Стынет кровь при виде его взгляда

Из того, что тебе дорого, не уцелеет ничего.

Бонт прав: ставки сейчас слишком высоки. Осознано или нет, но Люцифер обыграл меня и теперь, вероятно, единственное, чем я могу пожертвовать — так это собственной слабостью.

Сижу на стуле в закрытой трапезной, поглощая остатки ужина. Кажется, теперь всё обдуманное, доведённое до идеала и очищенное до блеска начинает терять свою силу. У меня нет козыря против Высшего, нет возможности заполучить доверие — вернее теперь это будет не так легко — и всё, что есть в голове, так же не обретает смысла. Если я не сильнее его, так буду хитрее. Пускай Высший продолжает считать, будто бы смертные легкомысленны и наивны, будто бы они только и ищут повод покопаться в прошлом — мне это и нужно. Чтобы он думал, что я вовсе не пользуюсь им, а принимаю помощь в поисках мотивов матери отдать меня на попечение Создателя, так, просто, услуга за услугу.

Он полагает, что я испытываю к нему какие-то чувства и, похоже, польщён этим. Люцифер перестал видеть во мне мишень.

Вспоминаю его жгучие прикосновения, скольжение по бёдрам, властный тон и сбивчивое дыхание. Тугие переливы мышц, упругость кожи. Я не должна ничего чувствовать, но холод пробирает до костей. Это беспокоит меня, как занозы, застрявшие под кожей, хоть именно я была обязана его соблазнить и начать контролировать, воспользовавшись моментом слабости и внушив подчиняться мне. Глупая идея, глупое решение всё-таки это совершить, и в целом я поступила глупо — медлила, касательно результата не особо задумываясь, а теперь понимаю, что совершенно выбита из колеи.

Все планы оборвались его внезапным ответным ходом.

Боюсь, он догадается. Рано или поздно догадается, и тогда уже я пропала. Шепфа нетерпелив, в последнее время мне кажется, что он видит надвигающуюся опасность, и потому даёт мне помощников, дабы дела решались поскорее. Не знаю, зачем он готовится к ещё толком не объявившейся войне, а сама я в последнее время чаще думаю, для чего здесь нахожусь. Всё же, моя первая задача — служить Создателю, а потом уже думать о возможности играть по своим правилам.

Какая-то часть меня велит не предавать Шепфа. Какая-то часть меня намекает, что нас с Люцифером связывает гораздо больше, нежели обычный интерес, и, быть может, если я ничего толкового не придумаю, мы сможем заключить равноправную сделку. Мне необходим сторонник посильнее меня самой.

С этой мыслью я встаю и разглаживаю светлые брюки. Что я могу дать Люциферу? Самое крупное, ему выгодное — власть, а чтобы её заполучить, нынешний Сатана должен быть мёртв. Не считаю это решением ситуации, но на губах сама собой возникает безжалостная улыбка: памятую о внушении и очередной сделке с Шепфа. Я не вполне уверена, что сумею отравить всю семью Дьявола, при этом сохранив жизнь Люциферу, но если у меня получится, это будет здорово. Дар внушения, который имеют лишь Высшие, король Ада, связанный клятвой — должно быть, я получу всё то, что может стать моим спасением.

Более того, у меня есть Бонт и Райя — такие же шпионы Создателя. Они мне не друзья, нет повода им доверять, и всё же, с их помощью я стала сильнее: научилась владеть мечом, непослушными крыльями и, что самое главное, искусной лжи. Конечно, меня ранит, что без них я действительно была никем, но теперь-то мне намного легче уживаться с Высшими.

У добру или к худу, с их появлением все планы сводятся к терпению и выживанию — час за часом, день за днём. Я копаюсь в голове, и даже если безуспешно, всё равно понимаю, что стремлюсь предвосхищать самое худшее. Пока возможности выбраться из-под опеки Создателя через Люцифера нет, я буду продолжать служить Небесам. Топтаться на месте, год без продвижений.

Если сожалеешь о содеянном ходе — сделай другой.

В последний раз отправляю в рот кусок хлеба, намазанный горошком, и запиваю сладко-приторным сиропом. Потом тянусь за отполированным ножичком и закрепляю его на поясе, прикрытым ремешком. Райя говорит, что быть готовой к нападению врага нужно даже во сне, и я мало когда возражаю ей. Желудок урчит, но мне удаётся проигнорировать его желания задержаться на еде подольше и выйти из пустой и уже закрытой столовой. Ночью все либо спят, либо пируют в комнатушках, поэтому я радуюсь, когда не вижу никого в глубинах коридора.

По мере приближения к детскому отделению, начинаю раздумывать, не заскочить ли к Райе ещё раз потренироваться. В последнее время мы начали переходить на свободные поединки на мечах, и, по её словам, я учусь довольно быстро. Сама же твёрдо убеждена, что она просто хороший учитель, и мега-необыкновенного в этом ничего нет.

Отказываюсь от этой идеи и спешу к детям. У них тихо, похоже, все уже заснули, но я всё равно прикрываю дверь, и скрип будит лежащую в кроватке Томасин. Вижу рядом с ней ещё кого-то и, чуть прищурившись, округляю глаза. Этот кто-то — никто иной, как Высший. Отныне я знаю точно, что девочка вся в мать — Кэролайн тоже любила водиться с напыщенными Демонами, и от одного из них в скором времени забеременела, поэтому неудивительно, что Том — её копия. Люцифера рыжеволосая считает чуть ли не своим покровителем и доверяет ему, как собственному брату. Будто от этого есть какой-то толк.

Пытаюсь убедить себя, что в этом нет ничего плохого и стою на пороге. Киваю, и мой мозг, отточенный стратегическими играми, даёт подсказку всё же подойти к ней. Не имею понятия, на кой чёрт Люций и здесь пристроил свой зад; зачем ему вдруг ни с того ни с сего понадобилось навещать детей в детском отделении, и, скажу честно, плевала на то. Он здесь, но это не отменяет того факта, что мужчина в моём сознании — полный кретин и останется таким, к счастью, надолго.

— Вики, — Томасин шепчет едва слышно, подзывает указательным пальчиком к себе. Я слушаюсь, и в следующий же миг присаживаюсь на коленки рядом с её кроваткой — тёплой и уютной. Девочка уже облачена в ночную сорочку и как всегда обнимает плюшевого медведя маленькими ручками, а её талию — сам наследник Адского престола. Он спит, сладко и самозабвенно, что не может не радовать, и совсем неосознанно я задерживаю взгляд на его чуть подрагивающих ресницах, настолько длинных, что кончики достигают верхнее веко. Так странно. И так одновременно приятно-неожиданно видеть его рядом с малышами.

— Ты сегодня поздно, — говорит она с едва ли укоризненным тоном. Я присаживаюсь рядом. — Люцик думал, что не придёшь, поэтому и остался.

— Люцик, видно, много чего творит за моими глазами, — она тихо смеётся в ладошку, прежде чем коротко оглядывается и снова кивает. — Избегает меня?..

