Глава XVII. Неповиновение наказуемо
*Примечание*
❦ упомянутые имена в работе не имеют никакого отношения к реальным людям, что их характер, что их судьба ❦
❦ произошедшие сцены морального насилия также ни в коем случае не романтизированы, мы приносим свои извинения за возможные неудобства ❦
Приятного прочтения! Нам будет невероятно приятно получить отзыв, «жду продолжение» или же отметку на саму работу — порой (всегда) это очень мотивирует!
* * *
Тёмная сторона есть у каждой личности, но не всякая личность считает нужным её тщательно скрывать...
Говорят, что смерть — самая страшная вещь в нашем существовании, бесповоротно прерывающая жизнь каждого. Странно, но людей пугает не она сама, а то, что никто не знает, какой конец за ней последует — пустота или же Рай с Адом. Никто, кроме меня самой — я всегда мечтала расстаться с земными хлопотами и наконец воссоединиться с тем миром, в котором было бы и моё значимое место. Где жили те, кому я буду хоть немного важна. Но, увы, подобная точка зрения являлась ошибочной, как и большинство из того, что когда-либо приходило в мою глуповатую белокурую голову. Ничего не изменилось, а стало только хуже. С каждым последующим днём кажется, будто всё плохое уже произошло, и больше судьбе нечего преподнести нам в подарок, но она находит. И это задание, данное словно в насмешку над чувствами, наглядный тому пример.
Девочка десяти лет, живущая в богатом поместье, не видела любви и ласки от родителей, только сплошное одиночество в окружении прислуг. От неё отказались, бросили и оставили на обеспечение одну. Воспринимали как заблудшего котёнка, которого стоит лишь кормить и выделить спальное место. О нужной всем нежности забыли. И в маленькой Лике я видела себя. Такая же заблудшая душа, которой просто хочется понимания. Глядя в проницательные, уже не детские, полные мудрости глаза, не могу понять, как выполнить свои обязанности, свой долг Ангела, когда малышка хочет сбежать из поместья, найти себе друзей и навсегда забыть о холодном месте, которое так и не стало девочке домом. Не могу её судить и настаивать остаться. Ведь знаю, что эта маленькая душа, полная света, найдёт желаемое счастье, но будет жить в бегах — родители не оставят её поступок безнаказанным. Они не поймут своей ошибки и убьют всех прислужников дочери. Невинная кровь. Этого допустить Равновесие не могло, ведь этих людей правосудие смертных не затронет — связи и деньги не позволят тому случиться. Следовательно, против воли мне приходится держать на устах добрую улыбку, всё-таки уговаривая её остаться. Одна погубленная морально жизнь в обмен на два десятка. Ненавистное мною предназначение сторонников светлой стороны. В этот момент, когда Лика растерянная уходила к дому, возле ворот которого играла, я впервые пожалела, что не жива. Будь моя душа ещё на Земле, то без всяких раздумий забрала малышку к себе. Мы смогли сидеть на кухне и пить травянистый чай, рассказывая друг другу забавные истории. Наконец-то обе обрели бы нужное тепло и любовь. Однако же судьба вновь играется со мной, заставляя скорбить в сотый раз по-прошедшему.
Сломленная своими же грузными мыслями, я пришла туда, где не разу не была, туда, где навсегда осталась наивная и не уверенная девочка Вики. Несколько непрошеных слёз сорвалось с ресниц и скатилось по щекам, что покраснели из-за сильного ветра. Среди тысячи таких же, абсолютно идентичных, лежала мраморная плита. «Виктория Уокер. 1997 г. - 2019 г. Единственный лучик счастья, который был в этом мире. Папа» — гласила надпись на поверхности надгробия. Рядом лежали свежие цветы, как если бы только сорванные. Активно заморгав и прикусив губу, я старалась не поддаться удушающему желанию заплакать от пронизывающих душу чувств. Папа. Насколько виновна перед ним, сама выстроила стену между нами, думая, что так будет проще. Сейчас же, стоя у собственной могилы на окраине городского кладбища, ужасно сожалению о содеянном. Сколько слов осталось не сказано, сколько историй не пережито. Он единственный, кто пытался понять меня, хоть и по-своему. А я не ценила этого, думая, мол, чувства не нужны, что они лишнее. Саму себя сделала одинокой.
Не имея сил более сдерживать рвущейся наружу порыв, присела на аккуратно подстриженный газон напротив плиты. Как парадоксально и глупо сейчас находится здесь, переживая прошедшую жизнь, и всё равно я делаю это, только тут мне спокойно, только тут могу очутиться в родном доме. Нет здесь необъяснимых смертей, интриг и тайн, только я и воспоминания. Прикрываю припухшие от слёз глаза, прохожусь кончиками пальцев по холодному мрамору, по выгроверонным буквам и цифрам. Они словно отвечают мне, говорят, что мне довелось потерять. Ветер с невероятной силой обдувает лицо, вызывает табун мурашек на открытых участках тела. Включать способности Высших нет никакого желания, хочется ощутить хоть на миг себя живой, а не шахматной фигурой на доске в чей-то ожесточенной партии.
— Прошу, уйди. Только не сейчас, — говорю, не оборачиваясь, ибо прекрасно знаю, кто стоит за моей спиной и пристально взирает на сгорбленную фигуру алыми глазами, что, наверняка, полны уже привычной неприязни.
Не хочу слышать ответ, его тембр голоса, неприкрытую никем и ничем ненависть. Смотреть в пылающие огнём Преисподней очи и видеть тот вечер. Всё равно Люцифер стоит на месте, ведь не в его правилах слушать просьбы бывших Непризнанных, сидящих на собственной могиле. Для него это всего лишь мимолетная игра, пока для меня — вечное существование. К великому сожалению, Демон всегда выходит победителем из наших битв в независимости, какой она будет. Он знает все до единого рычаги давления, читает меня как книгу, кую часто можно увидеть в его руках. Люцифер — одно имя звучит так, будто гонг о его преждевременном выигрыше, устрашающе, гнетуще.
— Уокер, тебе на полном серьёзе не хватает приключений на свою задницу? Решила и над никчёмной могилкой поплакать? — голос мужчины холоден, без единой эмоции. Он словно айсберг, что некогда потопил великий Титаник.
По неизвестным мне доселе причинам, Люцифер вновь включает прикрытую ненавистью заботу, что необычна, таинственна и удушающа.
Подобная может быть лишь у преемника самой Тьмы — хоть та и изумляет своим присутствием в его гнилой душе. Несколько шагов в мою сторону звучат отдаленно, как если бы я находилась под толщей воды. Сын Сатаны останавливается около меня, по правую руку, по-видимому проследив за тем, на что обращён взор моих глаз, тихо выругивается. Люцифер чётко и ясно видит, над чьей могилой проливает слёзы мерзкая девчонка, какой он меня считает, и сожалеет: кончики мужских пальцев, едва касаясь, скользят вдоль белокурых, запутанных из-за ветра, волос.
— Что именно ты бы хотела вернуть? — спрашивает тихо, боится спугнуть меня.
— Прекращай цирк. Решил психологом поработать? — голос дрожит, и бороться с этим уже нет сил. Принц Ада ничего нового уже не увидит, я такая, какая есть, и этого не изменить.
