Глава XXV. Обыграна
Ости сказала, что Лурезы в школе нет, поэтому разумнее будет полагать, что дьяволица в Аду. Выходит, единственный способ передать ей письмо от Феникса — так это нагрянуть к Люциферу.
С момента смерти рыжего прошла ровно одна неделя и три дня, но кажется, будто вечность. За этот короткий срок произошло то немногое, что могло лишь усугубить ситуацию: перенесение заседания Совета, отсутствие Ади, Лурезы и Люцифера на уроках по причине плохого самочувствия. Я не виделась с ними троими ещё с того рокового дня и не могу признать, что расстроена этим. Конечно, их печаль передалась бы и мне. Пока Райя и Бонт отвлекали изнурительными тренировками, времени на скорбь не было. Но я знаю, что, будь Феникс здесь, траур он бы не поощрял. Напротив, делал бы всё, чтобы его устранить.
Мысль о его отсутствии холодным разрядом простреливает по позвоночнику. Высшего больше нет, и осознание этого каждый раз ударяет сильной головной болью. Я зажмуриваюсь и стучусь в дверь дважды в надежде, что по ту сторону Люцифер отзовётся, и парень не окажется мёртвым. Сердце пронизывается липкой тревогой за него.
— Нельзя! — доносится ослабленный крик. Я вздрагиваю.
Что ж, даже войти к нему сложно.
— Это Вики, — говорю, прежде всего потому, что верю: в последнее время наша неприязнь хоть немного, но испарилась. — Пришла поговорить.
Он не отвечает. В таком случае, думается мне, войти разрешено — я решительно открываю дверь. Взгляд цепляется за Люцифера, что понуро сидит на кровати — голова опущена, руки подрагивают. Когда вхожу в его комнату, то чувствую пропитавшийся запах алкоголя и царящую повсюду духоту. Бордовые шторы занавешивают выход на террасу, и вся комната погружена в полумрак. Здесь так и веет тьмой, сыростью и скорбью. Должно быть, его состояние равнозначно предзнаменованию смерти, что мне очень, очень сильно не нравится.
Первым делом подхожу к балкону и раскрываю пыльные шторки с целью освятить комнату хотя бы бликом луны. Затем щёлкаю пальцами, зажигая фитиль свечи, и холод пробирает до костей. Камин в его комнате расположен посередине, разделяя два платяных шкафа друг от друга. Немного колеблясь, всё же кидаю туда дров и развожу огонь, чтобы стало хоть немного, но теплее. Зная, что Люцифер дрожит, ищу шерстяной плед, подхожу к нему и укрываю им его плечи, не касаясь. Высший прикрывает веки, однако продолжает молчать. Видимо, все его мысли заняты одним Фениксом.
— Ты не виноват, — прямо говорю ему, стараясь, чтобы мой голос звучал убедительно. Но я действительно так считаю. — Не вини себя, когда не за что.
— Я видел, как он умирал, — качает головой Демон. — И ничего не мог с этим поделать.
Феникс погиб от рук, очевидно, Маль. Какую цель этим она преследовала — неизвестно, но послание, написанное кровью брата Ади, дала вполне логичное. «Равновесие настанет». Этим она предостерегала, не более.
Я выдыхаю. Его глаза — краснее обычного — встречаются с моими. Вижу в них не скрытую боль вперемешку с отчаянием, что разъедает изнутри. Мне хочется обнять Люцифера сильнее всего, однако я знаю, что от этого ему станет только хуже. Прикусываю губу так, что чувствую металлический привкус крови, сдерживая себя. Не выходит.
— Я понимаю, каково тебе, — намереваюсь положить руку ему на плечо и, забываясь, делаю вид, будто чешу затылок. Не стоит напоминать Высшему ещё и о внушении. — Сложно принять, не отрицаю. Но я знаю, что эта боль не будет преследовать тебя всегда так, как преследует сейчас. Её можно потупить. Она не исчезнет навсегда, но хотя бы даст тебе возможность вдохнуть с облегчением.
— Ты никогда не ломаешься, — тихо, подавляя смешок, внезапно заявляет он. — Феникс и тебе был другом.
— Не думай, что я не скорблю. Просто... Делаю это внутри себя. Втайне.
Роняю на него взгляд и, хотя ненавижу это, опускаюсь на колени. Превыше всего Люцифер ценит спокойствие, и поэтому я рада, что лишь потрескивание остававшихся угольков в камине нарушает устоявшуюся тишину и мрак помещения.
— Ты ему нравилась, — он усмехается. — Очень нравилась. Была ему, можно сказать, младшей сестрой. Я всё не понимал, что Феникс нашёл такого в тебе, отчего считает дорогим человеком. Потом стало ясно.
Люцифер поднимает на меня взгляд — не осуждающий, не горящий той ненавистью, с какой мы привыкли смотреть друг на друга. Глядит печально. В его дыхании я чувствую острый запах бурбона, настоявшийся и приятный. Помню, как Феникс обожал этот вид алкоголя, упивался им каждый раз, как в поле зрения видел бутылку. Он как бы играл с вечно серьёзным Люцифером и, если тот был против выпивки, дразнил бурбоном. Рыжий всегда мог уломать на то, чего ты ни за что не сделал бы в здравом уме самостоятельно.
В комнате Демона кровать с алыми, под оттенок крови, шёлковыми простынями, смятыми после бессонниц. На прикроватной тумбочке бокал красного вина, услужливо поставленный незаметными рабами. И как законный король Ада, он не может расслабляться дольше положенного, позволяя непрошенным воспоминаниям вторгаться в душу. На нём лежит крупная ответственность, тяжёлую ношу которой мало кто сможет вынести. От этого ему сложнее всех нас вместе взятых. От этого ему ещё хуже.
— Он ценил нас обоих, — говорю ему, потому как тишина гложет.
— Но тебе Феникс говорил гораздо больше, чем мне, потому что знал, что ты никогда его не осудишь, как и он тебя. Даже после того, как я узнал о его связи с Лурезой, и её беременности, я не поддержал их. Мы с ним были в ссоре. Когда он умирал на моих руках, только тогда я успел извиниться.