— Он славный, — сомневаюсь. — После пропажи Айзека частенько начал нас навещать, мы так и сдружились. Постоянно приносит нам всякие вещички Высших, амулет забвения и сладости с Земли. Правда, в последнее время Феникс его, можно сказать, заменяет... Он мне не нравится. Вечно придумывает игры с машинками и развлекается с мальчиками, пока все наши девчонки с ума по нему сходят, — её красные глаза обращаются к потолку. Томасин пододвигается ближе к краю ложи, натягивает одеяло, вместе с тем удостоверяясь, что рука Люцифера продолжает удерживать хрупкую талию, и крайне заговорщицки шепчет: — Кэтрин даже сплела ему браслет из бузины, представляешь, самой настоящей бузины, раздобыть которую можно исключительно за десять наклеек с феечками. Чем только она думала, я не понимаю, не жертвовать же стольким во имя рыжего клоуна всея поднебесья, уф!..

— Да ты ревнуешь.

С лёгкой ухмылкой щипаю её за бок. Дьяволица взъяривается, точно спичка, и алые глаза в одночасье прожигают меня насквозь.

— Вовсе я не ревную, мне один Люцифер нравится, — пухлых губ касается мечтательная улыбка. — Скажи же, он прямо «êtes mignon». И с уроками помогает. Да и мне как раз нужен друг, пока Айзека нет.

Айзек.

Смотрю в её погрустневшие глаза и не могу сказать правду. Она ждёт, надеется и верит в того, кого уже не вернуть, и никто, зная, какая Томасин впечатлительная, не решается сказать ей правду. Айзек умер, и посодействовал этому её же теперешний друг. Прекрасный вечер, обещающий быть радужным и вселяющим положительные эмоции, портят одни воспоминания.

— Но я знаю, что он скоро вернётся. Скажи мне вот что, Вики, — Томасин неожиданно переводит тему. Я гляжу на неё с искренним непониманием, ожидая самого худшего. — То, о чём в школе говорят. О вас с Люцифером, — шумный вздох информирует о сложности ситуации. Поглаживаю её по макушке, устраиваюсь поудобнее на пуфике возле кровати. Замечаю, как ярко-красная книжка с наличием сказок лежит подле ног Высшего, и хмыкаю, невольно вообразив, как сам сын Дьявола втайне ото всех навещает младших собратьев, укладывая их спать. Такая ирония. На секунду подобное даже кажется реальным, всего секунду я вижу его отличным отцом, славным дедушкой и великим правителем. А потом вспоминаю вчерашнюю ночь, и хоть отчасти понимаю поступок, не могу его принять.

— Кэтрин назвала тебя потаскухой, за что я врезала её по тупой роже. На это была причина, поэтому пускай Лилу не выставляет меня виноватой. Я защищала тех, кто мне дорог. И даже если это правда, то, Вик, — Томасин впервые делает такое серьёзное выражение лица. — Он сделал правильный выбор, раз выбрал тебя. А ты поступила верно, полюбив его. Потому что я, хоть и маленькая, замечаю многое — как простые вещи, так и сложные. Ты не знаешь, но Люцифер спрашивал о тебе, и, когда я без умолку говорила обо всём, что только знала, он слушал внимательно и с такой заинтересованностью, с какой не слушал ещё прежде никого. Может, он и вправду творил немыслимые вещи, а все неземные считают его безоговорочным монстром, но на самом деле он вовсе не такой. Слишком хороший для слишком плохого.

Мягко улыбаюсь ей. Томасин каждый раз свято верила в то, что, не будь Равновесия, мир погряз бы в бесконечных войнах и жажде величия. Но чем дольше жила и чем дольше училась, тем яснее осознавала, как всё-таки оно ничтожно в сравнении с проявлением дружеских чувств к противоположной стороне. В трагичном смысле её надежды на его благоразумие равны нулю, в более осмысленном — намного больше. Она ожидает увидеть на мне немое понимание, но получает одно застывшее в размышлениях выражение лица. Я не знаю, что сказать и как ответить, не знаю, нужно ли реагировать на её слова, соглашаться с ними, или стоит всё-таки молча кивнуть, уйти, прикрыть дверь и больше не тревожить их обоих. В голове — тысячи мыслей, сотни из которых так и не находят выхода, и я чешу затылок, чтобы хоть как-то отвязаться от прямого ответа.

— М, наверное, — быстро проговариваю я, и Томасин выпускает шумный выдох. — Не верь слухам. Это всего лишь домыслы, придуманные теми, кто, видно, напрашивается на тяжёлую руку сына Сатаны.

— А как ты объяснишь то, что он сам...

— Объясню тем, что кому-то просто делать нечего, кроме как порочить честь других, — не планировала ей лгать, но другого выхода не вижу. — Выкинь из головы такие беспочвенные мысли, Томасин. Я Люциферу — никто, как и он, собственно, мне. А остальные пусть говорят себе всё, что им только заблагорассудится. Не стоит всему верить.

— У меня просто была надежда, что ты поменяла своё мнение о нём. Но, видно, я опять ошиблась, — с видимым разочарованием она отбрасывает мою руку со своего плеча и кутается в оделяло. — Желаю поспать. Наедине с другом.

— Ты не знаешь его так, как знать нужно.

— Сон — неотъемлемая часть моей жизни, а ты препятствуешь ей, Вики.

Неугомонная.

Томасин прикрывает веки и прижимается к груди Люцифера, касаясь удерживающих её рук. Не спешу тушить фитиль свечи, дожидаюсь, когда девочка впадёт в мир сновидений окончательно, и тело покинет её сознание, чтобы в скором времени понаблюдать за ними двоими. Знать не знаю, но что-то сделать явно требуется, и я прикусываю внутреннюю сторону щеки в полном замешательстве.

— Проблема, Томасин, не в том, что я не вижу в нём что-то хорошее, — она уже не слышит. — Мне просто нельзя это видеть. Иначе всё пойдёт под откос.

Вздыхаю, и кончик пальца тянется к макушке девочки, касается рыжеватых локонов, от природы обладающих характерными кудряшками, и накручивает на подушечку. Я смотрю на её безмятежность, изгиб губ, веснушки и свежесть лица — вся такая вобравшая в себя всю силу морей; затем на его жилистые руки, выпирающие венки, взъерошенную черноволосую шевелюру. Томасин никогда прежде не разрешала кому бы то ни было спать в одной кроватке с ней, и, раз сам Люцифер удостоился такой чести — может, она и вправду потихоньку начнёт доверять не только ему, но и в скором времени другим.

Родители Том — Верховные Демоны, и я всегда гадаю, в кого именно она пошла. Её точёному уму, привлекательности и хитрости многие завидуют, она не растит в себе ненависти, более того — действия её осмыслены и соответствуют обстановке. Томасин искренна с теми, кто по её мнению того заслуживает, ею двигает одновременно любопытство и скромность, доброта и справедливость, благородство и бескорыстие. Все положительные качества расцветают степенно, и проявляется в ней завораживающая симметрия порой жёсткой дьяволицы и искреннего Ангела. Думаю, сама ирония в том, что, не будь Айзека, девочку явно бы не отличала такая ярая тяга к знаниям, какой Томасин обладает сейчас. И, вероятно, язык не был бы чуть более развязанным. Он изменил её, как и она его. А я знаю, что такое потерять дорогого тебе человека без возможности его вернуть.

