Стынет кровь при виде его взгляда

— Очнулась, спящая красавица наша.

В животе вяжется узел. Даже сейчас мне не составляет совершенно никакого труда вызвать из памяти выжженную черноту его глаз, что было последним увиденным, расслышать это раздражающее фырканье, словно ему противен один только мой запах, и проглотить очередной яд от очередного надменного. Дело дрянь, поскольку оказаться лежащей у ног главного врага — унизительнее всего мега-омерзительного. Уверена более чем, что пока спала, принц Ада уже успел понаблюдать, точно неустанно кружащая акула, за каждым вдохом и выдохом — и если раньше я была намерена выпустить смех лишь ради того, чтобы его позлить, в секунду-другую осознала, что обман воспроизводить всё-таки не желаю.

Гашу панику. Попытки сдержанно и нормализовано дышать оказываются в проигрышном положении, и в конечном итоге чувствуется одна горечь во рту. К щекам приливает кровь, проступающая тошнота в горле сходит на нет, и остаётся дело за малым — найти в себе силы встать. Веки не подаются воле поскорее их раскрыть, я пробую снова, с большим усердием, и, когда получается, гоню прочь тягостные мысли. Яркий луч солнца скрыт во мраке, царит кромешная ночь, Люцифер направляется ко мне — свободная походка, сияющие глаза. Машет. Медленно улыбается, и улыбка эта напоминает луну, неторопливо опускающуюся за волны озера. Злорадства в нём предостаточно, думаю, можно запастись на целый год вперёд. Начинаю вставать, но замираю и, воспользовавшись моментом, рассматриваю его повнимательнее: заострённый подбородок, мягкий контур рта, прищуренные лисьи глаза. В темноте силуэт выглядит ещё более опаснее и, верно, пугающе.

На мгновение хочется оставить его с неизменным сарказмом, что звучит в голосе, и уйти обратно в комнату. Конечно, делать этого не собираюсь, — выбора нет — Люциферу нравится всё портить, и в этом отношении мы даже похожи.

Он привстаёт с положения на корточках, кидает за плечо пачку орехов для, видимо, недолгого перекуса, и протягивает руку в жест помощи. Закатываю глаза: вот ещё. Ни на йоту моя позиция полной самостоятельности не сдвигается, денно и нощно я уверяю себя, что полагаться могу только на свою пока ещё недурную голову. Встаю сама — для этого руки и ноги мне, собственно, и выданы самим Создателем. Высший же не считает подвиг особо разумным:

— У, какие мы нежные.

— Ты усыпил меня, — говорю так, как если бы именно это служит причиной с ним не заговаривать.

— Всего лишь отключил на недолгое время, дабы не задумала учудить побег из школы, — молвит уклончиво, пока я недовольно отряхиваюсь от опилок. Голова кружится — здесь нет дверей и площадей. Только трава и полная луна. Только учащённый стук сердца и говор. Только его улыбка и алые глаза. И только бы не споткнуться и не упасть... — Мы за её пределами, Непризнанная, ты вообще благодарить меня должна.

— Благодарю, — учиняю низкий поклон, — за то, что как серийный убийца, обдолбанный маньяк привёл меня... сюда.

Указываю рукой вперёд себя, в ту же секунду смолкаю. Он самодовольно ухмыляется: видит ведь, с каким недовольством мне приходится прервать саму себя на полуслове, прежде чем коротко выдохнуть и всё-таки замолчать. Ладно, его взяла, мой рот на замке. Мы за пределами Небес, и в этом самом месте, помимо кромки широколиственных деревьев, чащи леса и самого настоящего летнего времени года, витают птицы самых разных видов — от ласточек и до ибисов — невероятного окраса. Дыхание задерживается, витая где-то в воздухе, и я не в силах сдерживать ни поток нахлынувших воспоминаний, ни контроль над каждым вдохом и выдохом, лицезря, как вечно однотипный верхний мир может быть таким... разным. Рай и Ад — свет и тьма — бесчисленная зелень, солнце и добродетель, изнуряющий мрак, замогильный шёпот и жар, исходящий от лавы в исчадии Преисподней. Всё такое разительно отличительное внешне, но близкое по значимости.

