Глава XXIV. Исповедь
Феникс кидает мне ключ, и я запираю дверь, за пределами которой один разврат. В воздухе до сих пор витает мерзкий запах пота, но паб на то и паб, куда приходят помимо утоления жажды ещё и чтобы поразвлечься.
Во мне литры тёмного эля, что я выпивала на первом этаже, и потому сейчас в памяти всплывают образы дам в шелках — накрашенных, с выбеленными до мертвенно белого оттенка личиками, с ярко-алыми сердечками на том месте, где должны располагаться линии губ, с пошлыми чёрными стрелочками, обозначающими глаза, и мушками на щеках. Второй этаж таверны славится пороком, буйством похоти и вожделения. Здесь можно увидеть больше обнажённых нимф, чем распутно одетых, но в женщинах без одежды намного больше целомудрия, чем в женщинах с ней. Так, по крайней мере, говорил отец.
Не скрою, во мне не питается любви к подобного рода заведениям, ибо отчётливо помнится, как посещал их старший Уокер после смерти Ребекки, а я мчалась ночью и искала его среди царящего разврата. Жуткое зрелище, если честно, видеть это даже сейчас.
Волей-неволей замечаю, что здесь всё в точности так же, как отложилось у меня в памяти: на первом этаже расположен бар, а вместе с ним кучка девушек, готовых завлечь в комнаты наверху. Неудивительно, что задание, данное Геральдом, прежде всего, связано с контролем своих желаний и лишь потом уже с демонстрацией знаний, полученных в школе на практике. И всё же не могу свыкнуться с тем, где мы оказались. Это место насыщено энергетикой, явно не нацеленной на учёбу.
Пройдя большую часть испытания, в ходе которого мы с Фениксом, Лурезой и Люцифером проникли в паб и провели небольшое расследование, нам остаётся дело за малым — узнать код от сейфа, сообщить его Люцию и поскорее сбежать, пока нас, воров, не хватились. Куда более сложнее признать, что Феникс и Луреза явно не намерены так скоро уходить из задания, поскольку им двоим всегда доставляет удовольствие задержаться подольше и попытать бедных заключённых сильнее, чем требуют того обстоятельства. Я вообще считаю их идеальным дополнением к друг другу — как холодная сталь и яркий огонь, или зима и лето, или, на худой конец, яркий комик и леденящая душу любительница мистики. После того, как принцесса Ада раскрылась мне с другой стороны, многие вещи, привлекающие в ней Феникса, стали очевидно впечатляющими. И теперь ясно, что её решимость, самоуверенность и манера поведения — образ той, кого она хочет имитировать, играя на публику, чтобы показать себя, как реальную дочь Сатаны. Не более.
Мне вдруг вспоминается, как всего пару часов назад рыжий мягко отобрал бокал алкоголя с рук Лурезы, когда та захотела утолить жажду, сказав, что пить ей вредно. Затем со спины заключил девушку в объятия, уткнулся ей в волосы, вдыхая аромат волос — с тем рвением, от которого болит душа — и нежно погладил по чуть выпирающему животу. Вложил в этот жест столько недосказанных слов, вполовину не озвученных, сколько не хватает ни у кого; показал тем самым всю свою любовь, мягкость и вожделение. Даже на отдалённом расстоянии я чувствовала поток искр, струящихся между ними, их тела, порывисто дышащие нерастраченным огнём. Всё, что одновременно разъединяло и соединяло этих двоих вместе, составляя яркую комбинацию. И видела в их глазах огонь, гораздо больший, чем у нас с Люцифером. В этом огне горели они оба — в нём выплавлялись чистая забота и страсть. В этом их сила, в этом их изъян. Дорожить друг другом, как, должно быть, они оба будут дорожить своим ребёнком.
Я задумываюсь на этот счёт подольше. Их малыш — каким он будет? Рождённый в страсти, многовековой дружбе, вскоре переросшей в любовь. Возможно, он будет наделён теми же огненными локонами, как у Феникса, блестяще алыми и выразительными глазами, как у Лурезы, и характером — неугомонным, вечно требующим возможностей выплеснуть всю накопившуюся энергию. Будет ли стальным, с холодным взглядом, или с озорной ухмылкой и длинными, изящными, пригодными для творения искусства пальцами? Какую одежду станет носить — предпочтёт тёмные тона или же льняные, как отец, рубашки?
Его генетика уже впечатляет. Ещё не родившись, он возлагает большие надежды, и отчего-то я уверена, что ребёнок вложит в себя все те качества, что восхищают в родителях — доброту, несмотря на положение Феникса, верность Лурезы, их стойкость, самовыражение. Почему-то я убеждена в том, что плод брата Ади и сестры Люцифера наведёт больше шума, чем кажется.
Или мне хочется в это верить.
В реальность возвращает усмешка Феникса. Переведя на него взгляд, вижу, как тот тяжело дышит и кидает Лурезе кинжал.
— Он и без внушения прогнётся, — уверенно говорит он, — Можно просто пригрозить.
Мы находимся на втором этаже, в самом центре эротики, куда уводят, чтобы заполучить грязным способом деньги. Мне неприятно само осознание этого, однако мешать делу это не может. Пока стою у двери и дожидаюсь Лурезы, девушка садится на заложника, что улёгся на кровати, ожидая услуг, и прикасается лезвием ножа к его горлу.
— Ты и вправду очень ранимый, — невинно улыбается она, водя лезвием по его шее. — Как думаешь, сколько времени уйдёт на то, чтобы мы допросили тебя с пытками? А без? Всяко лучше, скажи же, если все мирно разойдутся.
— Она опасная, — предупреждает Феникс, и никто этого не отрицает. — Прошлого зарезала, как только тот начал звать на помощь, поэтому, если ты умнее, чем кажешься — диктуй как можно скорее пароль от сейфа.
Полноватый мужчина в костюме, до которого эти двое допытывались, молчит как удав. Луреза с Фениксом переглядывается, и та, кивая парню, равнодушно жмёт плечами.
— Уф, ладно. Уступаю тебе.