Двигаюсь — ноги затекли — и решаюсь лечь рядом. Томасин ворочается, сильнее сжимает в натиске плюшевую игрушку, и я заправляю прядку огненных локонов ей за ухо. Едва касаюсь руки Люцифера, как тотчас отшатываюсь.

Забыла. Может, не хотела вспоминать. А может просто до конца так и не осознала. Я вижу, как неторопливо он шевелится, и выдаёт его подрагивающий палец. Усмехаюсь:

— Ты не спишь, я знаю, — конечно, он распахивает веки. — Всё это время не спал.

— Какая смышлёная.

Пододвигаюсь ближе к дьяволице — похоже, чтобы быть не так далеко от него — и принимаю серьёзное выражение лица.

— Каждое моё касание будет причинять тебе непомерную боль? Что ж, в таком случае, ты — идиот, раз возомнил себя более, чем самостоятельным. Какой дурак способен если и внушить, то такую мелочь, почему бы сразу мне чувства не отключить или вообще вогнать в вечный сон?

— Мои решения не подлежат твоим оговоркам. К тому же, я просто развлекаюсь. Ты знаешь, каково это... когда хочется помучить кого-то. Снова поиздеваться, — его тон скучающий, и прекрасно видно — Люцифер расстроен моим присутствием.

Он, как на исповеди, глядит своими глазами под цвет бархата кровати, красивый и в то же время отталкивающий. Находится так близко, что я вижу длинные ресницы и чёрные дужки вокруг его зрачков. Острые скулы, колкую щетину. Под светом луны он кажется ещё более обаятельным.

Я устала, но мышцы помнят, какой вид нужно сохранять — безразличный и уверенный. Внутри всё горит.

— Для тебя это всего лишь игра, а для других, быть может, настоящие чувства, — ложь слетает с губ легко и привычно. Я так к ней привыкла, что могу даже не различать, где истина, а где — нет. Вряд ли Люцифер до конца убеждён в моих «чувствах» к нему, но я должна показать, что не так равнодушна, как на самом деле. Что дорожу им, и мне можно доверять.

Он постепенно заливается низким, почти истерическим, но тихим смехом.

— Полагаю, ты намерена распевать мне любовные баллады, но давай начистоту. Ты ненавидишь меня, и всё, что удерживает тебя от убийства — наша взаимовыгода.

Гордость велит ответить, и я некоторое время думаю, есть ли смысл отрицать. Он не глуп, а мне неведомо, что может за этим крыться. Всё-таки, положение у меня безвыходное: если и хвататься за последнюю соломинку, так за него.

В расчёте на то, что нас никто не слышит, приближаюсь к нему ближе. Томасин сопит, видя уже сотый сон, а я чувствую, как Люцифер дышит мне в лицо, и ощущается запах хвои. Взгляд его холодный и мрачный, как сама ночь. На секунду у меня перехватывает дыхание, будто он снова касается бедра, а я не в силах охватить умом происходящее.

Прикладывая все силы, чтобы не отвернуться, шёпотом доказываю, что не смущена:

— Ты готов поклясться мне, что, в случае нашей сделки, что бы ни произошло, сдержишь своё слово до самого конца?

Принц скорее озадачен вопросом, чем заинтригован. Страх его отказа сам по себе неприятен, но в сочетании с надеждой он ещё хуже. Меня настигает чувство нашей взаимной неприязни друг к другу: когда чахнущий огонёк оплывшей свечи сравним с обжигающей ненавистью, которую он всегда испытывает ко мне.

Губы принца кривятся в коварной улыбке, в глазах тлеет злобный огонёк. Я припоминаю то немногое, что он сделал со мной, прежде чем мы сблизились, и начинаю винить себя, что как бы странно это ни было, наша ненависть всегда будет порождать желание. Как той ночью. Как в другие дни. И чем сильнее мы будем ненавидеть друг друга, тем близки к нарушению запрета.

В своих способностях я могу сомневаться, но вот в его — никогда. Если Люцифер сейчас согласится, если пойдёт на убийство собственной семьи, чтобы обрести власть, я окончательно разуверюсь в нём и в то же время буду рада, что нашла союзника.

Он переворачивается на спину, а я резко встаю, собираясь уходить.

— Смотря насколько равноправны наши условия, Непризнанная, — лениво тянет Высший. — Что ты можешь мне дать?

Не хочу раскрывать карты так быстро и потому медлю. Говорю ему, что готова поговорить после завтрашнего бала, и Люций, на удивление, быстро соглашается.

Мне нужно ещё раз всё обдумать и взвесить.

* * *

Никогда не любила будние. В особенности когда зануда Фенцио и его никому не сдавшиеся дополнительные задания, что обычно получают отстающие, доводят до нервного тика. После вчерашнего голова раскалывается, в остальном добивает погода: грозовые тучи огромными клубами витают над крышей школы — близится гроза — и об этом говорит прохладный ветерок, приносящий с собой свежесть и маленькие капельки дождевой воды. Солнечные дни стали редкостью на Небесах, и я даже времени на силу природной мощи не уделяю, когда замечаю, как в пустующем коридоре, словно дожидаясь именно меня, стоит Луреза, облокотившись о стену плечом. С досадой зажмуриваюсь: перед глазами моментально всплывают воспоминания недавних событий, когда мне довелось видеть Феникса, главного приятеля, в объятиях сестры Люцифера.

Жуткое зрелище, если честно.

«— Точно тебе говорю, они повелись, — Луреза тихо торжествует. Прижатая к стенке, она вовсе не противится Фениксу и не останавливает его бегло скользящие по бедру вверх руки, перебирая прядки огненных волос и коротко целуя его в щёку.

— Даже Непризнанная, видел, как злобно смотрела на меня? — корчит рожицу в попытках воспроизвести выражение лица. Уже намереваюсь закатить глаза, как понимаю: она того не стоит. — Я уже было подумала, что все зубы мне выбьет, уж слишком о тебе печётся. Влюбилась, что ли, бедная?

— Явно в Люцифера, — удерживаю возмущённый вскрик прижатой к губам ладонью. Феникс говорит так беспечно, как если бы это не было нашим общим секретом и вообще полной несуразицей, как если бы ничего страшного в словах его не таилось, и это, стало быть, обычный удел всех неземных, проявлять симпатию к сыну Дьявола. Брат Ади катастрофически ошибается — я ненавижу каждый сантиметр тела его друга.

Кривлю носик, но не мешаю им. Должно быть, тот спектакль, устроенный на вечеринке, когда Луреза оскорбила Феникса, был постановочным. Люцифер стал подозревать их отношения? Он достаточно умён, чтобы догадаться. В любом случае, Высший будет зол».

Встряхиваю головой и думаю, стоит ли с принцессой осторожничать. Всё-таки, я знаю о ней больше положенного, и это сыграет мне на руку.

Она движется ко мне, пока я разрываюсь меж двух зол: выслушивать её яд или же избежать разговора. Выбираю первое. Лучше посмотреть, от кого Феникс без ума.