Только, похоже, здесь ощутима та самая утерянная тяга к жизни, только здесь, по сути, целое Небытие, предел высшей Вселенной. И здесь твоё присутствие так же важно, как на Земле, среди всего скопления людей — талантливых, готовых постичь новые вершины. Теперь я понимаю, почему Люцифер привёл меня именно в это место, а не в какое-либо другое, почему решил, что самое подходящее время — ночь, а спутник — бутылка снотворного и пачка орехов. Он уже бывал здесь и, вероятно, не раз.

— Это цветочная аллея, — поясняет принц, улавливая в глазах непрошеное любопытство, — Без понятия, почему назвали именно так, если зайдёшь — впечатление будет иное.

— Зайдёшь?

На щеках возникает таинственная ухмылка.

— Даже не раздумывай, Уокер. Откажешься — я насильно затащу.

Вздыхаю. Может быть, чуточку картинно, но не настолько, чтобы протестовать. Говорят, страх уносит любое терпение, — и, похоже, так оно и есть — испытывать скорое негодование к действиям Верховного Демона никак не хочется. Жестокость приказа, решимость без колебаний переступить черту шокируют. Лучше я покорно последую за шедшем впереди мужчиной, нежели окажусь в дьявольской хватке совершенно обессиленной, лучше повинуюсь, как шепчет раздражённый голос, можно сказать, доверюсь — к чёрту последствия. И я приказываю, требую и умоляю себя не отвлекаться на это умиротворённое выражение лица, идеальный контур губ, эту колючую щетину, подрагивающие ресницы, тепло кожи. Нельзя! Он монстр, стоит только ему открыть глаза, и он уничтожит тебя, матерь божья, сосредоточься!

Жмурюсь и одновременно с этим сглатываю. Устойчивая темнота вынуждает снова разнервничаться с пущей силой, но всё равно я с неимоверным усердием стараюсь не отставать и миновать, казалось бы, бесконечное число растительности. Глупо отрицать тот факт, что, будь моё положение менее безнадёжным, нанимать к себе в помощники занудного придурка всех Небес было бы не нужно. И, вероятно, решение приступить к многоэтапной мести не оказалось бы таким спонтанным и не имело бы чёткого сценария...

Трясу головой, и белокурые кудряшки спадают на плечи. В любом случае, что-либо исправлять поздно. Близится час расплаты — причин доверять будущему правителю Ада нет. Люцифер был прав, когда заявил, что избежать лишних ушей возможно лишь при условии, что мы оба сбежим на край света, чему я даже поверила, но чем дольше в полной тишине следовала за возможным маньяком, тем тревожнее становилось. Меня даже не волнует, как я помру от рук жаждущего расплаты, честно признаться, и не интересует это, в голове вертится лишь мысль о Создателе, матери, мести и сделке. Абсолютно всё, каждый раз не находя ответов, смешивается в кучу, а моя надежда на одного заклятого врага теряет всякую благоразумность. Либо спасение, либо гордыня. Выбираю, бесспорно, первое, и как бы Ребекка не втирала, что терять собственное достоинство — худшая пытка — я убеждаю себя в том, что терять мне уже нечего.

— Ты просто какой-то змей-искуситель, — с отдышкой нарушаю молчание, едва Демон замедляется. — Таишь в себе, таишь...

— Слишком поэтично, не находишь? Можно просто, — он расстёгивает рубашку, перекидывая одеяние на плечо, — Люцифер.

На мгновение — всего на миг! — остолбеваю, скользя юрким взглядом по оголившемуся прессу и кубикам тела. Легко мужчинам — стало жарко, разделись. Посмей подобное учудить представительницам женского пола, боюсь, отходить от всех оскорблений пришлось бы крайне долго. Мы всегда не те. Чересчур набожные, слишком полные, не так одетые, скромно накрашенные или же возмутительно грубые — каждый раз есть что-то, к чему можно придраться. И каждый раз, ещё не зная о допускаемой ошибке, я сама пыталась следовать советам матери, женщины, вечно вторящей, что финансовый путь и любой другой, счастливый, проложен через удачный брак. Я должна быть леди, говорила она, чтобы угождать. Я должна красиво улыбаться, скрывать все недостатки и быть той, кем не являюсь, просто потому что никому не нужна правда. Люди смотрят лишь на оболочку, видимую в тебе, и только на неё.