Мне горько от того, что Люцифер говорит с такой болью. Горько осознавать, что внутри ему ещё больнее, чем он это показывает. Я вижу его бледное под факелом света лицо, потухший в глазах огонь. Желание поддержать касанием крайне велико, но невозможность это сделать лишь подчёркивает его недоступность.
— Обними меня, — просит Люцифер, на что я хмурюсь и качаю головой.
— Ты знаешь, я не могу этого сделать.
— Обними. В любом случае мне станет от этого лучше.
Немного колеблюсь, прежде чем взглянуть в его глаза и притянуть к себе, укладывая руки на когда-то горячей шее. Чувствую, как мышцы Высшего расслабляются, как и тело в целом. Он не вздрогнул, вообще никак не отреагировал, словно не было моего касания и никакого заклятия с самого начала. Вначале я даже не придаю этому никакого значения, вдыхая аромат его парфюма, а затем меня пронзает жуткая, не похожая на действительность догадка, которую не сразу, но всё же озвучиваю:
— Ты снял внушение?
Отстраняюсь от него, потому что, во-первых, этого не может быть и, во-вторых, мне становится жарко от объятий. Испытываю рядом с ним слабость. На губах Люцифера вспыхивает улыбка, как будто его зажгло осознание чего-то, и позже он возражает:
— Не я, ты сама, — от этих слов меня пробирает холод. — Сняла, когда перестала отрицать свои чувства.
Намереваюсь возразить, но рот будто заклеен скотчем. Бесспорно, это так, и я понимаю, что отрицать не имеет смысла. Но разве сейчас это что-то меняет?
Слышу его бархатный голос и совершаю ошибку, посмотрев во вновь загоревшиеся красные, как сегодняшняя луна глаза, и на насмешливо скривившийся рот Люцифера. Память возвращает мне его слова, когда я ещё была Непризнанной, под давлением которых долгое время находилась и не могла выбить их из головы, ведь ещё до этого во мне начинала проявляться к нему симпатия, а уже после — мнимая неприязнь.
— Ты такая красивая, — говорил он, отведя в пятнистую тень дуба, подсадив на нижнюю ветку и, не убирая рук с талии, встав между моим бёдрами. — Очень красивая.
Тогда Демон ласкал мне руки, проводил ладонями вниз по бокам. От его касаний у меня сводило желудок, а внутри живота растекалось жидкое пламя, поддающееся чарам его слов.
— Но твоя красота поблекнет, — продолжал шептать, голосом сладким, самозабвенным. — И абсолютно всё, что ты имеешь, всё, что в тебе есть, и сама ты сгниёшь, превратишься в ничто. Ты уже никто, Вики.
Я отрицала свои чувства, потому что до последнего боялась их признать. Но сам Люцифер начал мне нравится ещё с тех пор, как спас на соревнованиях, где показал себя с другой стороны, ещё когда опережал Дино во многом, выпячивая свою силу и ум, и каждый раз, когда я не хотела это принимать в силу закона или же собственной гордости, — симпатия и недоступность усиливалась в нас обоих. Как пламя под воздействием воды.
Мне нечем дышать. Я прикрываю глаза, встаю с колен, не зная, что ему сказать. Лимит исчерпан. Да, я представляла, что признать этот факт будет для меня словно сорвать повязку с раны — больно, но быстро. Однако никак не думала, что именно Люцифер скажет об этом первым.
Не нахожу слов, лишь ретируюсь к выходу. Его подорванный, слышимый с досадой голос догоняет вслед:
— Вики, — он дожидается моей остановки. Долгое время думает, сказать или нет то, на что позже я реагирую, сглатывая. Только бы не то. Прошу, Господь, только бы не это. — Помнишь, в чём я признался тебе в тот день, как ты отказала мне?
Я всеми силами надеялась, что этого Люцифер не упомянет. Почти касаясь ручки двери, поворачиваюсь к нему. Я помню всё. Совершенно хорошо. В памяти живёт напоминание о том, как перед посвящением в Ангелы я подставила клинок к его горлу, ещё когда Люцифер начал сомневаться в подлинности моего желания стать сторонницей светлой стороны. Помню, как была довольна способом почеркнуть своё главенство над ним. Даже помню то, как он наклонился ко мне, дунул в лицо и признался в том, что позже я считала полным абсурдом.
— Больше всего я ненавижу тебя за то, что думаю о тебе. Много. Даже слишком. А осознавать, что это пленит меня в тебе, ещё тяжелее.
Я заставляла себя не подчиняться его чарам, но даже не задумывалась, что им сказанное могло оказаться правдой.
Пока об этом размышляю, Люцифер откидывается на подушку кровати. Его резкая смена настроения должна настораживать, но мысли заняты совершенно другим, и об этом я даже не думаю.
Огибаю край кровати и ложусь на подушку рядом с ним. Наши лица друг напротив друга. Готовая изобличить его намерения, ловлю взгляд Высшего, что смотрит неохотно мне в глаза. Пододвигаюсь ближе, настолько близко, что могу поцеловать. Его глаза распахиваются, и в них смешивается спокойствие и едва различимое желание. Мне всегда нравилось видеть в нём это. Пьянящее чувство — обладание властью над кем-либо, так ещё и над принцем Ада, про которого я никогда бы не подумала, что он априори способен на чувства.
Не думать о запрете не могу. Конечно, Шепфа, я грешна, едва переступив порог его покоев. Искупление — вот что привело меня к нему, и, святой отец, — я готова согрешить вновь.
— Зачем ты навлёк на меня внушение? — спрашиваю, чувствуя тепло его дыхания и никак не надеясь на ответ. Он морщит лоб и касается моего плеча.
— Потому что ты Ангел, — честно отвечает Люцифер. Кончиками пальцев стягивает лямку платья, и я замечаю, как его касание нежно по сравнению с тем, как Высший касался меня раньше. — И потому что сыну Сатаны никогда не мешает запрет. Нарушив его, я сделаю тебе больно. А мне не хочется этого.
Он проводит пальцами по моему лицу, очерчивает губы и скользит вниз по горлу. Я ошеломлена, и голова идёт кругом. Сделав над собой усилие, киваю в знак его правоты. Люцифер совершенно определённо заставляет видеть в нём нечто большее.