— И что ты здесь забыла, младшая Уо-окер?.. — вибрация от её голоса проходит по стенам и ударяет громогласной волной, на секунду оглушив. Не отвечаю — смысла нет. Пустующий коридор, где мы с дьяволицей наедине, просит поскорее смыться, и теперь не только я вижу её, но и она меня. Более того — пылающий взгляд стервозной принцессы прикован стальной хваткой. Их неотъемлемая семейная черта, что досталась от отца — Лорда Тьмы — бесконечно нервирует. Луреза стоит передо мной, её руки скрещены на груди, но тело расслабленно. Она не видит во мне соперника, угрозы для жизни, и зря. Недооценивать противника — признак плохого стратега.

Движусь навстречу девушке. На губах, накрашенных помадой цвета клубники, появляется ухмылка — действия напоминают людскую игру «кошки-мышки». Вот только нельзя забывать, что мыши всегда хитрее котов, они недвижимы инстинктами охотника, и мозг их работает на выработку плана спасения.

— После того дня ещё не отошла, как вижу...

— Решила прогуляться, — отрезаю я и смягчаю резкие слова доброжелательной улыбкой. На втиснувшееся сквозь зубы пояснение она отвечает выгнутой бровью, и либо я тронулась, либо ещё не до конца осознала, как принято у Высших расправляться со своими ярыми противниками. — Видишь ли, подышать свежим воздухом и в коридоре не получается, уж так становится душно от ваших с Фениксом любезностей.

— Да ты чёртова шпионка, — судорожно сглатываю. Волна паники накрывает, обескураживая, но я усиленно отталкиваю её и изображаю несокрушимое ничем безразличие. Я не работаю на Создателя. Луреза чисто логически знать ничего не может, Люцифер вряд ли рассказал ей о такой «мелочи», как служение Шепфа, а если и решился — меня бы уже давным-давно живой в школе не было. И это удивляет. Если неприязнь его и вполовину так же сильна, как моя, стереть существование бывшей Непризнанной с лица Земли принц Ада должен был с тех самых пор, как я разорвала сделку.

Чёрт.

Только сейчас недостающие пазлы начинают соединяться воедино. Про себя перечисляю его резкую смену настроения, странное поведение, невмешательство в дела Шепфа до сего момента, всё настораживает. Я должна быть осторожна, должна знать, что доверять могу только себе, в крайнем случае — Уиллу.

Встряхиваю головой, видя, как Луреза хитро прищуривается, не дай Шепфа, вычитывая мысли. Сдвигаюсь с места, намереваясь поспешить на урок, и ожидаемо дьяволица преграждает дорогу. Становится нестерпимо душно, её дыхание — мягкий ветерок на моей коже. Сегодня она облачена в кожаный костюм тёмных оттенков, а шелковистые и чуть вьющиеся прядки волос едва касаются плеч. Луреза всегда наряжена во все оружия, даже сейчас она как если бы готова творить нечто неописуемое в своей голове. Принцесса Ада поджимает ярко накрашенные губы — тучка в наших отношениях впитывает в себя большую неприязнь — и с мега-видимой досадой помечает содравшийся лак с ногтей. Я не рада за неё, но рада за Феникса, поскольку его неиссякаемая симпатия к сестре лучшего друга всё-таки имеет взаимность. Или присутствует и в этом загвоздка: Луреза лишь играется, беря пример со своего брата.

Боюсь предполагать, чем их связь может обернуться, узнай обо всем Люцифер, и, вероятно, боится этого и принцесса Ада — мы обе желаем рыжему только лучшего, а значит, ни за что не станем портить их с Люци отношения.

— Брось, Луреза, — устало закатываю глаза. — Я не идиотка, чтобы рассказывать всё ему.

— Похвально, — страх убывает. Девушка касается кончиком пальца верхней губы, чуть смазывает губную помаду, дабы после искривиться в лёгкой полуулыбке. Угрожающе шипит: — Мои отношения с Фениксом тебя не касаются, — логично. — Без понятия, как ты охмурила брата и чего добиваешься, но знай, Уокер. Мы — Высшие, и одно это звание должно тебя пугать. Пока ты убиваешься из-за прошедшего позора, пока всячески пытаешься обратить на себя внимание, всё очевидное даже не силишься заметить. Он — кремень, ты — трут. Звезда пьяного стыда никогда не будет достойна наследника престола.

Возражать нет никакого желания. Это чистая правда, и я стыжусь того, что, поддавшись провокациям принцессы Ада, напилась и полуобнаженной станцевала на грёбанной барной стойке, ненавижу и то, что оказалась слаба — мне довелось окончательно уничтожить какие-либо остатки уважения. Но я отступила от своего предназначения — убить Люцифера, заменив его на более масштабное — освободиться от поводка Шепфа, и теперь мне не особо страшно осуждение Ангелов. С недавних пор я поняла, что стороны перемешены, в Ангелах нет ничего светлого, а Демоны — вернее, некоторые из них — перестали быть истинным злом.

— Думаешь, я жалею о прошедшем? — намереваюсь поддеть, но получается не очень.

— Ты святоша, — ухмылка превращается в оскал, а хрупкие на вид ладони сжимаются в кулаки. — Разумеется, первая твоя задача — жалеть, — шаг вперёд, и её выпрямленная спина прибавляет сантиметров в росте. — А говоришь так, словно являешься Демоном. И тут уже возникает вопрос, зачем твой выбор пал на неподходящую тебе сторону, зачем ты предпочла нормальное общество белым крыльям, и почему тебя так тянет к моему брату и на всё тёмное? А ответ прост. Запретный плод сладок. В твоём случае изменить ничего нельзя, всё предрешено. Так что перестань пудрить мозг моему брату своей ангельской задницей и вали к своему бывшему, младшая Уокер.

Приподнимаю брови, и возмущение разом захлёстывает: она не смеет говорить что-либо обо мне, опираясь на не подкреплённые ничем слухи. Тем более, в таком положении, в каком находится.

— От меня вовсе не требуется соблазн в сторону твоего брата, — договорить не успеваю. Луреза, точно разъяренная фурия в один миг оказывается непозволительно рядом и нависает как коршун. — Он сам решает, кому отдавать предпочтение. И если тебя так пугает мысль, что Люциферу вдруг пришлась по вкусу какая-то жалкая Непризнанная, то, что ж. Безмерно этому рада.

— Как самоуверенно. Однако ты не учла одного: ему плевать на тебя.

Она хватает меня за горло, приподнимает над землёй. Почти не удивляюсь: этого следовало от неё ожидать. Низшие — мусор под её ногами, не имеющий прав на спокойное существование, в то время как Высшие — очаровательны, властны и коварны. Меня всегда будет бесить этот стереотип.

Её стальная хватка закрепляется ещё сильнее. Темноволосая возбраняется, заглядывает прямо в глаза — сравнимая разве что лава, растекающаяся по Помпеи, в ней тлеет. Хочется отвести взгляд, но сдерживаю себя — Ребекка всегда учила быть сильной, даже в состоянии униженной.