Мы с Ребеккой всегда не ладили. Сначала камнем преткновения служил колледж, затем какие-то иные недопонимания, и чем дольше в нас разгоралась неприязнь, тем легче мне было прощаться с прошлой жизнью, в которой ещё горело её присутствие. Я горевала, но недолго. И на данный момент угрызения совести, хоть убейте, меня не мучают. Может, в какой-то степени Ребекка даже заслужила то, что так рано погибла.

Отгоняю злые мысли. Мы проходим мимо уже знакомого дуба, и Люцифер, с механической точностью освобождающий путь и бродящий, казалось бы, вовсе не в полной темноте, всё ещё впереди. Я затихаю, и когда смотрю ему в спину, почему-то вспоминаю одно из заданий Шепфа. В тот раз на мне была серая одежда, определяющая в изгои общества Непризнанных, и ещё не совсем стабильная психика. Как оказалась в комнате Люцифера — лучше не знать — но сидела под столом тихо, не издавая ни звука. В тот раз стала свидетельницей не самого лучшего для Высшего происшествия — тот, насколько помню, сильно провинился, и в школу нагрянул сам Лорд Тьмы. Отчетливо помню его тяжёлые, содрогающиеся шаги и ужасающий шёпот. Помню тяжёлое дыхание Люцифера, лёгкий вскрик, бесконечные удары плетью. Помню, должно быть, всё самое страшное. И, что самое странное — мне было его жаль. Я вовсе не злорадствовала, но и чутко не сочувствовала. Тогда стало ясным лишь то, в каких условиях наследник престола вырос. И, вероятно, в таких условиях он взойдёт на престол.

Встряхиваю головой — не время подпускать пустые мысли ближе, чем требует того этикет. Размеренный шаг Люцифера замедляется, и я жду, считаю до тысячи, пока окончательно не приостанавливаю движение. Он что-то сказал, но сам смысл этих слов добирается до меня достаточно долго, а когда всё же получает от занятого мыслями о Высшем мозга отворот-поворот, облегчённая улыбка расцветает на лице: мы пришли. Вот только, по всей видимости, проделали целый круг для того, чтобы оказаться в том же месте, где были.

— Только не говори, что тащил меня через все Небеса лишь с целью войти в точно такую же чащу леса, идентичную предыдущей, Денница, иначе я задушу тебя собственными руками.

— Давай иди, Уокер, и не беси меня, — подталкивает в плечо. Недовольно ёжусь, но неутолимое желание поскорее добраться до нужного места побеждает, и я ступаю на травяное покрытие. Хочу разуть ноги и ощутить касание травинок, что по-детски превыше всего на данный момент, и не останавливаю себя: беру в одну руку изъятую обувь, опрокидываю голову назад и впервые спустя долгое время расслабляюсь. Чарующая атмосфера ночи скрывает от посторонних глаз искреннее вожделение, я тихо подпрыгиваю, кидаю Люциферу туфли и просто разбегаюсь на просторной площади, что целиком и полностью покрыта цветущими во всей красе васильками и иными сортами цветов. Звёзды украшают небо, и всего секунду кажется, что чаща леса не имеет ни конца, ни края — она бесконечна, как и всё вокруг. И невероятно красива в лунном свете.

Успеваю в полной мере вдохнуть всей грудью свежий воздух, но стоит только мне его задержать подольше, как лёгкие переполняются морозным дыханием зимы. Впереди — заснеженные деревья, а вместо почвы — замёрзшая вода в виде льда. Мысленно поражаюсь увиденному — быть такого не может! — но это есть, и есть существенно.

Вечное лето сменяется на мороз. Снова говорю себе, что вовсе не обязана сдерживаться во имя еле держащегося благоразумия. Безусловно, в мире смертных есть резкая смена погоды, но не настолько резкая и не так скоро сменяющаяся. Сзади меня — лес и море, скалы и лабиринты, а цвета становятся красными только когда напьются кровью; впереди — мороз и заснеженные деревья. И только тонкая грань отделяет два мира от целостного, совмещённого незримой нитью.