Она слезает с заложника, передаёт нож Фениксу, и тот, угрожающе им крутя, как настоящий наёмник, выпускает свободную от оружия руку, тем самым показывая, что намерен одним броском рассечь голову мужчины. Я вижу, как заложник чуть ли не задыхается от страха, и этого достаточно — просто припугнуть — чтобы он быстрее всех сдался.
— Ладно-ладно, я скажу, — приподнимает руки и судорожно сглатывает, не отрывая взгляда от подставленного клинка. Как ни странно, в нашей команде выполнить задание действительно выходит быстрее, чем с тем же Дино. — Один, два, три. Код.
— Нет, всё-таки ты идиот, — рыжий и Луреза начинают смеяться. — Хранишь часы, которые стоят кучу бабла, под самым банальным паролем.
Мне хочется подавить смешок, но вместо этого я лишь смотрю, как двое напарников, подобно гиенам, продолжают подкалывать заложника. Слежу за тем, как спокойна рядом с Фениксом девушка, и как раскрепощен Высший. Они дают друг другу то, чего обоим не хватает, дополняя. Это вызывает какое-никакое, но восхищение.
Отринув желание присоединиться к друзьям, лишь киваю им и выхожу из комнаты. Код узнан, и как можно скорее им нужно воспользоваться. Быстрым шагом я добираюсь до комнаты с сейфом — для этого миную несколько дверей и стараюсь проходить бесшумно, оставаясь незамеченной — а когда добираюсь, то без слов стучусь в дверь.
Люцифер открывает почти мгновенно, и столь же мгновенно я влетаю в комнату. Замечаю раскрытый шкаф, а в нём металлическую дверцу и как под внушением набираю код. Руки трясутся, тело изнемогает от боли. Здесь душно, и оттого мне жутко хочется воды. Когда мы только-только вошли в паб, один из официантов споткнулся и случайным образом облил на меня вино, что теперь распространилось по всей футболке, и в своё оправдание скажу, что за короткий промежуток времени я заполучила лихорадку. Это всё может объяснить.
От Люцифера не ускользает моя спешка, а я так хочу поскорее вернуться на Небеса, что игнорирую его немой вопрос и вручаю коробочку с часами.
— Это всё, что там есть, — сообщаю ему безразлично, кивая в сторону сейфа. — Полагаю, на этом задание окончено.
— У тебя футболка испачкана, — он забирает часы и кладёт их в карман, указывая глазами на фиолетовое пятно посреди всей одежды. — Наведёшь лишних подозрений. Смой.
— Всё больше убеждаюсь в том, что ты не человек. Я не отстираю, это невозможно.
— Попробуй хотя бы.
Глядит настойчиво, и я ломаюсь. Если не верит, то, думаю, будет не унизительным ему доказать.
— Тогда я в туалет, если он вообще здесь есть. И не вздумай заходить.
Конечно, мою просьбу не должен исполнять сам сын Сатаны, но надежда во мне всё же присутствует. Отыскав резную дверь, что ведёт в санузел, я чуть прикрываю её и снимаю футболку, бросая вещь в умывальник. Ярко-алое пятно растеклось по краям и испортило всю белизну. Здорово, теперь, помимо всего прочего, я лишилась не только рассудка, но и одежды. Первым делом вздыхаю, осматриваюсь в поисках мыла и, узрев тюбик, выдавливаю на испорченную одежду почти весь. Затем включаю воду, регулирую температуру и натираю футболку так, будто бы действительно верила, что что-то изменится.
В конце концов кидаю это дело незаконченным. Глупо было надеяться, что мыло исправит ситуацию, глупо вообще было сбегать из-за предрассудков, и в целом в последнее время я поступаю глупо. Смотрюсь в зеркало и замечаю, как локон выбился из волос и спадает на лоб, а кружевной бюстгальтер стал слишком мал. Может, у меня всё плывёт перед глазами, не знаю. Без задней мысли поправляю лямки лифчика и молю, чтобы в туалет никто не зашёл, но ожидаемо в дверях стоит Люцифер.
Думаю, даже хорошо, что он пришёл ― свежий, прохладный запах успокаивает. Мне должно быть некомфортно от его присутствия, и всё же я чувствую себя более уверенно, чем надо. Словно защищаясь, скрещиваю руки на уровне груди, секунду смотрю на Люцифера озадаченным неподвижным взглядом, как у насекомого, но молчу. Мой гнев бездонен. Я помню его соучастие в смерти Айзека, вернее, прямое содействие, помню, как он вынудил меня преклониться к нему на колени, шантажировал, оказывал моральное насилие. Я помню всё. Этот гнев, стоит только его вызвать, назад в бутылку уже не загонишь.
— Зачем ты здесь? — задаю вопрос резко, тоном, каким часто штурмовала меня Райя.
Он берёт паузу, и в этой тишине я слышу наше сбивчивое дыхание.
— Пришёл помочь.
— О, как же, — мрачно усмехаюсь. — А если честно?
Не верю в его «помочь», потому что он явно не тот, кто к подобному прибегнет.
— Я не говорил, но мне нравится, что ты не такая наивная, какой кажешься на первый взгляд.
Вздыхаю в ожидании, а Люцифер отстраняется от наличника и, закрывая дверь, медленно подходит ко мне почти вплотную. В ушах звенят произнесённые мягким тоном слова, что расцениваются редким комплиментом. Для такого, как он — очень редким, а для такой, как я, на удивление приятным.
В голове пульсирует мысль, что находиться на столь близком расстоянии с ним опасно. Против воли чувствую исходящий от него запах одеколона, жар кожи и прерывистое дыхание. От волнения грудь жжёт. В нём всегда я замечала пламя, — оно как если бы исходило от тела — и сейчас я вижу этот огонь наяву, в его глазах. Голодное пламя, которое ждёт своего часа, чтобы показать настоящую суть хозяина. Сердце отзывается учащёнными толчками. Совсем неосознанно я позволяю взгляду упасть на его подбородок, обрамлённый щетиной, и на губы. Становится ещё хуже.