— Я — наследница Адского престола, дочь великого Сатаны, одно моё желание, одна моя прихоть, и тебя уничтожат. Рядом со мной ты — никто, как и твоё жалкое существование, Уокер. Советую тебе раз и навсегда уйти с дороги и больше не попадаться мне на глаза.

Она отпускает моё горло, делает шаг назад. Её детские замашки и тщеславие прямо-таки зашкаливают. Умом я понимаю, что стоит мне только подавить тяжёлый вздох и повиноваться — очередная выходка дочери Дьявола сойдёт с рук. Может, по этой причине медлю, не горя особым желанием в который раз признавать проигрыш.

Хватит ей получать то, чего она всегда добивается.

— Мы все чего-то стоим, — думаю явно не тем местом, когда противлюсь убеждениям уйти бесшумно. — Похоже, ты не знаешь, но даже слабый огонёк способен сжечь целый лес.

Намереваюсь уйти на урок, как останавливаюсь и снова поворачиваюсь к ней.

— Интересно, знает ли твой отец о тебе и Фениксе? — с неискреннем сожалением поджимаю губы. — Ох, он точно не погладит тебя по головке, когда поймёт, с кем ведётся его дочь...

— Заткнись, — говорит Луреза, оглядывается по сторонам и прижимает ладонь к губам. Не пытаюсь освободиться или дать отпор — просто бесполезно. В том, что моя сила не так опасна, как её — относительное суждение, Создатель не раз давал понять, как моя скрывающаяся энергия отразится в будущем и сколько бед принесёт. И пусть способности даны самим Шепфа, это не отменяет того факта, что многое для меня — ещё загадка. Разум и тело уязвимы перед Лурезой, как бы ужасно это не звучало, и спасать задницу бывшей Непризнанной будет некому, учитывая, что я перестала быть важна тому же Дино.

Люцифер испортил всё, что только можно было — дружбу с Ангелом, дружбу со всеми — и я бы не была так зла на него, будь он мне безразличен, я бы не так ненавидела его, не сделай он всего того, что было сотворено. У меня просто нет выбора — либо нужно отключать все чувства, либо их терпеть. В последнее время думаю только о первом варианте, именно он эффективен и только он способен вывести из состояния задумчивости. Главное сейчас — сосредоточиться на учёбе и Создателе, другое волновать не должно.

Шмыгаю носом — мама говорила, что всё прошедшее к лучшему, и нельзя жалеть о чем-либо и винить себя за те же воспоминания. Порой она действительно втирала правильные слова, но так же часто лепетала отборный бред. Я ценила её, хоть и не понимала, в какой-то степени гордилась и даже сейчас благодарила за то, что каждая фраза ею сказанная сейчас направляет мысли в правильное русло. Несмотря на все невзгоды и несчастья, несмотря на все наши разногласия, в памяти сохранились тёплые воспоминания о ней, и о том, как Ребекка глубокой ночью, усадив меня на стул, принималась расчёсывать волосы и пересказывать заученную накануне сказку, поэму или истории из своей жизни, играя заботливую мать и прекрасно справляясь с этой ролью.

Может, Лурезу обделили в этом плане, и по этой причине она такая, какая есть?..

— Ничего ты не понимаешь, Непризнанная. Перепой окончательно разрушил крупицы мозга, что у тебя были, иначе бы не раскидывалась громкими заявлениями где попало, — не человеческая речь — шипение змеи — раздаётся над самым ухом. Мысленно я продумываю стратегию по спасению своей шкуры без лишних почестей, но ничего толкового в голову не приходит, и пока раздумываю, её Величество-мисс-страдающая экзорцизмом меня снова опережает. — Мы с Фениксом не допустим того, чтобы какая-то земная раскрыла нашу связь спустя столько месяцев лжи и недомолвок.

— Чудесный план у вас, однако. Унижать вечно веселого Феникса, довести его чуть ли не до ярости, надавив на нужные точки на публике, дабы Люцифер уверился в вашей взаимной неприязни. Умно, но и глупо одновременно — твой брат рано или поздно всё узнает. Как же, вероятно, зол он будет, когда поймёт, что те, кому он доверяет, так нагло врали... И помилуй Шепфа того, кто расскажет ему о вашей совместной сокровенной тайне.

— Не смей.

— Не собираюсь. Только ради Феникса, — она кривится. — Потому что я знаю, что он чувствует к тебе, что готов пойти на всё, только бы быть рядом. Потому что он — не такой бездушный, как ты, Луреза, и способен на сильные чувства. Даже если может играть беззаботного и весёлого, то в душе — кричит от боли, он строит из себя того, кем вы хотите его видеть, но является вовсе не таким. Я не вижу вас парой, и лишь по той причине, что рядом с тобой Феникс теряется в себе, становится слабым настолько, что мало кто может понять, как такая психованная и избалованная девчонка смогла понравится такому многогранному неземному. Любить — значит чувствовать, Луреза, и он силится найти в тебе положительные черты среди всего тёмного, силится вызволить их наружу лишь потому, что знает, как это важно для него и тебя. Феникс единственный, кто может хоть как-то повлиять на тебя и дать понять, что не все должны в страхе преклоняться перед тобой, и стать лучшей версией себя — отличный выход. Да, он откроет тебе глаза на мир в ином свете и покажет каждый потайной уголок, но только ты сможешь осознать всю важность его заботы. А когда вдруг поймёшь, уверяю: будет уже поздно. 

— Оставь свои россказни.

Её губы превращаются в одну белесую линию. Луреза кривится, задевает плечо и оставляет с одним только:

— Просто признай поражение. Ты в дерьме. 

Она никогда не умела слушать.

* * *

Лилу безупречна — благоухающая свежими лузами и соблазнительная в полупрозрачных шелках, её пышная грудь облачена в кружева, а от тела веет карамельным ароматом. Хороший тон — казаться цветущей, такой искренне-невинной — до тошноты — и при этом ставить собственный комфорт выше всего остального. Она красива, и мне не хочется с этим спорить, она имеет страсть и обольщения ради ею же пользуется, но стоит только приглядеться повнимательнее — вся испорченная суть светится, совсем как рождественская ёлка, кремовым свечением. Ярким, острым. Сияет ярче полярной звезды.

Уилл как-то признался в своей ранимости, и помнится тогда его слова были продиктованы болью и обидой. Мы поговорили (причём очень долго) и в конечном счёте сошлись на том, что всё прошедшее — в прошлом. Настал черёд смотреть только вперёд.

Он обнаружился всё тем же притягательным и соблазнительным, его внутренняя и внешняя красота стали проявляться чаще обычного, о чём говорило неизменное дружелюбие и постоянные прогулки; за последние три недели, как я подверглась внушению Люцифера, то впервые думала не о выживании в Преисподней под названием Небеса, а в самом деле наслаждалась жизнью. С Уиллом. Тем, кто, быть может, действительно её изменит.

— Собираешься на мюзикл?.. — Лилу на подсознательном уровне осознает, что ответа не последует, но спрашивает всё равно. — С кем идёшь?

— Не с Дино точно.

Она фыркает, но не докапывается. Винить её в искреннем любопытстве — верх глупости, ведь если бы я была на её месте, то сгорела бы от интереса того, с кем пропадает моя вечная соседка.