Оборачиваться на Люцифера не вижу смысла, по той простой причине, что добиться от него хоть какой-то информации вряд ли удастся, а если и получится, то весьма неравной ценой. Наверное, поэтому времени не теряю, сразу подступаю к разделяющей миры полосе, уверенно её перепрыгиваю, и снег — хрупкий, ломкий — шелестит под ступнями ног. Мерцающий в свете северного сияния лёд притягивает своим магнитом величия и грации — помнится, в раннем детстве мы с отцом и Уиллом, терпеливо дождавшись крепкого ледяного покрытия, схватывали коньки, уже смакуя тот момент, когда тонкое лезвие будет бродить по поверхности замёрзшей воды и оставлять за собой следы белоснежных полос. Раньше, на Земле, так и было.

А сейчас я здесь, не с ними — с сыном Дьявола иду против Шепфа.

— Чего застыла?.. — стальной тон пробуждает от забытья. Ловко он кидает пойманную обувь в ближайший сугроб, снимает свою, затем щёлкает пальцами: впору сходящиеся на ноге коньки появляются на нас обоих. — Кататься умеешь, надеюсь. Знай: спасать не буду, — и не надеюсь. Стрелка из насмешки принца Ада растворяется в окружающем мраке, рывком он отталкивается от земли — и вот, на нём уже кожаная куртка, чёрные джинсы. Думаю предаться хандре, дабы потом уверенно промолвить всякую чушь, но не спешу — отмазка мельтешит перед глазами. Ухватившись за неё совсем незаметно, выдавливаю:

— Зачем ты привёл меня сюда, для начала? — голос хриплый.

Знаю, что дожидаться ответа бессмысленно и схожу с позиции, заранее проверяя, треснет ли лёд под тяжестью двух неземных; Преемник Тьмы и тут преуспевает — кружит вокруг моей фигуры, совсем не тревожась ни о чём, и заряжает тем самым положительной энергетикой. Многие вещи отвлекают на себя, но представить, какими бы они были, не будь тут так холодно, трудно. На мне всё то же тёмных оттенков платье, ещё одна расшитая силуэтами воронов накидка. Мой вопрос вызывает у него взрыв фальшивого замешательства, и вместо ответа он выгибает бровь в излюбленной манере. Тяжело прикрывает веки, со скоростью света скользит по замёрзшей воде. Грация, ему представшая ещё с рождения, возбраняет и здесь: плавные движения ног, уход корпуса вправо-влево решительно урезонивают весь хаос мыслей в голове — все думы заняты лишь желанием не упасть на лёд.

— Чтобы поговорить, — мелит очевидное. Умом понимаю, что лучше не допытываться до него и оставить ответ без лишних разъяснений, как бы не хотелось всё прояснить. Натужно улыбаюсь. Краем глаза вижу, как он прочерчивает круг вокруг своей оси, и ветер треплет его иссиня-чёрные волосы. Люцифер смотрит в моём направлении и на мгновение останавливается.

Я замираю, но не бегу.

Не могу бежать. На ногах — чёртовы лезвия. А от этого взгляда так и порывает избавиться.

— Может, перестанешь пялиться и покажешь, куда идти?.. — ухмылка касается губ. Высший настороженно хмурится, когда видит, как близко я приближена к нему, уже намеревается развернуться спиной — тут же опережаю. Смятение на лице видимо, и ничего не забавляет сильнее этого. Он отмахивается:

— Уйми самомнение, Непризнанная, я всего лишь жду, пока ты поймёшь, где право, а где лево.

Ухмылка сменяется на поджатие губ.

— Ненавижу тебя.

— Взаимно.

Добегаем до весны и осени быстрее обычного. Звучит глупо, даже, я бы сказала, крайне глупо, но по-другому никак — знаменитая аллея названа в честь земных чудес Природы и давать иное название — самый страшный грех. Мне незачем расспрашивать именно Люцифера обо всех подробностях — чёртова гордость — лучше, полагаю, отыскать всю информацию в библиотеке.