Массивная фигура присаживается рядом, я замечаю это боковым зрением. Полный глупого непонимания взгляд обрушивается на него, точно цунами, что требует массу ответов. Он молчит. Лишь смотрит то на надпись на мраморной плите, то на лежавшие рядом с ней георгины. Люцифер пропал в пучине собственных мыслей, что вели тонкими нитями к его таинственному прошлому, и мне неизвестно, насколько оно тёмное. Пальцы всё также непроизвольно играются с моими волосами, а я не возражаю. Пусть делает что пожелает, только бы не начал вновь нести пламенную речь о превосходстве в массы.
Странно осознавать, что мы вдвоем сидим наедине и не ругаемся, как обычно происходит на публике. Ни я, ни сын Тьмы не стремимся показать собственное превосходство, доказать другому свою правоту. Находясь с Дьяволом, начинаешь понимать, что тишина угнетает, особенно в таком месте. И неизвестно, испытывал ли Демон то же самое, или невиданным способом прочёл мысли — всё же, первым нарушил тягостное молчание.
— Ты не ответила. Чего тебе не хватает, Уокер? Что бы ты хотела вернуть? — тонкая грань между убаюкивающим и повелительным тоном — вот что звучало в его бархатном голосе.
Я не решаюсь ответить, попросту боюсь. Сколько раз он передавал, сколько раз втаптывал меня в грязь? Не хватит пальцев на обеих руках, чтобы пересчитать. А теперь Дьявол хочет откровений, честности от той,
кто родом с ненавистной Земли, являющейся представительницей жалких смертных. У меня нет и малейшего желания открываться ему. Но я решаюсь. Что уже можно терять после всего ужасного? Друзья отвернулись, авторитет сломлен, задание провалено. В большей помойной яме не возможно оказаться — её просто не существует.
— Отца. Хотела бы вернуть только отца, — тихий шёпот срывается с покусанных губ. — Я не уважала его, отталкивала. Как говорила тётя, он не был рад моему рождению изначально, избегал взаимодействий с собственной дочерью. Но чуть позже, осознав ошибку, отец дарил всю любовь только мне. К несчастью, я была дурой и думала, что это было навязано обществом, — голос предательски дрогнул, предвещая очередную волну слёз. — Но я люблю его, и всегда любила. Сидя сейчас около собственной могилы, понимаю, насколько всё меркнет на фоне моей вины перед ним.
Не хочу смотреть на Люцифера, ощущать его присутствия рядом, ведь боюсь увидеть в пламенном зареве демонических очей презрение и насмешку. Боюсь того, что он вновь играется с моими чувствами. Выбор сделан, слова сказаны — ничего уже не изменить.
Люцифер меняет позу, садясь на газоне по-турецки и положив ладонь мне на плечо. Вроде ничего сверхъестественного в этом жесте нет, но чувствуется одна непередаваемая словами поддержка, как если бы некто мною неизвестный заполнил пустой сосуд терпкой и теплой энергией, что окутывает как мягкий плед всё тело. Тяжёлый вздох вырывается из груди, и никто из нас не обращает внимания на это.
— Забавно, ангелок, но у меня всё в точности наоборот, — отчаянно пытается перетянуть одеяло на себя, чтобы хоть как-то походить на комика, но я вижу по напряжённым мышцам, что каждое беспечно промолвленное слово даётся ему с трудом. Мужчина повержен, его тяготит собственная судьба, и если раньше всё скрывалось за маской — проблески чего-то иного виднелись сейчас. — Всё внимание было уделено Лурезе. Отец проявлял к ней большее снисхождение, чем ко мне, а мать не могла разорваться между нами, старалась каждого одарить заботой. Но, скажу честно, получалось у неё это хуёво, — усмехается, глядит вдаль, и в глазах бушует океан детской обиды. — В конечном счёте маленького мальчика бросили на самого себя, вспоминая о нём лишь тогда, когда нужно было готовить будущего преемника.
Дико странно. Кому Люцифер должен был подобное рассказывать, так точно не мне, и я не знала как ответить на его откровение. Мы оба желали обычной тишины, и лишь мысль о том, что, возможно, наши судьбы не так уж и не похожи, разрушала атмосферу безмолвия, плотно селилась в голове. Оба отвергнутые, оба не понимающие, за что лишённые детства.
— Люцифер... — начинаю неуверенную речь, но бестактно оказываюсь прерванной.
— Хорош откровений на сегодня, — встаёт, всё тот же ко всему равнодушный. — Пора возвращаться в благодетель.
Мужская ладонь с силой сжимает моё запястье и заставляет подняться вслед за демоном. Из-за неожиданного манёвра, коим и являлся жест, я рефлекторно подскакиваю, едва не упав на надгробную плиту. Злость бушующим пламенем зарождается во мне, и все слова вмиг испаряются, но и понимание того, что это всего лишь защитная реакция, какой и была неожиданная агрессия, заставляет не делать поспешных выводов и действий. Полностью повиноваться ему я не собираюсь. Высший не имеет полного права так поступать, в особенности после такого разговора. Я вырываю руку из хватки Дьявола и отхожу от него на шаг назад. Вызвав водоворот, я без лишних слов прыгаю в него, только чтобы больше не быть в неловких ситуациях рядом с Люцифером.
* * *
Магия окружает нас. Она везде, куда бы мы не решились заглянуть, что бы не предприняли в опровержение сего факта, эти маловероятные чудеса бесшумно таятся в просторах зеркал, в порхающих поодаль бабочках, чьи миловидные крылышки сыпят синеватую пыль, мягко оседающую на золотистые волосы и одежду, отряхнуться от которой возможно с немалым трудом. Волшебство в нас самих, оно течёт по жилам, пробирается глубоко в кровь и, минуя некоторые заминки, находит там персональное местечко. Тем временем мы же и не замечаем, как чётко и умело магия прорисовывает вокруг себя целостные грани, как хранят обычные зеркала в себе миллионы тайн, ничем не отличаясь от нас самих. До определённого момента я не полностью осознавала, насколько Высшим существам, что родились на Небесах, повезло — они бессмертны, могущественны, у них есть авторитет и есть власть. Для чего же мы — Непризнанные — пригодны в обеспечении более сильных крылатых? Отвечать не хочется — я просто измученно улыбаюсь, продолжаю опираться на раковину и разглядываю своё отражение в небольшом зеркале с золотой оправкой. Следовало бы связаться с Бонтом, снова фальшиво ему улыбаться и ведать обо всех последних новостях, чтобы после вся информация была передана Создателю. Не могу. Это всё кажется таким унизительным занятием, что порой меня навещали мысли просто отказаться, сбежать или солгать. Но, увы, участь в таком случае будет незавидной: казни не избежать. Предам я Небесный Совет — умру, сдам Шепфа — точно также погибну. Загнана в ловушку, и если попытаюсь из неё выбраться — ничего не выйдет. Только скорее ухудшу своё положение, что хуже некуда. Поэтому медлю, не решаясь. Крайне безумно звучит, но если Бонта обвести вокруг пальца, поможет ли мне это избежать коварной участи? Всё чаще и чаще задумываюсь над тем, чтобы разорвать связь со Создателем раз и навсегда. Этого поистине желаю. Мечта — явная утопия, и исполнить её в который раз не удастся. Мне вырвут крылья прежде, чем я вообще опомнюсь, поэтому выбора нет. Здесь все сами за себя.