— Хм... Дай-ка подумать. Может, с Уиллом? О вашей интрижке все Ангелы поговаривают, думают, вы возобновили свои отношения. Или ты сразу с двумя, а, Уокер? Люцифер вдруг не таким интересным стал?

— Неплохое положение — иметь в запасе сразу двух, как считаешь? — не думаю отрицать её слова. — Но не забывайся, Лилу. Ты располагаешь милостью Дино — не спорю, похвально, но это не делает тебе честь и тем более уважение. Поддевая меня, старайся перед этим хотя бы разузнать болевые точки, на которые, при подходящем случае, можно надавить. А если таковых нет... и пытаться не стоит.

— Смеешь учить меня? Шепфа ради, тебе напомнить о том, что без мужчин ты — ничтожество, и, если бы популярный Уилл, — кривится, — не вернулся, ты осталась бы такой же одинокой бывшей Непризнанной, что потеряла всё некогда у неё имеющееся из-за грязных слухов о связи с сыном Дьявола.

— Это ты так зависть проявляешь? Говоря об Уилле и о... Люцифере.

— Я говорю только правду.

— Что ж, тогда засунь свою правду себе в жопу.

Прикусываю внутреннюю сторону щеки. Чёрт. Вырвалось. Случайно или, если не обманывать саму себя, намеренно. Лилу давится водой из-под бутылки, откашливается, и я спешу окончить разговор хлопнувшейся дверью.

— Обсуждать личную жизнь других невероятно занимательно, верно? — касаюсь ручки. — Когда-нибудь ты поймёшь, что тратила время понапрасну.

Лилу ожидает увидеть угрюмое выражение лица, но получает одно воодушевление. Пожалуй, разочарую. Разворачиваюсь, и руки Уилла, приподнятые в знак капитуляции, перехватывают мои. Сегодня он обезоруживающе красив — чёрные локоны забраны назад, закреплённые лаком, а глаза чуть подкрашены подводкой. На ногах — светло-серые в клеточку брюки с ремнём, ладони в кожаных митенках, на шее бандана в белый горошек, а под белоснежной рубашкой с закатанными руками виднеется одна лёгкая майка, оголяющая тело.

— Уау, Уокер, — он расставляет руки в стороны. — Бродвей по тебе плачет. Всё продолжаю жалеть, что не вытянул тебя на пробы, роль Сибилы Вэйн подошла бы как нельзя кстати.

— И стала бы я заложницей собственных страхов?

— Зато у неё был неплохой партнёр, — скалится.

— Который, в свою очередь, любил только себя. Дорогой Дориан Грей современного мира, не позволишь ли ты мне выйти?

— Только с собой, — перехватывает локоть. — Перед выступлением нужно прочистить горло.

Улыбаюсь, и мы выходим из комнаты. Уилл уже заранее входит в образ, демонстрируя всю свою неповторимость — кружит вокруг оси, выставляет руки в стороны.

— Какой из меня Грей?

— Сексуальный, я бы сказала.

— Надо же?.. Я покорил тебя.

— Не спеши с выводами.

— Ты осталась всё такой же непрошибаемой, — киваю. Правда, осталась. — Что думаешь по поводу моего грядущего выступления?

— Ничего. Честно, даже не задумывалась... В последнее время на меня столько всего навалилось, что я мало, чего действительно могу себе позволить. Тем более времени на всякие раздумья.

— Ты слишком перегружаешь себя, как, в целом, всегда. И это неправильно. В трёх словах: нужно быть попроще. Вспомни, каково тебе было на земле, когда ты просто плевала на всё и развлекалась. Разве здесь что-то по-другому? — он расставляется руки в стороны, спиной ретируясь к сцене. — Расслабься. Хотя бы на вечер. Хотя бы ради меня.

Напоследок подмигивает и скрывается за кулисами. Может, он прав, хотя признавать это мне не хочется до последнего. Я чешу локоть, как делаю всегда, когда мне неуютно в обществе, и оглядываюсь по сторонам — вечер решили отпраздновать в шелках особые дамы. Лилу среди них — дива, как она выразилась ранее, и я не сдерживаюсь от усмешки, замечая её в компании опешившего Дино.

Кампус неплохо подготовился к грядущему мюзиклу: наряды выступающих соответствовали двадцать первому веку, зал, некогда пригодный для трапезы, стал более обширным за счёт освобождения места; декорации в виде освещающих тусклым светом люстр и ярчайший прожектор освещает сцену приятным тёмно-красным оттенком. Столы заполнены закусками, вином и глинтвейном. Я беру шпажку с нарезанным манго, мясом краба и свежим огурцом, заталкиваю в рот и запиваю настоявшимся алкоголем. Горло жжёт, желудок урчит, но на этом я останавливаюсь.

Уилл много раз говорил, что обожает подобные мероприятия, более того — его вокальные способности требуют публики. Он харизматичен, начитан и, если повезёт, может не только применять знания на практике, но и пользоваться ими при удобном случае.

На мне светло-абрикосового муслина платье до колен, слегка оголяющее декольте и просто одно из самых удобных, что было. Волосы распущены, к чулкам прикреплён кинжал, а на правой руке оберег из ежевики, спасающий от воздействий Высших. Вообще приходить я не особо хотела, но Уилл настоял, вернее, сказал, что в случае моего отсутствия устроит бойкот, на что я благополучно повелась и всё-таки уступила.

Всматриваюсь в людей, ищу Люцифера и вижу его, развалившегося на кресле. Иссиня-чёрная рубашка расстегнута, ноги расставлены в стороны. На коленях сидит одна из свиты — очередная дьяволица — целует его в шею, в то время как другая прижимает губы к краю ботинка. Взгляд Высшего падает на меня, и я вижу в нём бездну ненависти — такую глубокую, что если мы не будем осторожны, то, боюсь, в ней могут утонуть все Небеса. Одна из девушек начинает исследовать его губы. Алые глаза влажно смотрят в мои, и я поджимаю губы, вспоминая, что на мне оберег. Его внушение не подействует никак и никогда.

Память возвращает ощущение его скользящей по спине ладони, и я вспоминаю, как пылали у меня щеки. Мне кажется, что моя кожа туго натянута и что вообще это всё чересчур, всё, что я чувствую, и что меня дико бесит. Легкие стонут, словно им не хватает воздуха. Если бы я прикусила язык сильнее, то прокусила бы его насквозь.

Пытаюсь не смотреть на него, но не получается. Кровавая воронка затягивает — я чувствую кожей, как он действует на меня, и не понимаю как, ведь оберег действовать должен безукоризненно. Изо всех сил стараюсь не показывать своё удивление, но нервы будто обнаружены. Ломаю голову над тем, что он делает, издаю неслышный стон, и даже сквозь льняную рубашку ощущаю тепло его кожи, движение мышц, остроту скул. Как будто касаюсь его. Как будто на месте опоясывающих его девушек.

Он меня бесит.

От ужаса холодеет внутри. Мне не нравится этот жар, не нравится сродни чувство рядом с ним, та ненависть, которую испытываю, и то желание, которое не могу побороть. Хочу затолкать все воспоминания обратно, рассечь его горло и выпить кровь во имя Создателя. Во имя всех.