— И всё же мы нарушали закон, — говорю ему печальную истину. — Думали, что от этого станет легче. Но каждый раз, когда я видела, как ты касаешься Ости или любой другой, я ненавидела тебя и себя одновременно. И так раз за разом.
Брови у него приподняты, а в уголках рта притаивается недобрая усмешка. Я слишком откровенна и спустя время выдыхаю во тьму:
— Ты сам говорил, что представляешь на месте девушки, которую имеешь, меня. Я думала, это игра. Война, которая развязывается на наших чувствах. Пари, которое ты заключил со своими дружками, чтобы опорочить Ангела. Понимать сейчас, что это не так — сложно.
Двумя пальцами он берёт меня за подбородок, приказывая жестом смотреть ему в глаза. Стоит только мне увидеть отражение своих зрачков в его алом, разгорающемся пламени, как я испускаю тихий вздох. Ненавижу свою слабость рядом с ним, ненавижу, когда веду себя как маленький, белый ангелок, дрожащий от дыхания Дьявола, хотя сама принесла себя к нему в руки. Опять.
Люцифера как будто прошибает волной возбуждения от одного моего взгляда из полуопущенных ресниц, и спустя время он поражает меня вновь.
— Сложно? — спрашивает Демон. — Так повтори.
Произносит тихо, только для меня. Я закрываю рот. Потом захлопываю. Наконец спрашиваю глупое:
— Что?
Он касается большим пальцем моей щеки.
— Повтори, что ревновала. Что действительно чувствуешь не только неприязнь по отношению ко мне. Что это не твои попытки и не очередное задание Шепфа. Видишь? Я тоже могу сомневаться и желать, чтобы меня хотели. Не так уж и многое нас различает, Вики.
Я изумлена и не думаю, что сейчас что-то вообще понимаю. Осознание, что передо мной действительно Люцифер, считается неправильным. Он опускает ресницы, и их кончики касаются фарфоровой кожи. Скулы сведены, но вовсе не от напряжения, а на скуластое лицо ложатся тени, и оно смотрится как застывший рельеф. Если сейчас скажу хоть что-то, голос меня выдаст. Будет звучать неправильно, высоко и прерывисто.
У меня многое под контролем, но здесь я бессильна.
— Нас разделяет запрет, — произношу тихо, когда вижу, как Люцифер привстаёт на локтях и нависает надо мной тенью. — И не важно, во многом мы похожи или же нет. Но если мы заключим договор, — он касается кожи возле моего уха и горячо целует, — то будет определённо легче.
Не ведаю, что говорю. Его руки скользят по моим плечам, вызывая дрожь, и это всё, чего мне хочется ощущать в данный момент. Слышать и видеть. Молчать и принимать.
— Я согласен.
Чувствую, как его губы произносят эти слова, не отрываясь от моей кожи.
— Ты даже не услышал условия, — смеюсь, резко замолкая. — Это серьёзно, Люцифер. Нам нужно быть осторожнее.
— Всегда, когда дело касается тебя, я серьёзен, Вики.
Потрясённая услышанным, молчу. Впервые за долгое время он говорит что-то настоящее, достойное уважения, и теперь мне не просто лучше, мне великолепно. Да, это на него не похоже, но Люцифер уже дал понять, что ему можно доверять, и я хочу ему верить.
Нарастающее возбуждение мешает думать. Ведомая этим чувством, я прикрываю глаза, запрокидываю голову назад, открывая ему возможность дотронуться и до горла.
— Я хочу, чтобы ты не имел никаких больше связей, кроме меня. Это пункт первый.
Люцифер прикусывает кожу шеи, незаметно кивая в знак согласия.
— Ты будешь касаться меня только тогда, когда я буду не против. Пункт второй.
Он отстраняется и смотрит на меня несколько секунд, пока я чувствую эхо своего пульса, отдающее в уши, слежу за языками пламени в его глазах, вот-вот готовых вспыхнуть.
— Мы не будем лгать друг другу, — продолжает Демон. — Пункт третий.
Его рука проникает под юбку платья и поглаживает бедро.
— Ты не причинишь мне боль, — на грани стона выдыхаю я. — Четвёртый.
— Если я захочу, чтобы ты приняла другую сторону, ты сделаешь это. Пятый.
Согласие на договор абсолютно не вписывается в его характер, и теперь я нахожусь в замешательстве. Не могу понять, где именно умудрилась просчитаться.
Учащённо дышу, облизывая с засохших губ каплю крови. Провожу ледяными пальцами вдоль его позвонков, запуская руку под ткань рубашки, а сама облегчённо закатываю глаза, чувствуя его кожу. Люцифер ещё сильнее прикусывает нижнюю губу и отстраняется, когда из моих уст вырывает болезненный вздох. Его глаза полыхают первобытным огнём, а голос сбивается на привычную хрипотцу, когда он тяжело выдавливает:
— Ты не против моих касаний. Знаю, что сейчас не против.
Чтобы удержаться и не прильнуть к нему всем телом, вонзаю ногти себе в ладони. Моё тело дрожит от напряжения. Не отвечаю, потому что не могу сказать «нет», но и после «да» буду винить себя в пошатнувшейся слабости.
На моём лице, как в зеркале, отражается то, что я чувствую, — изумление и лёгкий испуг. В области рёбер нестерпимо жжёт. Кажется, те синяки и багровые пятна — как клеймо, будто их выжгли раскалённым углём — на ногах и руках, что я видела в зеркале, пронзают дикой болью и сейчас, напоминая о нашей крайней ночи. В панике сглатывая, чувствую каждой клеточкой, что из меня словно вытягивают свет, опустошая изнутри, питаясь моей душой. Сама Тьма запускает свои руки, плескаясь внутри, как в воде, смывая черноту. И имя этой Тьме — Люцифер.
За его спиной алеют два крыла, а в глазах тлеет красными искорками уголь. Быстрым движением он нависает надо мной, и я чувствую духоту. Мы оба затаиваем дыхание, когда его рот прижимается к моему, а я ничего не могу с собой поделать — губы раскрываются, отвечая на касание. В ужасе от того, что вот-вот случится, закрываю глаза. Пальцы погружаются в его чёрные кудри, ерошат шевелюру. Он целует не так, словно злится, как делал всегда до этого дня. Поцелуй его нежен и страстен.