От меня веет холодом, в то время как он пылает жаром. Это объяснимо, но гораздо страшнее то, что я сознаю, насколько сложно Высшему подобрать слова, вероятно, даже труднее, чем мне выдерживать обращённый взгляд — хищный, властный. Люцифер смотрит свысока — сказывается разница в нашем росте — и оттого я кажусь гораздо меньше и хрупче него. При одной лишь мысли об этом начинаю нервничать, но и не думать совсем не получается. Большой палец касается безымянного, и у меня начинается нервный тик. Чего он хочет? По спокойному взгляду сразу и не узнаешь.
— Я должен сказать, пока мы снова не начали остерегаться друг друга.
Неожиданно вспоминаю фрагмент прошлой ночи, и внутри меня всё холодеет. Намеревается проклясть меня? За то, что сделано, этого будет даже мало. Я вздыхаю — отлично. Только его россказней мне сейчас и не хватает. Трясу головой, — совсем как он, когда хочет, чтобы от него отстали — но Люцифер остаётся слепым и глухим.
— Мне надоело избегать, — тихо, почти шёпотом, говорит Высший, — Разговоров, встреч. Всего, что связано с тобой.
Я сглатываю, однако не прерываю. Что же, это, полагаю, высшее раскаяние, на которое он только способен. Очередная уловка. Месть. Ложь. Поднимаю на него глаза и вижу в нём ту искренность, кую не замечала прежде. Это ошеломляет, и я долгое время пытаюсь понять, чего Люцифер всё же хочет добиться сказанным, и как на меня это должно повлиять. Вероятно, он преследует от этого какую-то выгоду. Какую — пока не ясно. Однако я намерена узнать.
Вместо того, чтобы засмеяться, Демон отводит глаза в сторону, будто не хочет встречаться со мной взглядом.
— Когда ты сказала, что я жалок, потому что отталкиваю тех, кто поистине мной дорожит, мне долгое время казалось это неправдой. Я считал той ночью это словами, выброшенными так, просто поддеть. Этим я себя успокаивал, Вики. А затем понял, как, должно быть, ты права.
Он делает шаг вперёд, и на то, чтобы не отступить, мне приходится приложить немало усилий. Между нами не остаётся совсем нисколько метров.
— Это сложно — свыкнуться с тем, что ты был слеп, когда не видел очевидного. Мне знакомо это чувство. Можешь мне не верить, но я действительно понимаю, каково это — быть униженным, нелюбимым, слабым и беспомощным. Или быть тем, кого хотят в тебе видеть: жестоким и властным, таким, как твой отец, чтобы добиться расположения, удержать авторитет. Иначе тебя считают трусом. Иначе ты ничто. Это закон, печатью скрепляющий договор, что преподнесён наследникам с самого начала их пути. Но это Небеса, и здесь всё неправильное становится внезапно верным. Вырастая в таких условиях жизни, волей-неволей не различаешь добро ото зла. Насилие от любви. А у меня подобное с детства — во имя верности родителям я был на привязи, как собачонка, казался в их глазах вторым ребёнком по важности. А кем мне стать, чтобы обратить на себя внимание так, как заполучает любовь родителей Луреза? Мне было шесть, когда я подумал, что должен делать нечто плохое, чтобы меня погладили по головке. Затем это вошло в привычку. Неосознанно. Вначале я даже не помнил, как это произошло.
Он сглатывает и наконец смотрит мне в глаза, в отражении которых ему мерзко собственное лицо.
— Ты не заслуживаешь всего того, что я делал с тобой. Никто не заслуживает. И... Я хочу извиниться перед тобой. За всё.
Шокирована его словами и как дура стою молча. Меня словно окатывает ледяным душем; ощущение такое, будто кто-то опустил в мой адрес особо жестокую шутку. Кажется, что этот кто-то заглянул мне в душу и обнаружил там самое сокровенное желание — услышать от Высшего что-то подобное. Схожее на исповедь.
Гляжу непонимающе и только сейчас осознаю, что Люцифер в нескольких сантиметрах от моего лица — едва касается губами носа, дышит прямо в глаза. Его тело совсем рядом. Горячее, пылающее раскаянием. Мне безумно хочется его коснуться, и всё внутри скручивается мучительной болью от невозможности этого сделать. Эта дистанция, кую мы должны держать, режет по больному. В голову лезут мысли о том, что всего несколько дней назад в нём бурлила ненависть по отношению ко мне. Неприязнь, граничащая с глупой, странной и непонятной страстью. Ирония заключается в этом — сказанное им несоразмерно с поведением. Я ищу подвох; должно быть, это одна из тех уловок Высших, которые являются не теми, чем кажутся. И всей душой надеюсь, что всё же то, что он сказал — не очередная его ловушка.
— Постой, дай догадаюсь: ты хочешь, чтобы я приняла твои извинения, а потом что?
Люцифер качает головой.
— Ничего. Я пойму, если ты не простишь меня, потому что я бы не простил. И если сейчас ты меня оттолкнёшь, то я тоже пойму это. Единственное, что мне не ясно, так это то, почему ты всё ещё не отомстила мне за прошедшее, — продолжает он, а я замечаю, как подозрительно мягок его голос. — Не отравила, хотя могла. Ничего не сделала.
Высший делает паузу. Я напряжённо жду. Жду, прежде всего, подвоха. Мне не верится, что он в самом деле это говорит, искренне и без собственной выгоды. Это странно и это... не думаю, что реально.
Сглатываю и глубже всматриваюсь в его глаза. «Клянусь, что ты поплатишься за это», — говорил он ещё вчера. Клятва для Высших — дело деликатное. Возможно, в порыве эмоций Люцифер пообещал себе отомстить, а затем уже жалел о своей вспыльчивости, но точно в этом не могут быть уверенной. Не понимаю решительное нихрена от слова совсем. Однако соблазн поверить в его искренность слишком велик...
— Ты не веришь мне, — догадывается он. Усмехается, и в усмешке этой проскальзывает нотка сожаления. Само собой, так и есть. Хочу это подтвердить, но говорю лишь чёткое:
— Я хочу верить, Люцифер. Ты знаешь, что мы многое пережили, и в последнее время мне сложно кому бы то ни было доверять.