Решаю связаться с ним позже, сейчас хочу прилечь, отдохнуть перед неминуемым конкурсом. Поразмыслить о жизни, прокрутить в голове прошлую лекцию Фенцио и повторить заданные даты для истории Небес. Экзамены не за горами, а значит готовиться к ним нужно заранее, поскольку сдать их я должна на отлично, и именно поэтому в самый последний раз вглядываюсь в своё отражение, изучаю каждую черту опухшего от недосыпа лица — синяки, впалые щёки, потрескавшиеся губы. Видимо, Феникс и Люцифер правы, и я в самом деле выгляжу неподобающе, но какая уже разница? Должно быть всё равно как им, так и мне.
Вздыхаю, чуть колеблясь, и только тогда отстраняюсь от умывальника. Отражение всё то же: те же кремового цвета крылья за спиной, падающие белокурые пряди, вьющиеся змейкой по спине, аккуратное платьице в цвет синеватых глаз, яркость которых поблекла. Истинная сущность Ангела и никак иначе. Я разглядываю себя в отражении и просто не могу понять, что не так. Почему мне приходится быть именно сторонницей светлой стороны. Почему все восемнадцать лет за меня решают, как жить и наслаждаться жизнью. Ведь мы сами себе хозяины и делаем всё то, что считаем нужным. Видно просто не всем удаётся так существовать. Моя судьба предопределена с самого начала, подобное здесь не пройдёт. Я — Ангел, и иного быть не может.
Отворачиваюсь, с целью собраться с мыслями и в попытках не отягощаться грузными думами, ибо плохое настроение обеспечено ещё с раннего утра. Зеркало влечёт — я хмурюсь, ощущая на себе тяжёлый взгляд, секундой позже поворачиваясь обратно. Ахаю, не в силах поверить, что в самом деле вижу в отражении: копию меня, но с существенными изменениями. Чёрная, как пантера, и выглядит совсем иначе. На ней красное, обтягивающее талию, платье, бордовые крылья за спиной и тёмные, слегка волнистые волосы, что обрамляли свежее лицо без изъянов. Я вижу в ней себя, как если бы была дьяволицей. Коварной, с хитрой улыбкой, более низким голосом, примечательным маникюром и полной сил. Вижу в ней молодость, бессмертие, азарт и сексуальность. Вот, какой мне до безумия хочется быть, вот кого ценят Высшие и кого почитают. Ей не нужно доказывать, какая она сильная — стоит лишь взглянуть. В то время как я изо всех сил пытаюсь оправдать свои способности и дать понять: Ангелы не хуже. Новопризнанные не хуже, как и ещё неопределившиеся со стороной. Мы из кожи вон лезем с этой целью, готовы пожертвовать своим сном, только бы блистать умом на уроке, а ей... Ей нужно просто быть в своём великолепном образе. Несправедливо, но такова жизнь. И даже когда своего отражения я не вижу, в немом оцепенении наблюдая за возникающей улыбкой на её накрашенных яркой помадой губах, подобное предельно ясно.
— Хреново выглядишь, — мы усмехаемся. Безусловно, в сравнении с ней я просто побитый кролик под дождём. — Принадлежность к Ангелам так потрепала... ужас, — чёрные зрачки бегают по всем частям тела с насмешливо нахмуренными бровями. — Неужели тебе нравится? Разве никогда не хотелось примкнуть к нам?
— Мне пока не до конца известно, кто ты вообще, — чуть с заминкой отвечаю. Незнакомка кивает, изящным движением поправляя ожерелье на открытом декольте, и чуть ли не лопается от переполняемого желания поскорее поведать о своей самой сокровенной тайне. Точно так же, как и я, опирается на раковину со своей стороны отражения, и отныне мы в одном положении — разделяет нас обычное на вид стекло. Кажется, что ещё шаг, и всё погрузится во мрак, будем только мы с ней наедине. Даже не знаю, к лучшему это или нет.
— Я — твоя тёмная сторона, — ведает тихо, замогильным шёпотом и одновременно властным тоном. — Та, кем ты бы стала, будь умнее. Та, кто принадлежит лишь одной стороне и кто служит лишь одному Владыке.
— Мне не лучше быть игрушкой в руках Тёмного Лорда, — перебиваю, что ей явно не нравится. — Я желаю быть только себе хозяйкой, и не меньше.
— Ох, милая, мечтать невредно... Ты на Небесах. Здесь все так или иначе за кого-то, и если будешь держаться только за себя одну, то погибнешь.
Шумно выдыхаю — разговор уже начинает надоедать. Мне нужно спешить на конкурс, заранее к нему приготовившись, а пока из всего этого не сделано просто ничего. К счастью, дьяволица смекает своим неглупым умом, что стоит поторопиться, надувает губки и хитро прищуривается, как бы ища во мне слабые места. Бессмысленно. Затронуть их сложно.
— Тебе ведь не хочется делать то, что в итоге ты выполняешь, — предположение верное. — Так зачем играть по чьим-то правилам?..
И без того ясно, чего она добивается. Хочет переманить меня на свою сторону, кем-то подослана. Остаётся лишь гадать кем — Геральд рассказывал нам на уроке Тёмных искусств о подобных явлениях. На самом деле, в отражении зеркала в ином обличье возвышается нечто иное, вероятно тот, кому моё положение в ряде Демонов будет выгодным. Я и подумать не могла, что когда-нибудь столкнусь лицом к лицу с самой собой, поэтому медлила. Довольно. Мне не узнать, кто это существо именно, терять драгоценное время не жажду. Торопливо забираю полотенце с тумбочки и резким движением накрываю «портал» — всё кончено. Разговор удался и поселил во мне семя сомнения.
* * *
Мама говорила: «Истинные вокалисты поют сердцем, ибо пение — состояние нашей души. Будешь читать текст монотонно, просто так? В таких случаях даже не думай, что это действительно ангельское послание смертным. Мы обладаем просто невероятными способностями, мы, земные, скрывая свои безграничные возможности, можем не только поразить собственным пением, но и сразить всех наповал. Главное — чувствовать сердцем, и всё, что ты делаешь, милая, должно идти от сердца, иначе сделанное будет понапрасну». Я всегда верила ей, брала с неё пример и хотела быть похожей во всём. Ребекка — и только она — обладала просто чудесным слухом, ей легко удавалось ловить ноты и петь, наслаждаясь этим делом. Одна колыбельная чего стоила, каждую ночь перед сном я упрашивала об очередной убаюкивающей мелодии, так и норовя вновь уловить её плавный, мелодичный и приятный голос, заранее предполагая, как красиво он будет звучать. Вероятно, именно эту черту унаследовала у неё целиком и полностью, хранила и лелеяла сей дар с самого рождения, знала наизусть множество песнь и не менее умело смогла бы сыграть на рояле. Благодарной я должна быть только матушке за то, что теперь делаю — спускаюсь с пьедестала сцены и улыбаюсь во все тридцать два зуба, слышу своё имя в списках тех, кто попал в финал конкурса. У меня есть шанс стать победителем, будь мой конкурент слабее, но ожидаемо это — Люцифер — и одержать над ним вверх вряд ли возможно.
Спотыкаюсь, потому как Ости в очередной раз недовольна происходящим, и чуть ли не падаю — вовремя подоспевает знакомый рыжеватый парень.
— Эй, аккуратнее, — он перехватывает локоть, спасая от неизбежного, и с невозмутимым видом игнорирует удивление на лице подружки Люцифера — та не потерпела бы столь доброго отношения Демона к Ангелу. — Порядок?..