Всё вокруг замедляется, плавится и растекается. И мысли тоже. Нам нельзя, я понимаю это, боюсь этой мысли, но желание сильнее. Снова и снова повторяю про себя запрет, как молитву, как заклинание, как заговор против того, что на самом деле ощущаю. Его рука скользит по моему животу, отслеживая изгибы тела. Он снова целует меня чётко очерченными губами, и это как падение без крыльев. Как яд, проникающий в организм и отравляющий тело.
Я всё ещё могу прекратить это. Могу остановить его и уйти. Но не делаю этого.
Люцифер увлекает меня за собой, садясь в кровати и опуская на свои колени. Отстраняется, чтобы расстегнуть застёжку платья, пока я снимаю с него рубашку. Это похоже на наваждение, острое удовольствие, как от удачной кражи, и возбуждение, как после выполнения задания Создателя. Его губы жгут пламенем мою шею. Одним ловким движением Люцифер стаскивает через голову рубашку, обнажая тело, покрытое татуировками. Я уже видела их, но в ночи и под всепоглощающим желанием они кажутся ещё более завораживающими. Интереснее, чем фрески Мисселины. Или чьих-либо других картин.
Когда тянусь к прессу, ожидаю, что Демон перехватит руку и посмотрит на меня, топя в огненном водовороте, как делал всегда до этого. Его татуировки — путь к открытию души. Окончательному, бесповоротному. И во мне задерживается дыхание, как только он позволяет их коснуться, этим обозначая, что раскрыт передо мной полностью.
— Это совершенно безумная идея, — говорит Люцифер предупреждающим тоном. Но безумие нам обоим по душе.
— Знаю, — соглашаюсь я и вразрез с произнесённым отталкиваю его рукой и встаю на колени. — Но я не жалею, что пришла, пусть это неправильно.
Ему плевать, что для меня правильно, а что нет. Ему стало плевать на вшивые школьные уставы с того самого момента, как он осознал, какую власть имеет, и как ей можно распоряжаться. Но и в этом винить его нельзя.
Я прикрываю глаза, целуя Демона куда-то в область ключиц, слегка кусая, и тут же зализывая, извиняясь. Чувствую терпкий аромат и закатываю глаза в наслаждении. Никогда прежде он не позволял такого, никогда прежде не был так мягок.
Слышится лязг пряжки ремня и шорох одежды. Люцифер продолжает молчать, губами дотрагиваясь до пульсирующей венки на моей тонкой шее, и это касание разъедает изнутри. Мутит сознание так, что видим лишь он и его руки. Из груди вырывается мягкий стон, когда я ощущаю, как он медленно проводит кончиком языка вдоль шеи, доходит до уха и прикусывает мочку. Застёжка платья ему так и не поддалась, и то единственное, чем он смог освободить меня от одежды, был лишь единый щелчок пальца. Светлая ткань от этого лёгкого движения превращается в пепел, сыплющийся на кровать. Предстаю перед ним совсем обнажённой. Я вся пылаю и перестаю контролировать себя. Он смотрит снизу вверх, полагаю, впервые, и, не отрывая взгляда от моих глаз, в которых виден блеск, касается губами оголённого живота. Я откидываю назад его влажные от пота волосы и чувствую себя как в лихорадке. От каждого нового поцелуя всё сильнее горит кожа, вышибает дух. У меня есть вечность для того, чтобы уклониться от этого, но я не предотвращаю ошибку. Я хочу, чтобы он целовал меня снова и снова.
Усталость бесследно испаряется, стоит только ему одним резким движением колена раздвинуть мои ноги и грубо войти, срывая крик с моих сухих губ. Рукой он впивается в моё бедро, вдалбливаясь сильнее и яростнее с каждым толчком. Его губы сжигают всё тело без остатка. Не позволяю себе колебаться, но моя неопытность очевидна — руки спускаются на его бёдра, прижимая ещё ближе к себе, а сама я поглаживаю его плоский живот, нащупываю пресс. У него искушённые пальцы, намного ловчее моих, и сейчас это как нельзя кстати хорошо. Он грубо прикусывает меня за плечо, оставляя на белоснежной коже красные пятна, но мне всё равно. Из губ вырывается стон, и я выгибаюсь ему навстречу. Резким жестом Люцифер скидывает с себя мои руки, сгребая их над моей головой; сжимает грудь в своих ладонях, языком лаская вставшие соски, а я закидываю ногу ему на бедро, прижимая Дьявола ещё ближе к себе. Жар и вес его тела снова лишают меня возможности двигаться, а сильные руки сжимают запястья, подвешенные над головой. Я чувствую его всем своим телом, каждой клеточкой, впитывая жар влажной кожи, превращаясь в чистое осязание и захлёбываясь собственными стонами. Ярко отличимый вкус припухших от столь активных касаний губ дурманит и распыляет, ещё больше повышая и без того высокий запах нашего взаимодействия.
Сипло втягиваю накалённый воздух сквозь сцепленные зубы и откидываю голову на простыни. Знаю, ему нравится контраст красного постельного белья, моих светлых волос и розовеющих щек. Он любит это настолько, что умудряется аккуратно убирать с моего лица волосы, покусывая шею, схватывая восхищённые вздохи с пухлых губ. Моя грудь вздымается, пока я хватаюсь за простыни, смазывая тушь с закатывающихся от наслаждения глаз. Я одержима и поглощена касаниями его крепких рук на бёдрах, тем, как аккуратно он смахивает прядки волос, приказывает держать крылья смирно. И в отчаянном приступе мне хочется видеть его глаза. Целовать и трогать, пока он нещадно вдавливает в свою кровать.
Последние несколько толчков не дают мне совершенно никакого воздуха. Смутно вижу лишь его и себя, себя и его. Слегка царапаю спину Люцифера, водя пальчиками по играющим в движениях мышцам, и хватаюсь за шею Дьявола, как за последнюю соломинку, удерживающую в этом мире. Глаза довольно закатываются, а щёки краснеют.