— Не вижу смысла тебе врать. Говорю так, как правда считаю. Я причинял тебе боль, много раз, и мне искренне жаль.
— Хочешь сказать, что буквально вчера назад, в открытую мне угрожая, ты раскаиваешься сейчас на самом деле? Люцифер, я не такая дура, какой ты меня считаешь, пойми уже наконец.
— Я не считаю тебя дурой. И уж тем более не виню в том, что ты мне не доверяешь.
Оторопело его губы разглаживаются в печальной улыбке.
— Но я хочу, чтобы мы перестали враждовать. Как делаем это, хоть и не в открытую. Полагаю, сейчас ты намерена меня прогнать, но мне нужно хотя бы это. Вчера я не угрожал тебе, по крайней мере, не пытался этого сделать. Я был зол. Слишком. Настолько, что был готов убить. Меня оскорбил тот факт, что ты могла отравить меня и всю мою семью. А потом твой ответный ход и выкрутка из ситуации... Должно быть, Создатель тобой гордится.
Люцифер говорит без упрёка, напротив, с облегчением. Я чувствую дрожь в пальцах, когда понимаю, что верю ему, гораздо сильнее, чем следовало бы, а он ерошит иссиня-чёрные волосы. Выходит сухо и даже как-то немного нервно. Ссылаю это на то, что ему сложно далось раскаяние и без того, однако хмурюсь дольше. Происходящее всё ещё кажется мне нереальным — похоже, он действительно раскаивается. Мысленно я ликую, пирую от облегчения, и на лице появляется лёгкая улыбка. Когда неуверенно киваю, реагируя на его слова, у Люцифера подрагивает челюсть. Сейчас он так по-детски взволнован, что долгое время я не могу понять, почему Высший настолько... другой. А потом забываю обо всём, стоит только ему дотянуться до моей щеки, погладить скулу и обвести большим пальцем контур губ. Движения его плавны, нежны. Мне хочется утопать в них и продолжать тонуть, и так до бесконечности. Думаю, я смогла бы его полюбить, несмотря на то, как прежде ненавидела.
Ему несвойственна эта нежность, и всё же, он пытается мне её отдать, может, даже сразу за нас двоих. Невозможность в ответ прикоснуться к нему всё ещё терзает, точно ломка по тому, к чему так крепко привязался, чем дорожишь и чего редко имеешь. Я невольно ловлю себя на том, что мой собственный взгляд прикован к его мягким губам, к тёмной глубине глаз, к выступам скул. Это желание разрастается во мне настолько сильно, что я почти тянусь к нему: сама не знаю, стоит или нет. Запрет. Неуверенность. Страх. Внушение, подчиняться которому обязана. Во мне всё взрывается бурным протестом, хочется просить его отменить воздействие, но гордость велит молчать. Это несправедливо, что он может касаться меня, а я — нет.
Оцепенение в какой-то момент спадает с нас обоих. Люцифер отстраняется, вернее, медленно проводит рукой по моим волосам, в крайний раз смотрит на меня глубиной своих тёмных глаз. Говорит бросающее в жар:
— Я хочу тебя поцеловать, но знаю, что потом буду жалеть, — и бархатный тон будоражит. — Нам нужно друг друга избегать.
Сердце бьётся часто и сильно, заглушая всё остальное. Он прав, и меня это бесит. Он прав, а я, блестяще и великолепно, нет, потому что всегда ищу в чём-то подвох. Снова.
Когда он уходит, я не оборачиваюсь, чтобы не показывать свой страх от того желания, что испытала. Внезапно воображаю, как Люцифер касается губ, целует шею, будто бы на это у нас обоих есть шанс, будто мы оба к этому готовы.
* * *
В субботу, ближе к полудню, меня поджидает в комнате Феникс, чему не очень-то я удивляюсь — он любит врываться без спросу. Закрывая дверь на щеколду, машу ему, чтобы отвлечь внимание от конверта, который парень изучает пустым взглядом. Как только он наконец видит меня, угрюмое выражение лица спадает, и на его место приходит широкая улыбка. Сегодня Высший явно странен, и хоть это его состояние по жизни, на этот раз странность в нём остерегает. Когда рыжий встаёт, то чуть пошатывается и, подходя ко мне, как обычно порывисто обнимает.
— А я ждал тебя, сестрёнка, — бодро говорит он, теребит мою шевелюру, на что я улыбаюсь. Феникс любит так делать, любит называть меня сестрой, хотя по сути мы с ним далеки от родственных связей. Он считает, что между нами какая-то своя ментальная связь, способная не разъединять, а я всегда безоговорочно ему верю.
— Вы нашли место, где будете жить с Лурезой? — спрашиваю его неожиданно. В объятиях друга становится спокойно, словно спустя долгое время бессонниц ты наконец высыпаешься и получаешь уйму сил наперёд. Однако и что-то в этом простом для него жесте кажется не таким, как раньше.
— Жить? — он хмурится. — Что же, нам нужно будет это в скором времени обсудить. Но я не за этим.
— А когда предложение ей сделаешь? — я вспоминаю, как принцесса Ада ворвалась ко мне в комнату с каталогом колец с Земли и все уши прожужжала про то, как хочет себе серебро, а Фениксу — золото. — Подожди. Ты же сделаешь ей предложение?
Феникс заливисто смеётся, запрокидывая голову назад.
— О, Вики, я сомневаюсь, что принцесса Ада так любит земные мероприятия.
— Очень сильно ошибаешься, она хочет. Луреза ведь такая же девушка, как мы, ей будет безумно приятно.
Он поджимает губы и опускает голову, будто не хочет показывать свои эмоции.
— Хорошо, я понял.
Прищуриваюсь, не отмечая в голосе той уверенности, что в нём всегда была, однако не думаю докапываться.