Киваю, особо не горя желанием продолжать разговор, поправляю складки белоснежной юбки и иду куда-то в своём направлении, подальше от Феникса. Разумеется, мужчина не отстаёт, спешно догоняет, обращает взор в сторону прижатого к груди микрофона, как если бы выжидал подходящего времени для разговора. Сегодня на нём тёмно-зелёная футболка-поло, те же брюки и растрёпанная шевелюра огненных волос. Как всегда, друг Люцифера в приподнятом настроении, он ищет повод как-либо меня взбодрить и, видно придумав очередную шутку, разводит уголки губ в разные стороны.
— Вид такой, будто вот-вот зарежешь нас всех, — нагло преграждает дорогу, ухмыляется и совсем неожиданно, заставая врасплох, вытягивает мои уголки губ большим пальцем. — Будь попроще. Я понимаю, тебе сложно, но жизнь продолжается, нужно радоваться каждому её прожитому мгновению, и не важно, какая очередная херня в этот день произойдёт, да и случится ли она вообще. Живи настоящим. Радуйся всему, что с тобой происходит, малышка Уокер.
— Видно, ты всё никак не нарадуешься.
Мы долгое время молчим — путь до сцены занимает определённое время. В сотый раз я прокручиваю в голове текст нужной песни, сбиваюсь, корю саму себя и снова начинаю. Высший провожает до места, на удивление задумчивый, что обычно не свойственно тому, кто легкомыслен. Вдвоём доходя до лестницы с позолоченными перилами в полной тишине, я уже планирую поблагодарить, попрощавшись, как Феникс опережает меня, берёт за руку, и тепло его пальцев растекается по моей коже. Мысли прерываются лаской, что появилось на запястье, а в глазах зажигается непонимание, ведь он так добр, хоть и сторонник Демонов. Я вижу в его очах приглашающую в свои объятия тьму, в чём беспрерывно читалось одно ясное: «Будь сильной», и не могу не благодарно улыбнуться. Феникс галантно целует кончики пальцев, а я восхищаюсь его красотой, мягкими, окаймляющими лицо локонами. Он другой, не как все.
— То, что было вчера...
— Наши эмоции, — опережаю прежде, чем он это скажет. Оба слабо улыбаемся друг другу, как два придурка, что не знают, как закончить разговор. Отступаю, киваю своему единственному зрителю, глядящему в мою сторону не с презрением, и быстрым шагом забегаю на сцену — начинается. Свет гаснет, погружая помещение во мрак, красные софиты освещают сначала мою фигуру, затем его — Люцифер невозмутим, как и прежде. Пока во мне поселяется изнуряющий страх, отключающий все органы, он ведёт себя совершенно естественно. Опускает руки в карманы, обходит микрофон кругом, пинает бедную вещь и тотчас перехватывает — я успеваю только следить, вцепившись в свою, как за спасительный круг. Вся сжата. Неуверенна. Рядом с ним чувствую себя некомфортно. А Люцифер явно ощущает все мои эмоции, злорадствуя.
— Расслабься, Новопризнанная, — краем глаза поглядывает влево. — Опозоришься быстрее, чем вообще вымолвишь хоть слово.
Сказанное придаёт сил: мною завладело жгучее желание доказать чего я стою. Поджимаю губы, в воображении уже рисуя образы его проигрыша, ибо мысли материальны. Подаю голос, и он растекается по всему помещению звуковой волной. Все оглушены, к счастью, в хорошем смысле, и мне открываются просторы трибун: Сэми, Ади, Дино, Лилу лицезрят с нескрываемой досадой. Полагаю, они даже не знают, что отталкивая людей, делают тех ещё сильнее. Я сильнее, и преисполнена решимости как никогда. В жилах разогревается кровь, тело пылает, а слова мелодии льются с уст, сливаются с общей музыкой на фоне оркестра. Делаю шаг — и свет прожектора падает на мою фигуру. Люцифер не теряется, подключается, хоть и менее уверенно, чем хотел бы. Торжествовать пока рано, впереди несколько куплетов, выдержать которые под его испепеляющий взором моего сложно. Единственное, что в моей голове звучит: не сбейся, не сбейся, не сбейся. Проигрыш станет для меня самым главным разочарованием, усиленным, в свою очередь, благодаря присутствию старшей Уокер, что пришла поглазеть на дочь. Впервые за долгое время мы встречаемся взглядом, и я чётко вижу в её глазах гордость. Вот, что поистине важно для меня в этот вечер. Её надежда.
Слышу бархатные нотки, что исходят из сына Тёмного Лорда, его точное попадание в такт и профессионализм. Это мешает. Мешает сконцентрироваться на своём. Начинаю нервничать ещё сильнее, когда натыкаюсь на Лурезу — та что-то шепчет, хитро улыбается и, не отрываясь, глядит на меня. Спотыкаюсь: казалось, всё заученное в миг испарилось из головы. Рот произвольно приоткрывается, слова теряются из виду, и я, потерянная, просто стою. Люцифер быстро понимает, в чём дело, больше не скрывает своего торжества — всё равно. Больше всего мне неприятно то, что Ребекки на привычном месте не было, она ушла, а я в который раз проиграла.
* * *
Стою возле стенда новостей, уже зная, чья персона одержала надо мной вверх. Невыносимо омерзительно это осознавать, но он снова доказал свою неповторимость. Что ещё хуже — так это узреть сына тёмной стороны неподалёку, когда он всё тот же подлец и мерзавец, сияющий самодовольной ухмылкой, кую носит, точно корону. Мужчина расположен в двух шагах от меня самой, и только сейчас я, увы, замечаю, как он высок и статен, и как иссиня-чёрная рубашка стройнит всё его упругое тело. Присутствие Демона порождает во мне новую причину плохого настроение, вызывает табун мурашек по коже и целый спектр эмоций на лице, однако же на деле ничего из всего перечисленного не доставляет ему удовольствия: я давлю из себя непроницаемое выражение ко всему окружающему. Нужно спешить и как можно скорее покинуть душное помещение, не иначе мне придётся выслушивать его яд в адские секунды жизни. Сделать это не успеваю и едва ли смогла бы сотворить задуманное, воплотив в реальность, ибо совсем скоро оказываюсь в ловушке — сам преемник Тьмы преграждает мне дорогу, нескладными шажками пробираясь ближе. Само собой, я тут же торопливо решаюсь отступить, потому что не жажду лицом к лицу столкнуться с ним. Люцифера это не останавливает. Он так доволен собой, что даже смотреть на подобное противно — мой проигрыш его явно забавляет.
— Как печально... — наигранно вздыхает, и крылья, как по сигналу, распускаются врозь. — Все смертные до единого так жалки. Ничего не умеют даже казалось бы, самых элементарных вещей, но при этом имеют слишком высокое самомнение. Странно, вам так не кажется? — Люцифер привлекает к себе лишнее внимание, требовательно жестикулируя руками и прекрасно зная, что все давным-давно наблюдают за неорганизованным спектаклем. В силу своего характера, мужчина скалится — ничто не способно так развеселить его, как очередное унижение. Он спрыгивает с выступа, с минуту оглядывает меня придирчивым взором и только тогда, чуть опустив голову, выкидывает исподлобья грубым баритоном некое, — Прежде чем бросаться пустыми словами, следовало бы для начала доказать свою никчёмность, бывшая Непризнанная. Разве ты не знаешь, почему всех отбросов здесь, на Небесах, мы называем смертными? — не дожидается и отвечает на поставленный вопрос самостоятельно. — Само понятие означает вполне очевидное: вы рождены умереть. Вы заслуживаете смерти. И ты такая же, как и все, не ищи понапрасну в себе индивидуальности, это тотальный провал, Уокер, тебя определяет лишь принадлежность к земным пустышкам. Вот твоя суть. Вот ты сама. И тогда возникает вопрос: какого чёрта такая безмозглая заноза в заднице стоит на моём пути, противится мне, пока сама гниёт изнутри, как порочная смертная тварь? Скажи мне, каково оно? Неужели ты и впрямь думаешь, что сможешь победить меня — принца Ада?