Не различаю морок от реальности. Вижу его горящие глаза, наблюдающие за моим разгоряченным лицом, отмечая прерывистое дыхание. Этот взгляд даже интимнее, чем касание рук. Даже интимнее, чем его обнажённое тело, взмах величественных крыльев, и то, как нас накрывает жидкий огонь изнутри. Мои пальцы впиваются в его спину, задевая основание крыльев, и он движется с ещё большим напором — кажется, что подступающее удовольствие невозможно вынести.
Сознание расщепляется, а в голове остаётся лишь одна, последняя мысль: тот, кто прежде был мне ненавистен, сейчас нравится больше, чем кто-либо ещё, сильнее, чем прежде.
* * *
Всё тело отчаянно ломит, и от этого я просыпаюсь уже с рассветными лучами солнца. Как только открываю глаза, то вижу, как занавески резвятся на ветерке, что дует с востока, и пропускают в покои ослепительный свет. Я поворачиваюсь к Люциферу и сразу натыкаюсь на его лицо — подрагивающие ресницы, кончик носа, изгиб бровей. Он сопит, но мне не кажется, что взаправду видит сны. Скорее притворяется. Загораясь этой мыслью, назло пинаю его между ног, улыбаясь, и с этой улыбкой встаю с кровати. Бледные ноги в некоторых местах отзываются болью от синяков. Моя улыбка меркнет, стоит только вспомнить вчерашнюю ночь. Я снова, чёртова идиотка, сделала это. В висках начинает неистово стучать, будто кто-то по наковальне долбит молотком, а я впервые не нахожу в себе чувства вины, и это странно.
Молча сглатываю и подбегаю к шкафу. Платье, превратившееся в пепел, больше не вернуть, и мне приходится накинуть на тело его иссиня-чёрную рубашку. Она шире и явно велика, висит на мне свободно и едва прикрывает колени. Как только дохожу до ванны, то смотрюсь в зеркало. На локтях виднеются алеющие отметины в форме неровного круга, служа напоминанием о вчерашней ночи. На этот раз горит не только в районе рёбер, но и все ноги. С ужасом оттянув край рубашки, я обнаруживаю буквально тлеющие отметины пальцев на ногах и красные ободки вокруг запястий и щиколоток. Аккуратно провожу по ним пальцами, но не чувствую боли, лишь подкатывающую вновь волну непрошенного возбуждения. Включаю воду, ополаскивая лицо и пытаясь смыть нахлынувшую похоть, однако щёки заливает краской ещё сильнее, а низ живота скручивает тугим узлом. Всегда неподвластное мною чувство.
Смахиваю с себя осадки слабости, быстро заплетаю волосы в конский хвост, затем пальцами расчёсываю пшеничные локоны, чтобы они не выглядели так небрежно, как выглядят сейчас. Делаю всё на скорую руку, боясь, что Люцифер проснётся и застанет меня врасплох. Видеться с ним сейчас и снова разговаривать мне, думаю, будет сложно.
Выбегаю из комнаты прежде, чем Райя меня хватится. Позавтракать уже не успеваю, как и заскочить к себе, чтобы переодеться, поэтому в столь неловком положении вынуждена бежать по лестнице в рубашке Люцифера с мольбой, что меня никто не заметит. Совесть за то, что одежда сына Сатаны украдена, меня нисколько не мучает.
Чувствуя себя хладнокровной Лурезой, в три пролёта оказываюсь в закрытом коридоре, ищу глазами на стене хоть что-то похожее на потайной ход в вентиляцию и, отыскав нужное, спешу раскрыть крылья. Взмах, и я держусь в воздухе, ещё одно движение руками, и доска поддаётся моему натиску и приоткрывает дверь под цвет стены. Проникаю внутрь быстро, по крайней мере, мне хочется в это верить, и впервые я радуюсь, что клаустрофобией не страдаю. Здесь катастрофически не хватает воздуха, так что мне приходится вдыхать скудные порции кислорода, ползя по трубе.
Точно не знаю, куда идти, но, когда вижу развилку, тощая рука Райи хватает меня за локоть и утаскивает за собой.
— Ты опоздала, засранка, — шипит она, хотя, полагаю, самый настоящий пыл её злости если кому и известен, то только мертвецу. Райя окидывает меня недовольным взглядом и фыркает: — Решила сменить имидж?
— На Земле так модно, поверь, — вру я, хотя не могу сказать точно. Отдышка даётся с трудом. — Бонт с тобой?
— Он уже там, я оставила его на случай особой важности, — она кивает мне в сторону. — Нам стоит поторопиться, все уже в сборе. Даже Ребекка.
Упоминание Серафимы нервирует, но виду я не подаю. Сегодня планируется что-то очень важное, то, что может стать для меня даже последним в жизни, и всё же мне не привыкать опасаться. Подстроить убийство Ребекки, к тому же, в разгар бунтарства Маль — лучшее, что я могу предпринять.
Пока следую за Райей, мысли утекают в сторону от собрания Совета. Ловлю себя на том, что продумываю комбинации: Бонт, встреча с Ребеккой, кинжал, её кровь. Не забываю завернуть за шпионкой и остановиться рядом с Ангелом. У меня есть план, и хоть он недостаточно доработан, времени в обрез.
Пододвигаюсь ближе к Бонту и вновь задаюсь вопросом, как в плаще он умудряется так быстро передвигаться.
— Бонт, — тихо шепчу ему я, даже не обращая внимания на то, как он пялится в раму, откуда не видно нас, но виден кабинет с собранными неземными. — Ты принёс, как я просила? Для Геральда.
Солгала Бонту, сказав, что Геральд дал домашнее задание по изготовлению не смертельного яда, которое я не успеваю выполнить, а он, как профессионал, неплох в этом деле. Дело в том, что на Ангеле оберег, предотвращающий внушение, так что в этом всё моё оправдание. В последнее время они с Райей слишком зациклены на Маль и подготовке к войне, и на эту мелочь, думаю, он даже не обратил внимание.
Бонт извлекает из кармана своего плаща бутылёк и вручает его мне.
— Держи, — тепло улыбается он. — Эффект держится ровно три минуты.