Темнота становится непроглядной — я не вижу в нём чего-то хорошего, нет, больше не вижу, скорее смотрю на недостойного престола наследника. Помнится, мы должны сегодня поговорить, но, кажется, я решусь оставить это на потом.

Всегда, когда он пьян, поданные хмелеют без вина.

Раздумываю, будет ли Сатана недоволен разгульностью сына. Вероятнее всего, да. Он продолжает смотреть на меня со знакомой неприязнью в глазах, достаточно сильной, чтобы почувствовать беспокойство. Полагаю, ждёт моего прихода. Не знаю, что хочет мне сказать, но сгораю от любопытства. Пробираюсь через толпу с тяжелым сердцем, ноги будто свинцом налиты. Знаю, что Уилл будет не рад моей недолгой отлучке, и надеюсь, что поймёт.

Как только приближаюсь к Люциферу, его рука жестом просит остановиться. Он переводит взгляд на девушек, заговаривает с ними, а я стою, как дура, не имеющая понятий, чего Высший хотел.

Быть может, понять, что всё ещё властен надо мной.

* * *

Мюзикл подходит к концу, и всё это время я сижу неподалёку от сцены, смотрю на Уилла и вместе с тем продумываю план дальнейших действий. Выступающие герои выходят на поклон, и я хлопаю вместе со всеми. Спаркс — хороший парень, друг, не более. И я должна быть признательна ему за то, что, несмотря на все трудности, он остаётся рядом.

Парень соскакивает со сцены, подбегает ко мне — сияющие глаза, уверенная походка. Взъерошенная шевелюра напоминает свернувшегося калачиком кота, и я усмехаюсь, когда вспоминаю, как сильно любила перебирать прядки его волос. Нас многое связывало, даже очень многое, и при каждом таком воспоминании душу грело нечто теплее всякого солнца.

Порываюсь обнять его, как он опережает. Прохладные руки касаются спины и чуть опускаются вниз, пока я встречаюсь взглядом со стоящим неподалёку Люцифером. Его скулы напряжены, как и тело в целом, и видно, что ещё секунда, и он просто в своей привычной манере усмехнётся и помашет на прощание. Потупляю взгляд — нет до него дела. Есть Уилл, и на этом всё.

— Это было... неплохо, — сдерживаю поток впечатлений широкой улыбкой. — Правда, ты хорошо выступил.

Люцифер картинно выдыхает и опустошает бокал с виски до дна. Шепчет одними губами: «Скучна, как Фенцио», и моя последняя нервная клетка рвётся на части. Ненавижу. Боже, как же я его ненавижу.

— О, Вики, не ломайся, — Уилл закатывает глаза к потолку, жмурясь от яркого света. — Тебе понравилось больше, чем ты говоришь. И я вижу, — он касается оголенного плеча, — что ты хочешь меня.

Люцифер давится алкоголем, а я мысленно ловлю дежавю — Лилу, помнится, тоже была возмущена, вот только совершенно не таким уилловским бредом.

— Прости, что? — делаю вид, что не расслышала, немного отстраняюсь и заправляю прядку волос за ухо. — Ещё раз, Спаркс. Спасибо тебе за такой... подарок, но мне правда пора.

— Пора?

Либо он глухой, либо я немая. Склоняюсь больше к первому и нахожу дурным тоном его резкость. Уилл смотрит на меня своими глазами цвета ночи, а я пытаюсь сложить головоломку воедино. Его глумливая улыбка, которую я считала очаровательной, кажется теперь лишь насмешкой. Слова Спаркса не значат ровным счётом ничего — без понятия, для чего они сошли с его губ.

— Он стоит сзади, не так ли?.. — По лицу видно, с какой досадой Уилл замечает это. Я хмурюсь, уже было готовясь отрицать, как он хмыкает и тяжело вздыхает. Ему не нравится моя связь с Люцифером так же, как и мне.

Ангел перехватывает моё запястье. Нет другого выбора — приходится смотреть ему в глаза, выслушивать, возможно, очередные лекции, которые вряд ли как-то подействуют. И вместе с тем я прекрасно понимаю, что Уилл будет прав. Что бы ни сказал, он всегда прав.

Пытаюсь мыслить, насколько глупо будет переводить тему разговора или пытаться вырвать руку. На удивление, мне не очень приятно его касание. Можно сказать, что в его хватке — жутко некомфортно. Я прикусываю губу, как делаю всегда под сильным перенапряжением, и исподлобья встречаюсь с его взглядом. Удивительная ирония: глаза у него всё те же, как в юности, но влияние их на окружающих как будто бы стало в трое раз злее. Ребекка умела разбираться в людях, и сейчас я начала завидовать её способностям: мне уже не кажется, что со Спарксом что-то не так. Это чувствуется. Как и то, что теперь я остро нуждаюсь в чьей-то помощи.

Холодные пальцы Уилла сильнее сжимают запястье. Он находится на таком близком расстоянии от моего лица, что я слышу, как он дышит, чувствую, как горит, и оттого становится ещё страшнее.

— Прекрати играть плохого, Уилл, — планирую шептать, но выходит громче и угрожающе. — Даже если ты мой друг, это не означает, что тебе позволено лезть не в своё дело и контролировать меня.

— Ты не можешь разорвать между нами всё, что было, из-за того, кто пользуется тобой, Вики. Неужели ты не видишь? — Уилл наклоняется ближе, и я поворачиваю голову в профиль, чтобы не встречаться с ним взглядом. Возникшее напряжение делает воздух тяжёлым настолько, что становится трудно дышать. Спаркс снова говорит очевидные вещи, но он не знает ни одной причины, по которой я не желаю восстанавливать с ним какие-либо отношения. И дело вовсе не в Люцифере. К чёрту их обоих.

Ребекка правильно считает, что девушки в первую очередь должны быть независимы от мужчин, должны найти своё призвание и лишь потом позволять себе мелкие развлечения. По её мнению, в случае, если ты не уверена в крепкой связи собственных отношений — считай это верным шагом на пути к их разрушению. Быть может, хоть где-то мне следует прислушаться её совета?

— Отпусти меня, Спаркс, пока я не врезала тебе.

Молчание повисает дамокловым мечом. На спине — когтистые лапы паники. Тотчас понимаю: нельзя показывать свою боязнь. В зале — толпа неземных, он не решится на применение силы.

Наверное.

Мотаю головой. Взмах ресниц, и на лице появляется отблеск надежды. Я зря надеюсь, ибо Уилл уже спешится к выходу, удерживая меня за руку, а я всячески пытаюсь как-либо оступиться или найти знакомые лица. Люцифера нигде не видно. Лилу будет премного благодарна Спарксу за любое издевательство.

Я в дерьме.

Паника вселенских масштабов начинает душить. Мысль о том, что он ведёт меня в более тихое место не для того, чтобы поговорить, ужасает. На правах друга я не могу думать о чём-то плохом, пока не будет веских оснований, но, всё-таки...