— Заскочил ненадолго, — быстро поясняет он. Берёт меня за плечи, заглядывает в глаза — его изумруды заставляют на мгновение замереть. Впервые нахожу в нём этот взгляд, коим сейчас он меня одаривает, будто хочет через самого себя передать то, чего не может, предупредить о том, о чём не должен. Затем проскакивает глазами по всему, что во мне есть — лицу, частям тела. Слабо улыбается и протягивает конверт, аккуратно сложенный, с красной печатью.
— Письмо? — я не на шутку удивляюсь.
— М, можно сказать, что и так, — он нервно сглатывает, глядя на пожелтевшую бумагу. — У меня есть для тебя ма-а-аленькое поручение, но во имя нашей дружбы поклянись, что ты его исполнишь.
— Не знаю, о чём ты именно, но клянусь.
— Прошу о немногом... — на мгновение я в этом сомневаюсь. — Просто вручи это Лурезе, когда она настолько сильно разозлится на меня, что возненавидит. И не вздумай вскрывать!
— Не-е-ет, я прочту, — подкидываю конверт и ретируюсь к кровати с счастливой улыбкой на щеках. — Ваши больные фантазии прочту. Что же ты там, стихи пишешь? Ой, нет! То, как...
— Как желаю её, как тянет меня к ней больше, чем Ади к шоколадным батончикам или как Вики Уокер к белым юбкам.
— А это было обидно вообще... — прерываюсь, потому что Феникс валит меня на кровать и по-дружески щекочет. — Прекрати, идиот! Феникс!
— Я не перестану, пока ты не станешь серьёзной, — сквозь улыбку заявляет он. — Ну же, Вики, дело важное.
— Ладно, только прекрати, — сдаюсь, поправляя задравшуюся юбку и дожидаясь, когда смех перестанет вырываться изо рта. — Скучный ты сегодня какой-то.
Он бросает на меня взгляд, полный упрёка.
— Я обещаю, клянусь Шепфа, что не раскрою конверт и вручу его Лурезе. Теперь прям честно-честно.
Феникс довольно клацает меня по носу, целует в лоб и спрыгивает с кровати.
— Помни, я очень-очень люблю тебя, дорогая Вики Уокер, как ты любишь юбки!
Подушка, летящая с моих рук, в него не попадает.
* * *
Уилла в комнате нет, понимаю я, когда прохожу мимо и раздумываю, не пошарить ли в его комнате в поиске улик. Райя на утренней тренировке заявила, что видела, как он после восстания говорил с Маль, и, помнится, дьяволица была настроена на отдачу приказов. Полагаю, они заодно и считаю плохой идеей идти к нему вместо посещения больничного крыла, где Мисселина. Оберега на мне нет, внушение может действовать безотказно, только вот намерена применять его не учительница, а я сама. После сделки с Шепфа, в ходе которой все выполнили свои условия, у меня появился дар, о котором Создателя я и просила. Это более, чем здорово, и менее, чем опасно. Как-никак, отныне Высшие не имеют преимущества в виде контроля надо мной, что значит многое. Мы наравне.
Пока бреду по коридору, сердце стучит так сильно, как не стучало никогда прежде. Мне страшно, не скрою, но, думаю, это единственный шанс узнать правду о Ребекке — через Мисселину, ведь будучи взрослыми, они учились и жили вместе, а значит, таят много секретов. Я прекрасно понимаю, что ту правду, которую могу узнать, в дальнейшем не приму, и всё же искренне надеюсь, что долг, который расплачиваю, косвенно связан только с Ребеккой.
В чулок засунут кинжал на случай опасности — как ни крути, по коридорам орудуют приспешники Маль, и опасность повсюду. Мы с Райей и Бонтом планируем проникнуть на собрание Совета завтра утром, куда съедутся Серафим Кроули и даже Ребекка, вероятно, по делам вчерашнего восстания и убийства Сатаны, чтобы наверняка продумать дальнейшие действия. Учитывая, что сегодня один из Демонов поджёг комнату своего давнего врага из светлой стороны, многое им придётся обсудить. А мы всё должны знать.
Издали слышу заливистый смех Мисселины ещё задолго до того, как вваливаюсь в её палату. На лице — тень сожаления, но в целом я уверена и готова. Учительница лежит на больничной койке, её крыло перебинтовано после разборок с восставшими Демонами, а под глазом вырисовывается фингал. Думаю, у неё были царапины, но за тот день, что прошёл, раны уже исцелились. Я приношу собой из трапезной миску с фруктами, её любимыми, с целью доказать, что действительно переживаю за самочувствие. Геральд до сих пор держит Ангела за руку, по слухам это он пронёс учительницу в лазарет и наложил бинты, а затем ещё и весь день, и всю ночь провёл в её палате. Кажется, их связь уже всем раскрыта, хоть они и не скрывали взаимной симпатии.
— Ох, Вики, моя лучшая ученица! — восклицает она с благодушием, и её побитых губ касается улыбка. Добрая, искренняя, всегда готовая поддержать. Мне кажется кощунством на неё влиять, и от стыда все мои внутренности скручиваются узлом.
Я улыбаюсь ей в ответ, и всякие намерения всё же не допытываться отпадают. Мною совершено множество поступков, которые так или иначе были лишь в угоду мне, и если сейчас я не поступлю так же, то буду жалеть об этом всю дальнейшую жизнь.
— Добрый день! Вы неплохо выглядите, — придаю голосу больше радости, хоть в душе один мрак. — От всех Ангелов пришла разузнать о Вашем самочувствии. Надеюсь, стало легче?
Сажусь на кровать рядом с ней, игнорируя существование Геральда, потому что, во-первых, он мешает, а, во-вторых, мне нужно дать понять, что нам с Сил необходимо побыть наедине.
— Гораздо легче, дорогая. Гер ни на шаг от меня не отходил, полагаю, раз ты со мной, то хотя бы сейчас он пойдёт и перекусит, да?
Мисселина одаривает его многозначительным взглядом, и учитель-Демон под её натиском, помедлив, сдаётся. Глядит на меня чересчур недоверчиво, но всё же целует девушку в лоб и выходит из палаты.
Я выдыхаю. Отлично.