Райя пинает его в бок и приставляет указательный палец к губам. Не успеваю поблагодарить Ангела словами, но выражаю признательность кивком, и во избежание гнева наёмницы перевожу взгляд на раму. Зрение не подводит: чуть сфокусировавшись, замечаю в просторной аудитории длинный деревянный стол, а за ним во главе Ребекку, Йора, советника Рондента и других. Демон, очень похожий на Люцифера, выходит вперёд, и Бонт шепчет мне, что это Адмирон Винчесто. На нём плащ, едва достигающий пола, а чёрные волосы касаются плеч.
— Вы не можете отдать престол незаконному наследнику, — властно говорит он, и мне даже кажется, что этот самый тон копирует у него Люцифер. — Более того, когда их два.
— Поговаривают, — Ребекка делает шаг вперёд, — что дочь Сатаны беременна от старшего сына Главного Советника, Адмирон.
— Вы про того, что погиб? Это никак влияет на ситуацию.
— Трон пустует, но у него есть наследники, — вступает советник Рондент. — Люцифер и его семья, как все знают, под крылом Винчесто. Нам не стоит беспокоиться об их решении встать на нашу сторону.
— В любом случае, на данный момент нас волновать должно другое.
— Думаю, с этим стоит обратиться в Цитадель. Ребекка, не ты ли там за главную?
Я уже не пытаюсь вслушаться в их разговор. Снова и снова повторяю про себя слова Маль: «Зачем война? Мы мирно войдём в историю». На что она намекала? Возможно, Бонт не так расслышал её позицию, высказанную при восстании, или солгал нам с Райей. Ни то, ни другое не лучше. У неё уже есть приспешники, вернее, все сторонники Тьмы, которые так или иначе всегда будут за то, чтобы их не принижали, как это делают в высших и нижних кругах. У Маль есть власть, и даже если её сила нисколько не отличается от силы Бонта, она хитра и имеет явно продуманный план. Может, даже знает будущее и то, как им выгоднее крутить.
В любом случае, пока меня волновать это не должно. Я горю лишь желанием освободиться от Шепфа и привязи, а в этом есть какие-то успехи. Осталось дождаться вечера и Ребекки. Кручу эту мысль в голове даже когда слышу, как Совет начинает очередной, никак не влияющий на сложившуюся ситуацию конфликт.
* * *
После ужина желудок не беспокоит, но к горлу подкатывает тошнота. Мне волнительно, это факт. Встречаться с Ребеккой после всего, что было, после правды, которая узнана, не более, чем опасно. Мисселина дала чётко понять, что из себя представляет Ребекка, а я твёрдо решила, как буду с ней бороться. Может, мы не на равных, но какая теперь разница? Главная задача её победить, обыграть теми же ходами, которые она использует. Это непросто, но вполне выполнимо.
Я сижу на кресле с мягкой обивкой, перебираю пальцами пряди волос, а за окном лучи закатного солнца освещают сады и неземные цветы в них. Чтобы хоть как-то скоротать время, встаю с сидения и меряю шагами комнату в поисках чего-то занятного. У Ребекки тепло и уютно, воздух напоен ароматом старых книг и её любимых ароматизированных свечей с лавандой. Все шкафы стеклянные, и внутри них лишь множество учебников, свитков, карт и шкатулок. Моё любопытство столь неуёмно, что я даже осмеливаюсь поддеть ногтем дверцу одного из стеллажей и открыть дверцу без ключа, как положено.
Вот только учуяв чужую, схожую на резкий запах бензина, энергию, осознаю, как бесшумно Ребекка умеет заставать врасплох.
— Ты всегда была глупой.
Я вздрагиваю, и та шкатулка, которой едва касаюсь, опасно накреняется вниз. Её голос различить можно из тысячи — твёрдый, холодный и решительный. Испытываю отвращение к ней, самую что ни на есть неприязнь, ведь именно Ребекка уничтожила моего родного отца, не дав мне даже увидеться с ним, именно она отдала меня в услужение Создателю, чтобы я лизала ему полы, как собачонка выполняла поручения на протяжении всей жизни на Небесах, и всё это — лишь чтобы дорогая, старшая Уокер сейчас возвышала себя на фоне других, как Главная Серафима.
Мне стоит многих усилий, чтобы подавить желание воткнуть кинжал в её грудь прямо здесь и сейчас, и вместо этого я улыбаюсь так искренне, как только могу, как бы давая понять, что безумно рада нашей встрече, что безумно-безумно скучала по ней.
— Ох, мама! — восклицаю я, чтобы влажность в глазах немного приубавилась, и в целом мой вид не выдавал никаких признаков равнодушия. — Я так рада тебя видеть!
С этими словами подбегаю к ней и зажимаю в своих объятиях так, будто вот-вот готова расцеловать от безграничной любви. Чего и следовало ожидать, Ребекка стоит смирно, не смея ни обнять меня в ответ, ни хоть как-то пошевелиться. Её мышцы напряжены, как и она сама, и только сейчас я понимаю, что глаза Серафимы — это смесь небесного цвета с изредка мерцающими молниями. Совсем как у Дино.
— Давай присядем, я уже попросила слуг заварить нам чай, — добродушно выпаливаю и сажусь на край дивана с выпрямленной по струнке спиной, как она учила. — Возможно, ты не знала, но травы на Небесах поистине волшебны, чего только стоят...
— Довольно, — отрезает Ребекка с выставленной вперёд рукой. Смиряет меня взглядом, полным открытого: «Как же она наивна», и я сдерживаюсь, чтобы зло не усмехнуться. — У меня голова болит от твоей бесконечной болтовни. Меньше верещи, Виктория, больше толку будет.
Само собой, Ребекка считает меня наивной идиоткой, но в этом отношении она ошибается. Я сделаю всё, чтобы моя жизнь, пусть и короткая в её понимании, как жизнь бабочки-однодневки, прошла не впустую. Я стану другой. Не как она, сильнее.
Серафима аккуратно присаживается на кресло напротив меня, скрещивает ноги, не убирая пальцы с висков, и устало выдыхает. Мысленно я аплодирую своей актёрской игре, пока слуги стучатся в дверь и под разрешением Ребекки входят. Всё предусмотрено заранее — Ангелы находятся под моим внушением, ведь по правилам я не могла передавать им что-либо, и уж тем более кружки с уже заготовленным чаем и ядом в них, но кто такие слуги без оберегов, когда на них действуют мои чары?