Под ложечкой посасывает, но я не подаю вида, что подавлена, стоя перед ним с абсолютно безразличным ко всему лицом.
— Пропусти меня, — тон непреклонен. — Освободи дорогу.
Насмешка не сходит с губ.
— Ты проиграла, Уокер, тем самым унизив саму себя. Посмела бросить мне вызов, — он хищно улыбается и наклоняется ко мне, как если бы делился каким-то секретом. — Так скажи, каково это чувство мимолётного торжества, впоследствии сжигаемое злобой принца Ада, на вкус?
В бездонно алых глазах закипает ярость, вот-вот готовая водопадом выльеться, затопив всё помещение целиком и полностью, и я с неким усилием сглатываю застрявший в горле комок проступающего страха. Он резким движением хватает меня, сжимает щёки, давит пальцами на шею, пока обжигающее дыхание касается лица. Другой рукой крутит волосы, сматывает их в верёвку и тянет назад в стремлении возыметь истинную угрозу. Делает это прямо перед всеми, позорит прямо перед всеми. Усиливает давно поселившуюся в глубинах сознания ненависть, что никогда не перерастёт в любовь. И я сама виновата: не будь мой язык столь острым, ничего бы не произошло. Увы, это так: отныне и на век моё туловище отчаянно сжимается в натиске самого могущественного краснокрылого существа.
— Моли о пощаде, полукровка. Моли, иначе твой последний вздох, твоё последнее желание и невинное, ангельское сердце окрасится кровью. — Дьявол говорил тихо, едва слышимо. Он был холоден, его душу охватывал мрак, в сердце происходил полный разлад противоречивых чувств. Люцифер не понимал самого себя, подозрительно долго вглядывался в каждую черту лица и сочился убивающей ненавистью. Находился ближе, чем дозволял того этикет. — Встань на колени, склонись передо мной и проси прощенья.
Вот, чего мужчина действительно добивается. Моего унижения. Я не выдерживаю: отступаю на шаг, тяну голову в сторону, пытаюсь высвободить волосы, но он продолжает держать меня настойчиво и смотрит в лицо сверху вниз жадными глазами с привычно мерзкой ухмылочкой. Затем разжимает пальцы, и только тогда уже я спешу отшатнуться. В воздухе трепещут, разлетаясь, тонкие прядки растрёпанный шевелюры. Край глаза успевает заметить всех вставших в округе персон Высшего света: Ости, Луреза, Феникс... Все, кого я знаю и перед кем ни за что не хотела бы предстать в подобном виде.
Первое, что мельтешит перед глазами: редко возникающая возможность дать ему со всего размаху пощёчину. Нехотя я отмахиваюсь от столь влекомого желания, догадываясь, что за этим последует — неминуемая расплата. Затем анализирую всё более тщательно: откажусь, и какое наказание последует? В живых меня не оставят: Люцифер справляется со всеми слишком жестоко, взять одного провинившегося Непризнанного, что совсем случайно пролил Глифт на рубашку Демона — впоследствии я застала его избитым до полусмерти. А как разобрались с осмелевшей демоницей, внезапно ставшей очередной подружкой на ночь преемника Тьмы? Та в самом деле провинилась: потребовала с него большего. Ожидаемо, в коридорах школы девушка больше не появлялась.
Я вздыхаю — не это, так что? Люцифер добивается моей слабости, ведёт серьёзную игру. Питается, подобно вампиру, моей кровью, и если не насытиться сегодня, то умрёт. Он знает, как сложно мне переступить через всю себя, проглотить гордость и повиноваться. Знал и то, что разыгрываемое им же шоу ждали все собравшиеся.
— Просить прощения?.. — эхом повторяю я. В его глазах мелькает удивление, что тут же стирается волной злобы. — Глупо, не находишь?
Звучало дико возмутительно, даже крайне, я бы сказала, для той, кто своими действиями пытался оправдать звание лидера среди Ангелов. Как на зло перед глазами начали всплывать образы всех покалеченных рукой Демона неземных: страшно. Из ниоткуда появившаяся храбрость мне сейчас ни к чему, я в дерьме. Выбраться оттуда — всё равно, что взбивать масло в надежде, что оно превратится в молоко, бессмысленно. Следовательно, как-либо избежать гнева Высшего невозможно, посмей я отказать или, того хуже, нанести ранение — в живых меня не оставят. Подкараулят, прирежут и буду знать, Шепфа в таких случаях бы порекомендовал прикусить язык и делать, что велят, не привлекать к себе лишнего внимания, ни в коем случае. А Создателя я уже подводила, так что в этот раз повторять этого точно не планировала.
— Бросая мне вызов, ты, Уокер, уже подписала смертный приговор. Так что делай всё, что я велю, — грязные пальцы главного ублюдка коснулись моего оголённого кремовым топиком плеча. — В ином случае будешь жалеть всю оставшуюся жизнь: каждую секунду каждого дня моё присутствие, не переставая, начнёт убивать тебя постепенно, я сделаю тебе так больно, так убивающе мучительно, что крик твой станет схожим на душераздирающий вопль. И пальцем не пошевелю, как сдам всему Небесному Совету твою гнилую сущность, ты и ахнуть не успеешь, как сгоришь заживо. Умрёшь морально. Погибнешь, точно мотылёк под натиском кобры.
Угрозы многообещающие — все мои добрые намерения улетучиваются в один миг. Кровь вскипает и мчится по венам, а я понимаю: возможностей у меня немного, но кое-что есть — заставить его раскрыться. Может, Люцифер и хочет уколоть посильнее, но у меня есть шанс толкнуть его на действия куда более смелые. Ведь мы здесь как бы играем в войну, и когда нас призывают на позиции, я вступаю в кровавую бойню. Играю так жёстко, как только возможно. И хоть меня трясёт — это уходит адреналин, страх, открывающий путь новым решениям и новым идеям выхода из ситуации. Падать на колени, простить прощения — ни за что на свете, это чистой воды безумие. Будь что будет, пускай делает, что хочет — избивает, угрожает — плевать. Как никогда я готова вонзить кинжал в его грудь.