Кладу корзинку с фруктами на прикроватный столик и разглаживаю складки юбки, между тем раздумывая, как к ней подступить будет разумнее. Сама Мисселина в добром духе, она чуть зевает, но, не обращая внимания на сон, садится в кровати.
— Ты староста, Вики, пока я тут лежу и прохлаждаюсь, что мне совсем не нравится, могу ли поручить тебе следить за поведением Ангелов? В последнее время обстановка между сторонами накалилась, ты знаешь, во что это может выльется.
— Да, конечно, — быстро проговариваю я и беру учительницу за руку. Мой жест она воспринимает лишь как знак поддержки, на что мягко улыбается, и я внутренне ликую. Райя объяснила все тонкости внушения, и для начального этапа, чтобы наверняка, мне стоит проникнуть в голову Сил не только через глаза, но и через тело.
Необходимо подобрать правильные слова.
— Вы были знакомы с моей мамой, так? — вкрадчиво начинаю я, и мой голос звучит едва ли бархатно.
— Ребекка была славной.
Не углубляюсь в её «была», однако понимаю, что что-то явно случилось.
— Выходит, она вам доверяла? — спрашиваю я, и мне впервые удаётся найти тот самый содержащий скрытую угрозу тон, к которому часто прибегал сам Люцифер. — Расскажите мне о ней. Всё, что знаете.
— Твоя матушка доверяла мне, и я не думаю...
— Прошу, — сжимаю её руку в своей немного сильнее. Гляжу в ясные голубые глаза, даже вижу своё отражение, но продолжаю смотреть так, чтобы она кончиками своих ушей прочувствовала всё моё желание и просьбу. Пытаюсь убедить и себя в том, что хочу рассказать правду, которую в целом не знаю, просто в попытках внушить. Это сложно, очень нелегко, и всё-таки мною хотя бы предпринята попытка.
Решаюсь продолжить. Мисселина замолкает, чувствует биение моего пульса на запястье, и эта тревога передаётся ей. Острая боль как ножом пронзает душу, и каждая жилка в ней трепещет. Помимо воли она прикусывает губу и, кажется, начинает потихоньку сдаваться.
Недаром я попросила Райю научить меня внушению. Она хороший учитель, очень даже хороший.
— Знаю о Ребекке больше, чем следовало бы, — начинает Сил неохотно. Я с воодушевлением киваю и чуть ослабляю хватку на её руку. — Но то, что знаю, может стать её погибелью.
Во мне жажда позлословить, и я сдержанно киваю и жду, когда она продолжит.
— Мне можно доверять.
— Что ж... — вздыхает она, будто бы специально медлит, чтобы отговорить меня. — Главный секрет твоей мамы заключается в том, что появилась она здесь, фактически уже став Серафимом.
Это общеизвестно.
— Я мало с ней общалась, однако кое-что знаю. На Земле, перед твоим рождением, Ребекка встретилась с Ангелом, Филиппом, который был на задании в другом обличье, и при первой же встрече они испытали к друг другу страсть. Такую, какую никто из них не ощущал никогда прежде. Реби не знала, кто он, а когда выяснилось — было уже поздно. Она забеременела. Человек от высшего существа. Подобного раньше никогда не происходило, и они оба поняли, что сгоряча совершили крупную ошибку: при родах ребёнок мог умереть. Что ещё хуже — сама Ребекка могла не выжить. А Филипп безумно любил твою мать и ещё не родившегося малыша, и хоть дорожил ими обоими, всё равно уговаривал девушку оставить ребёнка. Вот только Ребекка была так зла на то, что он скрывал правду о себе и на то, что в её утробе живое существо, которое заведомо ей ненавистно, что напрочь отказывалась рожать. Полагаю, девушка испытывала неприязнь к своему малышу, потому что знала, что он заберёт от неё самые лучшие качества, как и от отца. Факт, что кто-то станет лучше неё, Реби выводил из себя. Каждый раз. Она пыталась сделать аборт, пыталась избавиться как только могла, но Филипп предотвращал это. В конце концов Ребекка сдалась — и то, когда узнала от Филиппа множество фактов о Небесах, и о том, что жизнь тут устроена гораздо лучше, чем на Земле. С тех пор её осенило. Ребекка решила, что, раз Земля её не устраивает, то она продвинется по карьерной лестнице на Небесах. Эта идея стала её одержимостью, болезнью, о которой она думала днями и ночами, и по итогу решилось, что это, должно быть, лучше, чем киснуть в городке Паркен-Стрит. Филиппа Реби начала шантажировать тем, что в любом случае избавиться от их ребёнка, если тот не заключит сделку с Создателем, в ходе которой Шепфа был обязан возвысить её взамен на жизнь малыша.
Мисселина останавливается, видя, как я судорожно сглотнула. Не останавливаю её. Мне нужно знать всё, даже если это причинит мне боль, я буду хотя бы не обманутой до конца жизни.
— Продолжай, — приказываю я, и голос дрожит. Меня мутит, кружится голова, но сейчас это не важно.
— Филиппу пришлось согласиться на сделку, ибо он знал скверный характер Ребекки. На тот момент не было известно, выживет ли малыш, но все знали совершенно точно, что обладать силой он будет вдвое больше, чем владел бы обычный земной. Ты родилась, Вики. И Реби начала опекать тебя, как помешанная, всегда контролировать и даже лишать Филиппа встреч с его собственной дочерью. Затем нашла тебе опекуна, вернее нынешнего отца для того, чтобы рядом с тобой кто-то был, когда сама она отойдёт на Небеса. Прелюбодеяние равносильно измене здесь, на Небесах. Совет решил оставить Филиппа в живых, но лишить поста, и тому пришлось работать учителем. Я узнала об этом всём от Филиппа. Мы сблизились, а когда Ребекка узнала о нашей связи... — Сил прикрывает глаза, как будто ей сложно продолжать вести эту тему. — Она убила его. И меня могла, если бы не вмешался Геральд. Ребекка всегда воспринимала людей так, будто они вещи, мешающие ей жить. Для неё и ты была вещью, Вики. Ты была способом получения власти. А власть, как говорит Создатель, алчна, и, если её не удержать, будет ещё хуже, чем есть сейчас. Мало кто знает, но Ребекка обладает огромной разрушительной силой и напористостью. Страстно желает обожания. Ей хочется сильных переживаний, ощущений, побед, всего того, что требует конфликта, интриг и врагов, разумеется. Она ни к кому не добра, ни с кем не дружит в отличие от тебя, Вики. Ты — её лучшее порождение, и Уокер осознаёт это. Твой долг перед Шепфа в скором времени будет расплачен, и единственное, что ей захочется сделать после этого — так это уничтожить то, что лучше её и сильнее во много раз. Она не будет жалеть тебя, нет, только не Ребекка. Серафима не знает пощады. И если ты желаешь избавиться от долга перед Создателем, то всё, что можешь сделать — так это обыграть её. Пойти на опасный, но на шаг к своему спасению.