Одна из девушек ставит на стол стеклянный кувшин, раздаёт нам пиалы, а к ним вазу с печеньем и безе. Мгновением позже Ребекка молча прогоняет её, самостоятельно наливает себе в кружку травяной чай и даже не ждёт, чтобы тот остыл: мочит палец в жидкость и облизывает его.
Лишь бы не скривиться, я спрашиваю:
— Как ты долетела? Дорога утомила, полагаю.
— Вряд ли тебе интересны такие мелочи, — отмахивается она и с лёгким прищуром отпивает глоток чая. — Ты изменилась, Виктория.
За все те годы, как тебя не было в моей жизни, это предсказуемо. Я расплываюсь в милой улыбке, игнорируя её тщательный осмотр и упоминание имени, которое по сути мне не принадлежит.
Вики, не Виктория.
— Кажется, у тебя полно вопросов, — догадывается Серафима, и как только её глаза пробегаются по моим оголённым коленям, я спешу прикрыть их юбкой.
Очертания фиолетовых синяков и бордовых отметин она не могла не заметить.
— Кто это тебя так?
Я сглатываю. В мыслях радуюсь, что оберег от её внушения скрыт под рукавами блузки, однако сам вопрос застаёт врасплох. Добивая образ наивной девчонки, я заправляю прядь волос за ухо и смущённо опускаю голову вниз. Мне и не надо стараться навлечь на себя румянец, одно только воспоминание о близости с Люцифером вынуждает пылать от жара.
— Мы... Мы с Дино немного увлеклись, — лгу я, ибо знаю, что проверить правдивость моих слов она в лучшем случае уже не успеет. — Вернее...
— Можешь не объяснять, — вновь обрывает меня Ребекка и томно вздыхает. В её взгляде не читается ни осуждения, ни гордости, ничего. Сейчас мама как пустая пробка, и теоретически такой я её и считаю. — Зачем это всё, Вики? Я же знаю, ты встречаешься со мной ради какой-то цели. Добиться правды? Хочешь всё знать?
Не спорю, мне интересно услышать истину от неё, но в план это не входит. Я хочу видеть лишь то, как она корчится от боли. То, как поражена тем, что её обыграли.
— А мне нужно что-то знать? — вопрос звучит резче, чем я предполагала, но её спокойное лицо даже не дрогнуло. Может быть, она была готова к подобному. — Правда есть? Ты что-то скрываешь?
— Очевидно ведь, что да, — Ребекка закатывает глаза от моей глупости. — Ты всегда хотела узнать, почему ему служишь.
— Служу... — теперь уже едко тяну я, и лицо преображается ухмылкой. — Тебе никогда не понять, каково это — быть на побегушках. Знать своё будущее заранее. Общаться с теми, кого презираешь, быть той, кто неприятен. Смотреть в зеркало по ночам и противиться собственному отражению. Осознавать, что связана служением к кому-то без шансов стать независимой. Но не тебе ли знать, каково это, получать власть предательством?
Нижняя губа Ребекки подрагивает, и то ли отрава на неё начинает действовать, то ли она и вправду паникует.
— Ты променяла любовь на власть, — спокойным тоном произношу я. — Убила любимого из ревности. И уничтожишь родную дочь, потому что в твоей жизни нет никого важнее тебя самой.
— Тебе всё известно, — ровно констатирует она, пытаясь сохранить всё тот же хладнокровный вид. Переплетает пальцы в замок, сводя брови у переносицы, и я отмечаю на её лице тень паники. — Мисселина сдалась, не так ли?
— А ты очень многого не знаешь, Ребекка, — я усмехаюсь. — Мне нужно знать, раскаиваешься ли ты спустя время за то, что совершила.
— Конечно, нет.
Ребекка бросила это так легко и непринуждённо, что я скривилась.
— В моих руках власть, я имею высокое положение и авторитет. И буду подниматься по иерархии каждый раз всё выше и выше, пока не достигну пика. В то время что есть у тебя, Вики? Небольшие возможности обогнать меня, да и как? Ведь ты навеки вечные скреплена служением Шепфа. Теперь ты Ангел, независимо от желания стать полноправной дьяволицей из собственных чувств к отпрыску Сатаны. Этот мальчишка — твоя слабость. И ты всегда, Вики, будешь слабой из-за него.
— По твоей вине я стала такой, — не удивляюсь её познаниям в моей личной жизни. — И Люцифер никогда не будет крайним. Просто тебе сложно признать, что где-то ты допустила ошибку.
Я подхожу к двери и закрываю её на замок. Затем занавешиваю шторы и зажигаю фитиль. Слугам мгновенно стирает память, стоит им только выполнить моё поручение. Всё, кажется, идёт своим чередом.
Но Ребекка этого не понимает.
— Ты же не собираешься меня убивать, — отчаянно усмехается она. — Слишком слабая для этого, жалостливая. Как отец.
Напоминание о Филиппе замедляет мои дальнейшие действия. Возможно, думаю я внезапно, он был как Феникс. Отзывчивым и добрым, настоящим Ангелом. И, возможно, что я пошла вовсе не в мать, а в него, потому что в душе уверена в этом, как бы ни было это опрометчиво.
Но, в таком случае, мне неясно, почему Филипп решил связать свою жизнь с аморальной, избалованной и самовлюблённой. Пойти на поводу у страсти с той, кого так же, как и я, терпеть не мог, кого не выносил, кого готов истерзать в дьявольских муках, толкнуть в исчадие Ада, огненный котёл, только бы Ребекки не существовало.
Я была знакома с ней с детства, а мы ненавидим друг друга до сих пор. Спустя столько лет её присутствие доставляет мне бурю отрицательных эмоций, что превращается вовсе не в забавный фейерверк, а в самый настоящий пожар, сжигающий всё в округе. Ребекка — тот человек, власть которой давать строго-настрого запрещено, иначе никому не удастся жить в процветании и достатке. Она жадна, и, если хоть какое-то событие пойдёт наперекор её желаниям — абсолютно каждый, невинный или же виновный, поплатится за это своей же жизнью. Она настолько очарована собственной властью и очарованием, что недооценивает всех, кто её окружает. В особенности меня. Быть марионеткой в её руках — худшая пытка, и я готова на всё, только бы свергнуть её с любой иерархии. Готова пожертвовать всем, но отомстить за Филиппа и себя в свою очередь. Ребекка с Шепфа заключили сделку, в рамках которой моё обязательство — быть верной ему. В таком случае, я стану их фигуркой на шахматном поле, но не откажусь от принесённого Бонтом яда. Отравлю её грязную душу и спасу, может, судьбы тех, кого она непременно уничтожит во имя себя любимой.
