её золотисто-красное оперение трепещет на ветру, а крылья поднимают ввысь при помощи хвоста. Он величиной с лебедя.

И он, матерь божья, жив.