— Думаешь, что такой плохой, истинный Демон, сын своего отца? — делаю шаг вперёд, вскидывая подбородок и кусая нижнюю губы до крови. Жестоко? Вряд ли. Его ничем не сломить, тем более словами бывшей Непризнанной — именно поэтому я продолжаю более уверенно, не обращая абсолютно никакого внимания на мелькнувшее удивление в очах Высшего. — Так вот спешу тебя разочаровать: гонясь за авторитетом, ты упадёшь в глазах многих неземных. Унижая, восхваляя самого себя, ты только стыдишь заслуги Сатаны, убеждаешь в том, что не достоин адского престола. В тебе нет ни единой черты, позволяющей оправдывать себя, как лидера, есть лишь звание будущего преемника Тьмы, коим хвалиться преуспеваешь всячески. Но это не делает тебя страшным и одновременно мудрым правителем. Напротив, Люцифер, ты — идиот, и всегда им будешь. Тебе безразличны Непризнанные и те, кто ниже Высшего ранга, безразличны абсолютно все, любить ты не умеешь, твоё сердце — чёрство, оно гниёт. Как крышка из-под бутылки — ненужная никому вещь, но вместе с тем просто все боятся её потерять, ибо впоследствии вода разольётся. Точно также с тобой: в жизни ты, Люций, никому не нужен, но если тебя не будет и не будет Сатаны... Ад лишится власти окончательно. Часть Небес рухнет. И тогда позволь ещё напомнить, что это значит только одно: ты можешь потерять многое, в то время как мне терять нечего. Я буду пользоваться этим. Буду бросать тебе вызов сколько угодно, и плевать, делай со мной всё что угодно. С Непризнанных довольно. Мы не заслужили подобного отношения к себе, а ты не отделаешься от меня. Да, быть может, в конце концов тебе удастся победить, удастся околдовывать меня, сделать больно и унижать, но клянусь, что во что бы то ни стало позабочусь о том, чтобы ты потерял всё, что имел.
Тело уже не потряхивает, оно разогрелось не на шутку. Здесь и сейчас я преисполнена решимости, готова ответить ему на любую колкость и испытать любой удар на себе. Матушка всегда вверяла, что в независимости от принадлежности к светлой стороне, мы все просто обязаны отстаивать свои права. И когда сам Люцифер их ущемляет, мне ничего другого делать не остаётся, кроме как наносить ответный удар.
Вначале он никак не реагирует, только подозрительно долго вглядывается в глубины некогда сверкающих болью глаз. Все в нём меняется постепенно: скулы, желваки на щеках, что играются и не смеют останавливаться. Непроницаем, как бывало всегда, непробиваем так, что даже эти слова его не поколебали. Демон спокоен, и меня это пугает: что-то не так. Я чувствую это. Ощущаю всем нутром, как низ живота тянет, обжигает, как в пучине жгучего желания врезать одному ублюдку по его противной физиономии, в то же самое время забиваются все чувства и инстинкты самосохранения в далёкий ящик. С неохотой даётся мне принятие решения поддаться влечению ударить себя по животу, где тянуло от возбуждения всякий раз, когда небесно-голубые глаза встречались с кроваво-красными очами этого чёртова Высшего. Я утопаю, позволяю чувству беспомощности тянуть себя вниз. В самую пропасть.
И падаю на колени прямо перед ним.
— Проси прощенья, Уокер, — голос, всегда требовательный и властный, прозвучал над самым ухом с некой издёвкой. Снова. Вновь и вновь он наслаждается моей слабостью, ежесекундно впитывая в своё жалкое существование всю мою энергию, схожую с экзотической свежестью. Его намерения вывести меня из себя всегда добивались своего, как бы я не пыталась этому воспротивиться в желании больше никогда не позволять Дьяволу проникать в собственное сознание. Тщетно. Безрезультатные попытки не увенчались каким-либо успехом и сейчас. Умышленно игнорировать его чётко отполированные чёрные ботинки, блестящие от неестественного блеска на свету что-то из ряда сверхсложного. Ненавистная пара обуви остановилась на расстоянии вытянутой руки от моего туловища, как если бы специально пошатывая и без того сломленную психику. Сглатываю. Ладони потеют, в глазах свербит, всё кажется нечётким и вряд ли видимым — мне плохо. Тошнота подступает к горлу, рвётся наружу, и я вот-вот готова излить всё накопившееся прямо на пол. Невыносимая мигрень атакует трещащую по швам голову, сознание жаждет поскорее прекратить сие пытки, попав в Небытие. Не вижу, как глаза главного Высшего вспыхивают пламенем, таким ненасытным и устрашающим, что на мгновение кажется, будто оно способно прожечь меня насквозь. Будто эти два ярко горящих красным огнём софита имеют возможность не только осветить кромешную тьму, но и уничтожить, сжечь, испепелить, стереть моё существование по одному только повелению мальчишки.
Боль, паника, неясность — я могла лишь послушно давать ему прожигать себя одним убийственным взглядом, меняющим положение в обществе каждого. Уверена, он ощутил мой страх. Люцифер мысленно делал со мной что-то такое, отчего хотелось схватиться за горло, обжигающее тысячами искорками огня, сжать его и просто избавить себя от всех мучений. Могу поклясться, ощущение такое, что в мой рот насильно вливают остатки лавы, истекающей из кратера вулкана мощным потоком. И, вдобавок ко всему, добивали положение два кружка, явно отличающиеся ярким цветом крови — те ослепляли ока, грозясь навсегда покалечить зрение. Меня убивают, пока остальные Высшие лишь молча наблюдают. Глотку жжёт, и наступает такое ощущение, что целый табун ежей скребёт горло острыми когтями: я слабею на глазах, отчаянно пытаюсь откашлянуться и, в попытках усмирить собственные недомогания, ужасаюсь — по мраморному полу стекает кровь. Без понятия, откуда столь алая жидкость взялась, меня беспокоит лишь одно. То, что он в самом деле делает это со мной, и сейчас я вижу вовсе не сон. Сам сын Сатаны, ненавистный мальчишка, заставляет одним взглядом ощущать всю нестерпимую ломоту в теле, при этом абсолютно никак не посодействовав на само туловище. Мужчина как бы мысленно вынуждает верить тому, чего на самом деле не происходило.
И не только верить, но и чувствовать.
— Довольно, Люцифер, — строгий и непреклонный тон Феникса, поистине требующий остановки, разливает по телу приятное тепло. Ему не нужно обнимать меня, чтобы успокоить, не нужно делать что-то хорошее, чтобы заслужить доверие. От всегда приходящего на помощь комика Небес требуется всего лишь правильная подача его плавного, льющегося неким обезболивающим по венам голоса. — Прекрати. Предупреждаю тебя в первый и последний раз — оставь Вики в покое.
— Портишь всё веселье, рыжий. — Луреза видит приподнятую в знак остановки руку брата и довольно улыбается. Видно, ей доставляет некое удовольствие от того, что мужчина никак не реагирует на просьбы друга прекратить мои мучения, лишь возвышается над согнутой фигурой и продолжает с холодным и безучастным видом наблюдать. Как и прежде. В нём нет ни единого положительного качества, и я прекрасно вижу это, хоть и сквозь пелену проступающих слёз, сквозь невыносимую боль. — Что же, братец, ты так мягко с ней?
Принцесса Преисподней статно стучит чёрными каблуками и совсем безразлично выводит носом обуви узоры в луже рассекающейся крови. Ухмыляется, повторно пинает меня в бок, бросает удивлённый взгляд в сторону Феникса, уже оказавшегося в хватке остальных дружков, поддерживающих насилие. Точно такая же хладнокровная Высшая — я не слышу, как она вторит, насколько смертные жалки, не слышу, как Люцифер в который раз вынуждает меня просить прощения, только млею под гнётом нежелания унижаться. В их едва слышимые отрывки фраз уже не пытаюсь вслушиваться, ибо всё, что в моих силах — так это держаться за горло одной рукой, а другой опираться на мраморную плитку, ощущая металлический привкус крови. Даже глаза, не способные вновь приоткрыть веки, различают среди чёрного фона до сих пор сияющие бордовым цветом чёрточки его зарева.