Мои желания ясны, действия — ещё проще. Остаётся дело за малым — воплотить задуманное в реальность.
Я подхожу к креслу и опасно наклоняюсь, чтобы быть ближе к её лицу. Упираюсь руками в подлокотники, глядя Ребекки прямо в глаза. Мы смотрим друг на друга не как мать и дочь, нет. Скорее как она испепеляла Мисселину после смерти моего отца, а Сил — её. Глядим друг на друга с ненавистью. Вот только теперь моя неприязнь достаточно сильна, чтобы одержать верх и не подставить саму себя.
— Тебе ведь доставило удовольствие видеть его мёртвым, верно? — я давлю на больное, видя, как Ребекка начинает часто-часто вздыхать со всё тем же уверенным видом. Сейчас яд должен проникнуть в неё глубже и холодной хваткой вцепиться в горло. Повалить наземь, содрогать в муках.
Она явно проигрывает.
— Ты должна знать, — шепчу ей на ухо, — что я буду точно так же упиваться твоим видом, Ребекка, когда умрёшь ты.
Некогда властная Серафима порывается встать, но движения её скомканы от парализации конечностей. Я отстраняюсь от неё, и Ангел цепляется мёртвой хваткой за свою шею, сползая на пол. В её глазах зажигается непонимание.
Как мило.
Должно быть, мне плохо не из-за неё. Во рту усиливается тошнотворный привкус, и вместо того, чтобы глубже войти в роль роковой женщины, я всё острее ощущаю рвотные позывы. Что-то тяжелое — сама она — с колен падает на пол. И я удерживаю на лице выражение мечтательного безразличия, хоть это и требует больших усилий. Сердце трепещет, точно попавшая в силок птичка, но не выдаёт своей паники. Я не хуже неё, и если умело когда-то играла саму невинность — то сейчас наши истинные сущности открылись нам обеим.
— Ты мразь! — выдавливает она.
— Да, мама. Как ты.
Мне не верится, что я обыграла её.
Обыграла и не собираюсь так просто отпускать: возвышаюсь над ней, поражённой, павшей в мои ноги и задыхающейся впредь от созданного ею же яда. Теперь она в моих руках — пешка на шахматном поле, а я до сего момента играла скрытного ферзя. Знаю, что воздуха ей катастрофически мало. Горло жжёт так, как если бы остатки лавы с кратера вулкана насильно вливали в её глотку, как если бы ногти хищника скребли по сердцу, все органы сжимало недосягаемое никем существо, а она постепенно, но верно шла к своей смерти. Её не только плохо. Ей унизительно осознавать, какая в конечном счёте она дура, как месть затмила ей глаза, что те не увидели очевидного — не стоит недооценивать тех, кого мало знаешь.
— Ох, дорогая, ты раскисла, — я веду плечом, поправляю юбку и сажусь на корточки, на что Ребекка кривится. — Но мне не жаль. Никому не будет жаль тебя, ведь власть гораздо важнее любви, как ты считаешь. Не те ценности у тебя были, Ребекка. Совсем не те.
— Когда-нибудь и ты поплатишься за это, — изрекает она, сплевывая металлический привкус крови, прекрасно понимая, что умрёт не сейчас, а позже.
Воздух пропитан физически ощутимым напряжением, а сама Серафима беспомощна: лицо приобретает бледноватый оттенок, в то время как изо рта стекают алые капли крови. Ребекка поколебима? Что ж, если это так, то сегодняшнее состояние это подтверждает.
— Я проклинаю тебя, Виктория, — Ребекка откашливается и с тяжёлым вздохом хватает ртом кислород. — Трижды проклинаю. Проклинаю за всё и желаю, чтобы у тебя не было даже любимого человека рядом, когда постигнет тебя смертельная участь.
Её обрывает приступ кашля, а когда обрывается и кашель, она уже не шевелится. Глаза застывают под полуопущенными веками, и свет в них гаснет.
Моя рука взлетает ко рту в ужасе от проклятия, словно чтобы остановить крик. Но я не кричу. Минуты летят одна за другой. Я стою возле погибшей матери, смотрю, как бледнеет лицо, к которому уже не приливает кровь. Как синеют губы. У меня в запасе три минуты, чтобы уничтожить её окончательно.
Не медлю, вытаскиваю кинжал из чулка, ногой переворачиваю тело Ребекки на спину. Прежде чем воткнуть нож в её грудь, я сглатываю. Сколько бы плохого Серафима не сделала, она породила меня. Да, не из любви, но родила. От осознания этого мои руки начинают дрожать, и чувствую себя я паршиво. Если убью, то чем буду отличаться от неё?
Ничем. Но я уже, как говорил Люцифер, никто.
Со всего размаху вонзаю кинжал в её грудь. Подавляя рвотный позыв, извлекаю из кармана юбки платочек и протираю рукоять оружия во избежание лишних следов. Ту кровь, что оставлена на полу, собираю двумя пальцами и вывожу ей же на стене небольшую, но вполне ясную букву «М». Так обозначает каждую свою смерть Маль. Феникса, Мими, Лолы. Каждую.
На меня накатывает резкая слабость. Возможно, причина — освобождение от попечения Создателя, однако точно я не могу знать.
Когда устраняю последние улики, то в последний раз смотрю на лицо Ребекки и прикусываю губу. Успокаиваю себя мыслью, что у меня не было выбора. Либо она, либо я.
Накидываю чёрный плащ с тёмным капюшоном и выпиваю сыворотку, чтобы обманчивым путём поменять облик и стать дьяволицей. И раз за разом вторя себе, что это только начало, открываю окно и вылетаю на улицу в разгар ночи.