— Ребекка убила моего отца, — только и говорю я. — Убила из ревности, а меня хочет уничтожить, потому что я — её помеха к обретению истинной, никем несокрушимой власти. Потому что я сильнее неё. И всегда буду такой, этого не отнимешь.
— Не думай вести с ней войну, Вики. Это опасно.
— Всю жизнь я была для неё вещью, которая способна лишь продвинуть по карьерной лестнице, только и всего. Это единственное, что заставило Ребекку всё-таки дать мне право на жизнь. Она убила моего отца, Мисселина. И когда-нибудь, но убьёт свою родную дочь. Любого уничтожит ради своего блага.
— Играть с ней — значит вести войну против самого Шепфа.
— В таком случае я буду играть до тех пор, пока не уничтожу их или не уничтожу саму себя. Если я не хитрее, так буду смелее. Это всё, чего мне хочется, Сил. Мести.
Я резко опускаю её руку и встаю.
— А теперь забудь всё, что ты мне рассказала, — голос твёрд, и я сглатываю. Мне хочется разрыдаться прямо на плече учительницы от безысходности, однако я понимаю, что пережито слишком многое, чтобы тратить время на собственную слабость. Меня переполняет ярость, и места для страха просто не остается. Боль охватывает, стиснув, как кулак великана из сказок, что когда-то рассказывала мне Ребекка. Рассказывала собственная мать, видя во мне предмет.
Дыхание оставляет на недолгое время, но я закрываю глаза и беру себя в руки. Хватит, довольно. Я ненавижу свою глупость. Злюсь, что меня обманули. Во мне рычит ярость достаточно громко, чтобы заглушить все посторонние звуки. Раз Ребекка живёт, живёт и долг вместе с ней. И если я хочу освободиться от служения Создателю, мне необходимо лишь убить собственную мать.
Оборачиваюсь и выхожу из палаты. На мне ни намёка на панику и страх, держу маску равнодушия, как всегда ведёт себя Ребекка. Я — её порождение, улучшённая версия, а значит и я способна на всё то, на что была способна она ради мести.
* * *
Трапезничаю, думая над планом. На столе тетрадь с конспектами Лурезы, которые она отдала мне со своих профессиональных занятий с Высшими, и я, ведомая желанием продвинуться дальше, читаю и их. Холодный мохито охлаждает горло, горячий цыплёнок обжигает язык. Я ем, чтобы набраться сил и чтобы быть готовой к любым завтрашним тренировкам Райи. На улице темно, как должно быть ночью, но по меркам Небес у нас всего лишь шесть часов.
В последний раз заталкивают вилку с мясом и беру яблоко на дальнейший перекус. Есть желание прогуляться по территории кампуса, однако осознаю, что дел по горло, и на отдых времени нет. Встаю со скамейки, на которой сижу, вижу полную тарелку Лурезы и поджимаю губы.
— Тебе нужно поесть, — говорю очевидное я. — Знаю, тошнит от всего, что пахнет, но ради блага твоего и ребёнка стоит.
— У меня жуткое предчувствие, — признаётся она и опускает голову на подставленную руку. Вилка продолжает бродить по ножке цыплёнка, наполовину чистая. — Такое уже было, когда маму и отца отравили. Если бы я знала, кто это сделал, то задушила бы собственными руками. Нашей семье угрожала опасность.
Она смотрит на меня уставши, и я понимаю, что Люцифер ничего, слава Архангелам, ей не рассказал. Мне не нравится оборот, который принимает наш разговор. Я киваю в попытках выразить своё соболезнование, ободряюще сжимаю её плечо и в спешке прощаюсь, потому как время не ждёт.
Когда выхожу на улицу, то чувствую в воздухе предзнаменование беды. Намереваюсь пойти обратно в комнату, но ноги сами себя несут в ином направлении. Я делаю шаг, вначале медленный, на пути к саду Адама и Евы, затем ещё один и ещё, кажется, так и норовя наткнуться на очередную проблему. Думаю над тем, чтоб хотя бы немного прогуляться — не такая плохая идея и, испытывая потребность шагать дальше, даже не замечаю, как уже минуту как несусь сквозь лес, а сзади на ветру трепещет листва деревьев. Тихое завывание ветра, полог тёмных туч. Сквозь них просачиваются дождевые капли воды, и как из ведра льёт дождь. Я останавливаюсь, думая над тем, чтобы вернуться обратно. Но сердце пронизывает липкой тревогой и не позволяет этого сделать. Добираюсь до места быстро, с целью не промокнуть чересчур сильно. Это даже можно считать удачей, но мгновением позже я вижу то, что вижу, и у меня вышибает дух.
Мне требуется секунда, чтобы уловить детали и всё заметить. А потом ещё секунда, чтобы поверить собственным глазам. Я отчётливо вижу, что рядом с кустом располагается согнутый Люцифер над чьей-то фигурой. В его руках окровавленный клинок, руки в алой жидкости, и сам он придерживает голову того, кто во тьме, намереваясь как если бы всё ещё его спасти. Меня пугает проступившая во тьме картина. Я знаю, что это во власти Высшего — убить, а в моей — подойти ближе, однако что-то нас обоих гложет, и мы не можем этого сделать. Стараюсь дышать помедленнее и сосредоточиться на одном пункте: понять, кто с ним. Ости, очередная подружка или друг... Нет.