— Люцифер, твою мать! — Феникс не выдерживает, пока звон отдаётся в ушах неким эхом, как если бы мы находились под водой. Слышу отдалённые звуки чужих голосов на повышенных тонах и даже шепотки учащихся, продолжаю бороться с резко нахлынувшими недомоганиями. Но также быстро понимаю: любые попытки обратятся очередной неудачей, а, значит, если я действительно хочу выжить — придётся играть по его правилам. Здесь он — главный, только преемник Тьмы и только будущий правитель Ада. Я осмелилась преградить ему дорогу, осмелилась как-либо поддеть, бросить вызов, и впредь просто обязана поплатиться за это. Не иначе умру прямо здесь, на этом самом месте, в луже алой жидкости.
Безвозвратно набираю воздуха в лёгкие, отыскиваю частички смелости, медленно поднимаю глаза вверх — всё в тумане, видны лишь блеклые силуэты. В горле ком, мешающий выдавить из себя хоть слово, но я решительно сглатываю его, уже смирившись с дальнейшей участью. Зная, как голос дрогнет, подорвётся, и как будет унизительно выглядеть моё положение, поток самой нежеланной фразы всё же заполняет аудиторию.
— Прости, Люцифер.
Всего два слова — но сколько мне пришлось вынести, прежде чем вымолвить их всего в один миг.
* * *
Ненавижу. Ненавижу до упоения, смерти, ненавижу так, что готова перепрыгнуть через все преграды, готова плюнуть в лицо, высмеять и в конечном счёте скрутить шею, потому как сделанное им — невиданный никем мразотный поступок. Люцифер Демон не изменчивый, раскусить которого я должна была уже давно. Ни чертового проблеска света в нём нет, ни намёка на искренность, совершенно ничего того, что так отчаянно мне хотелось отыскать, ибо он сын своего отца, и вряд ли хоть когда-нибудь изменит моё мнение. Чёртов нарцисс и невыносимый краснокрылый, переваривать которого я не научусь никогда. Так Высший ещё посмел стать причиной сегодняшних слёз. Что хуже? Сдерживать себя я не могла: поток жидкости просто, без спросу, лился из глаз. Меня подорвали, как ниточку, удерживающую все силы вместе, нанесли ранение морально и физически, да такое, что спокойно брести по коридору не представлялось возможным. Ноги постепенно становились ватными, а разум упёрто не слышал здравого ума. Финальная точка — это конечная остановка. Дальше некуда пробиваться, бороться просто бессмысленно. Я в отчаянии. И я боюсь их всех, сраных Высших. Боюсь даже больше, чем самого Шепфа. Тот же Люцифер вселяет в меня ужас, и мне дико хочется остановить его. Сделать так, чтобы он оставил меня в покое и больше никогда не трогал, потому что я ненавижу этого Дьявола. Ненавижу всей душой, и какое-то мгновение во мне живёт только ненависть и ярость, в пламени которой сгорают все прочие мысли. Предельно ясно понимаю: от меня несёт землёй, и я только что выставила себя полной дурой. Совсем рядом слышны отдалённые шаги — различать их не в моих силах. Не обращаю внимания ни на что, лишь устало бреду, кое-как передвигая ногами, протяжно дышу и шёпотом проклинаю всё в округе. К своему немалому удивлению обнаруживаю, что даже знакомая энергия, всё чётче прорисовывающаяся, не останавливает меня на половине пройденного пути. Нет времени медлить, сейчас единственное, что мне нужно — покой и тишина.
— Новопризнанная, — кривлюсь. Ещё не хватало его насмешек. — Уокер, постой.
Люцифер догоняет, хватает за запястье и настойчиво поворачивает к себе. Делать ничего другого не остаётся, кроме как без заминок стараться вырывать руку из его хватки, шепча непристойные для Ангелов слова. Чего поистине не хотела, чтобы он видел — так это меня, поверженную, морально истерзанную им же, и именно поэтому молча пыталась быстро покинуть полупустой коридор, тускло освещённый факелами.
— Успокойся, — просит мужчина, дожидаясь моего смирения. Вот ещё — скорее изобью, оскорблю, нежели снова повинуюсь. Даже смею надеяться, что он в скором времени сдастся, но мужчина, наоборот, продолжает придерживать меня одной рукой, принимая все обессиленные удары кулачком в грудь — я била так сильно, как только могла, как только умела.
— Что тебе ещё от меня нужно?! — на надрыве истерики вскидываю голову и смотрю в его глаза — бездонные, в них плескается волна одновременной ярости и желания. — Чтоб сплясала? Трахнула?
Не останавливаюсь: бью, бью и продолжаю бить, казалось, по каменной груди. Абсолютно все удары принц Ада сносит с молчаливой покорностью ― сейчас он не просто самый жестокий Демон во всём небесном мире, но и предмет для отпущения разгорячённого гнева, что нельзя объяснить простым стечением обстоятельств. Он здесь. Рядом. Терпит все нападки. И возникает вопрос: ты, Вики, под гнётом собственной обиды, не позабыла ли о всемогущей логике? Встать на верную тропу размышлений попросту не могу ― зачем Люцифер, демонстрируя открытую ко мне неприязнь, побежал за мной? Зачем выносит все оскорбления, летящие в свой адрес, зачем ему всё это, чёрт возьми?
Незамедлительно отстраняюсь. Смотрю недоуменно — он ли это? Всего на пару секунд взору открылось до боли странное: глядело на меня совсем иное существо с хитрой, довольной улыбкой и чёрными, подобно углям, глазами. Кто-то незнакомый, вряд ли Ангел и вряд ли Демон. Что-то неопределённое. Видно, повреждения оказались слишком серьезными: у меня начинаются ярые галлюцинации, способные дать шанс Люциферу в минуту тишины выговориться.
— Мне ничего от тебя не нужно, — скорее констатирует факт, забирая мои ослабленные руки в свои. Внутри клокотал страх от всего происходящего: я посмела чуть ли не избить будущего Владыку Преисподней. Как бы приятно это не звучало, всё же осознание дальнейшей участи настигало меня быстрее обычного. Впервые давно осевшая в душе ненависть за последние дни захлестнула меня так, что в голове помутилось, а в глазах потемнело, как часто происходило в моменты самого сильного гнева. Приступы ярости просто уничтожали, как морально, так и физически, и во время них я ощущала просто невероятную, животную силу, способность убить, а ещё лучше — замучить до смерти. Сейчас же ни того, ни другого не чувствовала, лишь бессилие, что так и тянуло медленно прижаться к стене коридора и также постепенно спуститься на пол.
— Ты должна была поплатиться, бывшая Непризнанная, за то, что пыталась совершить покушение, — оправдания меня смешат — они его точно не спасут. — Видимо, тогда ещё не осознавала, с какой лёгкостью я могу тебя убить?
Молчу, уже зная, что довести до крайности меня уж слишком легко — сейчас я уязвлённая особа. Уязвлена настолько, что даже не смотрю в его сторону, накрываю двумя руками лицо и быстро провожу тыльной стороной ладони по всем мокрым, от горящих обидой слёз, местам. Помощь психолога не нужна, сама справлюсь, как справлялась всегда. И не суть, что в этом мире одна — ни матери, что даже слово мне так и не сказала, ни бывшим друзьям из рядов Ангелов больше нет никакого дела до возможной подружки сына Сатаны — а, значит, что терять? Выслушай я сейчас очередные скользкие замечания мужчины, задеть меня будет нечем. Пускай добивает.