Конечно, не исключено, что всё, что он делает, происходит на нетрезвую голову с холодным расчётом. Но и это нисколько не успокаивает.

Мы почти доходим до выхода в холл как раз в тот момент, как рыжая макушка Феникса появляется на горизонте. Высший выглядит подвыпившим, и об этом говорит опустошённая бутылка в правой руке, спадающие прядки на лоб и следы чей-то губной помады на белой рубашке. Мягкий свет струящихся софитов падает на его еле видные веснушки. Я стараюсь сохранить в сердце этот образ, чтобы он стал маятником в надвигающейся тьме, и приветливо ему улыбаюсь.

— Какие люди, надо же... Сама малышка Уокер пожаловала в наш укромный Рай! За Вики, чёрт возьми, — Высший опустошает бутылку. Смотрит сначала на меня с лёгкой усмешкой, затем на Уилла — испепеляюще. Я вижу, как Спаркс силится подавить добродушное приветствие, но получается не очень.

Феникс, по своей натуре догадливый, быстро сопоставляет все факты и разом всё понимает. Затем цокает, сжимая плечо Уилла и уводя меня за спину. Я сглатываю: таким рассерженным он при мне ещё не был. Луреза стоит рядом со мной, её взгляд непроницаем.

— Ты чего в неё вцепился, а, друг? — парирует Феникс. — Мне кажется, уже пора понять, что от твоего убогого вида девушки скоро начнут ссаться кипятком.

Уилл усмехается и сжимает кулак.

— Нет, правда. Выглядишь, как педик.

— Феникс.

— На Земле обучился? — Высший оскаливается, проводит языком по белоснежным зубам. Я сглатываю, осознавая, чего рыжий добивается, и с одной стороны хочу его остановить, а с другой... не совсем. — Ты же, вроде как, год там пробыл. Фенцио всё докладывал. Сына-то у седого нет, ему нужно послать своего верного докладчика, который вынюхивает всё у нас, Высших, в каждой щели, верно?

Уилл намерен вставить своё, но Феникс ожидаемо не даёт ему высказаться — подходит ближе, сжимает плечо Спаркса ещё сильнее, нависая тенью, и шипит:

— Ты трус, вот и только. Я сглупил, когда принял тебя в нашу компанию, чтобы, как оказалось, ты сдал не только меня, но и свою фальшивую сущность. Подложить наркоту под мою кровать и доложить Совету — отличный ход, что ж, но ты забыл, что теперь не более, чем изгой тут.

— У меня не было другого выбора.

— Меня исключили с задания и навели жёсткий надзор, в то время как ты получал похвалу и автоматом зачёт по всем предметам. Я стал позором семьи, а ты отправился на важнейшее задание, которое играет большую роль в карьере. Ты Ангел, я Демон, но и это не помешало тебе поступить, как будто ты сын Дьявола.

— Заткнись.

— Нет, Спаркс, молчать я не буду. Пускай все узнают, — повышает голос Высший и в отчаянии расставляет руки в стороны, как если бы это было способно смягчить ситуацию. — Ты, Вики, уверен, и не догадывалась. А Лилу? Может, она удосужилась оповестить соседку?

Хмурюсь — при чём тут она?

Уилл качает головой, сдерживаясь из последних сил. Вижу, как он напряжён. Вижу, как зол.

— Закрой рот, — голос, как гром, пронзает округу.

Я столбенею. О ситуации с наркотиками не знала от слова совсем, как и, похоже, подоспевшая Луреза, и если даже то, что сказал Феникс — правда, я всё равно не могу поверить в зависимость Спаркса. Тот прилежный мальчик, каким его многие считали, просто не мог так сглупить и так бездумно поступить, тем более со своим другим.

Он и вправду изменился. В худшую сторону.

Луреза не пытается оттащить мальчиков друг от друга, лишь смиряет их строгим взглядом, наблюдая, как один готов наброситься другого. Похоже, у неё своя тактика перемирия или ей просто плевать.

— Прости, Уокер, но мы не можем больше быть вместе, — пародирует тон Уилла рыжий. — Я использовал тебя. Я трахался с Лилу, пока ты страдала по мне на Земле. Я следил за тобой, потому что псих, — он смеётся, переводит взгляд на Спаркса. — Ой, прости. Украл твою реплику?

Слова ранят. Шум глушит всё. Я проклинаю собственную недальновидность и в целом в себе всё. Я — идиотка. Но боль делает меня сильнее.

Желание врезать Спарксу по его роже усиливается, и пусть все думают, что я — его порождение, мне всё равно. Возможно, я смогла бы снова полюбить его так, как любила раньше, но сейчас, зная всю правду и самого его, не верю в это. Он винил меня в связи с Люцифером, когда сам нашёл утешение в других, и я больше не понимаю, что нас отличает друг от друга. Мы оба разрушили наши отношения.

Требуется секунда, чтобы уловить детали и заметить, как Уилл срывается с места, намереваясь наброситься на Феникса, и как я хватаю его за запястье. Так же, как и он, сжимаю, со всей ненавистью, которая во мне только есть, со всей злостью, что течёт по жилам. Я верю Высшему, верю всем его словам, и потому мне становится только хуже.

— Довольно, — говорю я, проглатывая гордость, хотя на вкус она больше напоминает желчь. — Можешь не оправдываться, Уилл, мне плевать. Вы оба портите вечер, и я не собираюсь здесь слушать ваши разборки. Феникс, ты пьян. Молчи, иначе я тресну тебя, и ты отключишься раньше времени.

Мы с Лурезой подхватываем рыжего за руки и уводим из зала. Его ноги кое-как плетутся позади туловища, и сам он пытается нам помочь. Фениксу нельзя пить. По крайней мере, пить от отчаяния.

— Девочки-и, — тянет он, — что бы я без вас делал.

— Стал бы алкашом, что вероятно, — Луреза усмехается. — Вики, помоги мне дотащить его до второго этажа. Лучше ко мне в комнату, его пропитана пОтом и Глифтом.

Киваю, уже не обращая внимания, с каким дружелюбным тоном принцесса Ада вдруг заговорила. Без неприязни, без злого подтекста. Странно, но ладно.

Доходим до лестницы, и по мере приближения к комнате, Луреза останавливается. Смотрит по сторонам, принюхивается к воздуху. Сегодня она в красном облегающем платье, чёрные волосы заплетены в высокий хвост. Я гляжу на неё с немым вопросом, а затем вдруг осознаю, что происходит.

Холл трясётся от напряжения. Мы переглядываемся с Лурезой, и она кивает мне, мол, посмотри, что происходит в зале. Слышится крик, затем чей-то властный тон. Двери закрытого помещения резко открываются, и толпа белокрылых сбивает меня с ног.

По чистой логике идти туда не обязана. Однако я любопытна.

И любопытство это в сочетании с непомерно уязвлённой гордыней приводят меня в центр зала. Это можно считать удачей, учитывая, как много неземных собралось, но мгновением позже я замечаю на столе статную фигуру — лидирующую во всём хаосе. Шрам на её лице, от глаза и до верхней губы. Невероятная схожесть с Бонтом.

У меня разом выбивает дух, так же, как и у всех.

Я вижу Маль.