Только не он.
Мне страшно, и этого не отнять. Проклиная собственную недальновидность и боязнь разочароваться в Демоне, я выглядываю из-за куста, и на тёмной стороне, где лежал пораненный, вижу, того, кого мне меньше всего хотелось бы видеть.
Феникса, почти полностью сливающегося во тьме.
Поначалу паникую. В лёгких будто бы вода, на грудь страшно давит, а в голове поднимается настолько сильный шум, что я почти теряю способность соображать. Нет, всё не так страшно, думается мне, Феникса Люцифер спас, и потому они о чём-то беседуют, вот только рыжий — задыхаясь в крови, а его друг от боли. Я вижу, теперь прекрасно вижу, как Высший придерживается за бок, и через ткань льняной рубашки, кую он всегда носит, просачивается алая жидкость, а за ней — глубокая рана. И воткнутый кинжал.
Непонимание уходит с моего лица — я изо всех сил, почти срывая глотку, кричу Люциферу, чтобы тот немедля отвёл пораненного в лазарет, но моя просьба утопает в воздухе. Задерживаю дыхание до тех пор, пока не остаётся воздуха. Бешено колотится сердце, всё так и молит сойти с места, но я продолжаю стоять, не в силах пошевелиться, не в силах во что-либо поверить. Меня сковывает страхом, и всё происходит слишком быстро. Вернее, мне так кажется. Минуты длятся в вечность, когда Люцифер касается ножа, мотает головой так часто, как только может, приподымает нож и вонзает лезвие в грудь собственного лучшего друга.
В первый момент я не понимаю, где нахожусь и не могу вспомнить, кто я. Затем потихоньку вспоминаю все намёки Феникса на его скорую гибель: записка Лурезе, желание провести с нами больше времени, его последние, прощальные объятия и ненависть по отношению Маль. Пазл начинает соединяться воедино, но я пытаюсь убедить себя в том, что это всего лишь сон, что дрожащие руки Люцифера — иллюзия, а бездыханное тело Феникса, его дрогнувшие во всё той же озорной улыбке побледневшие губы и застывшие стеклянные, зелёные глаза всё ещё блестят озорным блеском. Силюсь убедить себя в этом, но не получается.
Память возвращает ощущение лёгкости рядом с ним, воспоминания о том, как мы делились друг другу всеми переживаниями, его колоссальная поддержка и только-только придающая оборот дружба. Я помню, как рука парня крепко сжимала ладонь Лурезы в вечер её признания, как они с Люцифером, по рассказам самого Феникса, защищали друг друга, даже когда были сами виноваты, и оттого мне становится ещё больнее.
Чувствую тугую боль между рёбрами. Пожар на щеках и учащённый пульс. Отрицание. Непринятие. Боль. Страх, обида и непонимание как клубок сплетаются вокруг, и меня одолевает такая злоба, какую я не испытывала даже по отношению к матери.
Не могу поверить, что это сделал Люцифер. И не хочу. Он ошеломлён, кажется, точно так же, как и я сама, и сердит на себя и на весь мир в целом. Я заставляю себя идти вперёд, шаг за шагом, хоть ноги готовы рухнуть на землю, и подхожу настолько близко, насколько только хватает смелости. В пелене проступивших слёз не видела, как прибежал Ади с Лурезой, и как брат умершего с аптечкой осознаёт, что опоздал. Выходит, Феникс уже был ранен, а Люцифер лишь облегчил ему смерть, добив до конца.
Я резко оборачиваюсь и вижу Лурезу, бежащую вперёд. Её гримасу искажает ужас, шаг грозит замедлиться и повалить наземь. На ней отражается непонимание или желание не понять. Дождь мочит нас обеих, нас всех, но это не мешает тёмному огню в ней прожигать насквозь. Я понимаю, как сложно ей совладать с ураганом, вспыхнувшим в груди. По этой причине перехватываю её за плечи, отгораживая от мертвеца. Она кричит, но, возможно, я сама кричу сейчас. Мы все сейчас кричим.
Знаю, что мне не нужно поддаваться панике, а ей, носящей ребёнка, нельзя видеть, как подоспевшие медсёстры укладывают тело Феникса на носилки и тащат в лазарет не для того, чтобы спасти, а для того, чтобы подготовить тело к похоронам. Я повторяю себе это до тех пор, пока дьяволица не падает на колени и отрицательно качает головой, вторя, что он ещё не умер, и его можно спасти.
В какой-то момент и я в это верю. А затем вспоминаю застывшего в муках Феникса, и хоть не хочу принимать, но знаю, что он умер, и с этим больше ничего не поделаешь. Он погиб, задыхаясь от крови, с отсутствующим выражением лица и пустым взглядом, с хрипами и стонами. Мир жесток. Феникс не заслуживал такой смерти и столь скорой, пару дней назад ещё и узнав, что его девушка беременна, и что он должен был сделать ей предложение.
Сегодня утром Луреза как раз расспрашивала меня о земных кольцах. Вчера вечером он как раз её обнимал. Ещё совсем недавно он разговаривал с Люцифером, смеялся и убеждал свою девушку в том, что имена Клавдия и Тор — не такие плохие для их детей.
Я спотыкаюсь на этой мысли. Потом усилием воли заставляю себя начать снова думать, а когда уже решаю самостоятельно поднять принцессу Ада на ноги, к нам подбегают её друзья и помогают привести в чувства. Она теряет сознание, а я понимаю, что всё это время не дышала, как Феникс больше не дышит. Вот только я жива, а он нет.
Чувствую, как у меня горят щёки, и слёзы досады и ярости льются из глаз. Сейчас так пусто — я ощущаю себя сосудом, из которого выкачали весь наполнитель. Дождь продолжает лить, намочив одежду и волосы. Мне страшно за Лурезу и её ребёнка, за их судьбу и её переживания, ведь Феникс был ей дорог, как и она ему. И что ещё хуже — страшно за Люцифера, который с совершенной точностью в смерти лучшего друга будет винить себя.