— Не стоило делать этого, — всё те же ботинки останавливаются в двух сантиметрах от меня, и я хмурюсь, когда вспоминаю, что чувствовала совсем недавно. — Пытаться убить того, кто сильнее тебя во много раз. Я показал тебе, чем могу отомстить — мы квиты, Уокер. Лить слёзы незачем.
— Иди к чёрту, — волнение всколыхнулось в груди ― такой реакции от самой себя я не ожидала, да и с каких пор чувствовала подобного рода ощущения рядом с ним? Уж точно не в те моменты, как краснокрылый присаживался рядом — всего на расстоянии вытянутой руки. Ближе положенного.
Благоразумно я решила опустить сей момент, прокручивая его слова в голове повторно, и хоть доля правды там явно прослеживалась, это не смягчало положение Высшего: он мог разобраться со мной наедине, без свидетелей. Вместо этого же унизил перед всеми.
Мы оба молчим, не в силах произнести хоть что-то. Порой это самое безмолвие становится решением всех наших проблем — стоит только посидеть, раздумывая над чем-то своим, и вся ярость потихоньку стихает. Стоит только излить душу тому, кому не следовало бы этого делать — и всё встанет на свои места.
— Ты ведь не понимаешь, в какой необратимой ситуации я нахожусь, — мужчина поворачивает голову ко мне в полуоборот, попеременно следя за каждой скатывающейся по щекам слезой. — Не понимаешь, что я просто вынуждена исполнять всё то, что он велит, потому что рождена именно для этой цели. Меня, твою мать, даже зачали ради того, чтобы вскоре взрастить и лишить детства. С самого рождения для родителей я была никем иначе, как уплачиваемым долгом, Люцифер, и подводить матушку сейчас мне не хочется. Пойду по головам. Буду бороться. Докажу, что на самом деле чего-то стою. И ты можешь снова угрожать мне, снова издеваться, но, будь добр, при этом знай: я никогда не сдамся, как бы сложно ни было. Потому что я дочь своей матери, а ты сын своего отца. И если нам суждено всю жизнь враждовать, то так и будет.
Встаю резко, но менее эффектно — головокружение ещё не ушло окончательно и бесповоротно. Приходится пошатываться из стороны в сторону, теряться в собственном разуме и вряд ли контролировать себя и свои действия. Не пойми зачем продолжаю ощущать долгий, изучающий взгляд Люцифера на своей спине, его не до конца осознанную мысль в голове, что таила в себя невидимых зародышей, продолжаю слышать звон в голове и ярый вскрик Демона, что якобы я всего лишь марионетка в руках Создателя. Усмехаюсь — как и в его. Оба не контролируем эмоции — на грани срыва. Я кричу, какой он бессердечный ублюдок, не удосуживая и внимания, затем показательно демонстрирую средний палец — всё, как у Ангелов. Наша общая неприязнь связывается в один клубочек, распутать который крайне сложно, и вот мы в сотый раз поливаем друг друга грязью. Яд, желчь — всё сочится и исходит из кожного покрова. Я махаю руками, отталкивая его от себя, не желаю ни видеть, ни слышать, ни чувствовать, хочу просто побыть наедине с самой собой. Кричу, как сильно ненавижу и как сильно хотела бы в тот роковой вечер всё-таки прирезать. В немом оцепенении оказываюсь прижатой с двух сторон — Люцифер сжал плечи до неузнаваемой силы. Его мышцы лица в тот же миг, как глубокий тон вызывает на моей чувствительной коже табун мурашек, расслабляются, в бездонных кровавых озёрах вспыхивает слабость, а сам он меня отпускает. Что-то пугает — и это что-то, явно мною нераспознанное, за гранью моего же понимания. Он растерян, и вижу его я таким в первый раз. Сердце с гулким грохотом падает в пятки только с осознанием того, как близко Люцифер находится, и как сильно меня съедает желание не видеть его уход. Смотрит в самую глубину синеватых очей, лицезреет каждый сантиметр моей фарфоровой, бледной кожи, замечая в этом обволакивающем тягостным взоре самого себя.
Неповиновение наказуемо. Сделай я хоть что-то против воли Демона — мне не снести головы. Однако же, в силу своего упёртого характера, просьбы отпустить в любом случае слетали бы с уст и плевком доносились бы до его ушей. Безостановочно я прикладываю большие усилия с целью высвободиться из хватки, уже целясь кулаком в живот, как прерываю саму себя — дыхание перехватывает от возмущения, а я не в силах усмирить свой буйный нрав.
— Неугомонная.
Недовольный вздох вызывает на лице Высшего похотливую улыбку — миллион эмоций бушуют внутри меня, совсем как лава в кратере вулкана. Люцифер решает сделать всё красиво, держа на лице каменную физиономию: отступает на шаг назад, а я готовлюсь к тому, как он наконец освободит дорогу и пропустит меня вперёд. Вместо этого нарушает общие планы, потирая переносицу указательным пальцем и качая головой в разные стороны. Слышится что-то, в стиле: «За это терпеть не могу», и я уже готова истерично возразить — опять не удаётся. Люцифер всегда на три шага опережает всех земных и неземных, так что здесь я — его очередная пешка на открытом поле. И один грубый, не требующий возражений рывок доказывает это. Он придвигает моё туловище к себе за талию и делает это: целует. Невзирая на ярый отказ с моей стороны, немедленным движением накрывает соблазнительные уста своими, втягивая в себя аромат сладкого мёда, пшеницы, что исходит от меня и беспрекословно завладевает всеми эмоциями. Ничто не способно так сильно вогнать в ступор — только преемник Тьмы и только его касания. Некогда томный взгляд впредь я не вижу, лишь чувствую наглые с его стороны движения рук, что скользят вверх по плечам, выводят узоры на ключицах и доходят до шеи. Совсем неаккуратно Демон наклонился ко мне, и неаккуратно губы наши сомкнулись в нежном, трепетном поцелуе. Всё в точности наоборот: грубость и одержимость нам свойственна. В агонии нескончаемого возмущения он властен надо мной, как хозяин своей собственности, не отпускающий очередную игрушку ни на секунду из виду, из дьявольских мук. И эта затеянная им же игра явно не для меня; я молю саму себя остановиться — всё понапрасну. Пока его горячее дыхание опаляет кожу, а коралловые уста слаще всякой ванили, вкуснее всякой корицы, вкус которых дурманит, погружая в состояние неземного счастья и сладкой эйфории, наши тела мурует страсть, что разгорелась не на шутку. Могу поклясться самой себе — это страсть, вызванная безграничной ненавистью. Этот поцелуй не простое прикосновение губ. Каждый раз, когда он снова и снова касается меня, когда снова и снова сносит голову, вынуждает позабыть обо всей вражде, я поддаюсь ему, млею под тем испепеляющим взором пылающих желанием очей, в которых так и читались сильные чувства, больше не подвластные ни живым, ни мертвым, обращённые в мою сторону всего несколько секунд назад. И если во избежание нарушения запрета следует в срочном порядке его оттолкнуть, чего он, думаю, ожидает — на деле я просто не контролирую себя, расслабляюсь и наслаждаюсь последним мгновением нашей с ним близости.
* * *