Высший, как и обычно, молчалив. Минуя некоторое расстояние, догоняю его и навлекаю на себя озабоченный вид, так, как если бы пребывала в небольшом обескураживании происходящего — впрочем, так и есть. В последнее время всё, что я видела, ограничивалось облезлой краской и порванными в некоторых местах страницами учебников, а здесь каждый листок и каждый порыв ветра имеет свою особенность.

Неподалёку — дом. Деревянный, этажа в два, и схож он на те особняки, что часто попадаются на глаза земным. Ничего особенного не замечаю: закрытые створки окна и видимые на них разводы указывают на никудышных хозяев, ступеньки в некоторых местах покрылись трещинами, а шторы съелись молью. И чем ближе опушка, тем труднее даётся каждый шаг.

У порога оглядываюсь и смотрю на зеркальную тьму расположенного рядом озера. В воздухе витает аромат соснового ликёра, в свете факелов всё отбрасывает длинные тени и окрашивается в красное. Мои шаги неспешны. Мы входим в дом, и по спине пробегает дрожь. Всё же, здесь не так плохо, как ожидалось. Но зачем я здесь? Не знаю. Каковы намерения Высшего? В них я тоже не уверена. И когда Люцифер пытается зажечь фитиль свечи, делаю вид, что всё в порядке. На случай, если придётся выходить одной, стараюсь сопоставить весь ранний путь и все выходы, создавая мысленную карту. Феникса не видно, и я облегчённо выдыхаю — его присутствие тут явно лишнее. Надеюсь, он остался в школе, чтобы разгрести долги по учёбе или занимается хоть чем-то полезным. Усмехаюсь: как же. Феникс и «польза» — слова несовместимые по смыслу.

— Сразу, Непризнанная, — Люцифер поворачивается и смотрит на меня из-под полуопущенных век. — Чтобы не было дальнейших недопониманий. Мне плевать на твою мамашу и её прошлое, которое ты так силишься разузнать — это раз, и два — никто, слышишь, никто не должен знать, что я водил тебя сюда и тем более, что помогаю во имя своей же безопасности, усекла?

Незаметно киваю. Гостиница в доме небольшая, она и ещё две комнаты на втором этаже занимают меньшую половину всего пространства, всё остальное — открытый участок на улице. Тусклый огонёк одной из свечей тушится под порывом ветра, и я щёлкаю пальцами, зажигая фитиль.

— Чудесно. А кто соорудил дом?

— Какую часть из «мне плевать» ты недопоняла?

Поправляю спавшую с плеча лямку бюстгалтера. Твёрдо убеждена, что наше мнение схоже — ему безразлична моя компания, мне его. Более того, в очередной раз я играю в очередную роль и, если не справлюсь, проигрыш гарантирован. Какая дура пойдёт против Создателя? Считаю это глупостью. Во-первых, потому, что он всемогущ и всевластен, одно его желание, и меня уничтожат. А, значит, проворачивать дела против него перед его же носом — крайне глупо.

Во-вторых, во мне кровь Ребекки. Хитрого и подлого Серафима, который пойдёт на всё, только бы заполучить собственную выгоду. И даже если раньше я придерживалась принципу не брать с неё пример, то сейчас кардинально изменила свои приоритеты — ведь когда положение не из лучших, необходимо прибегать к крайним мерам.

// flashback //

Бонт редко когда навещал меня через зеркало, поскольку меры для того должны быть крайними и неотложными. В случае, если дело касается обычных новостей, мы общаемся через посыльных — прислужников Шепфа, неких «голубей» своего рода, что доставляют записки до указанного пункта назначения беспрекословно. И сколько бы раз я не видела его сквозь собственное отражение, в этом его взгляде всегда хранилось столько сладострастия, что можно утонуть. Бонт — неплохой союзник, но его одержимость Создателем мне дико не нравится и, полагаю, держаться от него подальше стоит даже после окончания работы на самого покровителя. Порой он пугает, вероятно, только когда исподлобья стремится проникнуть в самую суть и раскрыть все мои тайны, но достаточно перейти к делу, как эта самая заинтересованность в нём мгновенно угасает. Я киваю, и Бонт воспринимает жест, как немое приветствие — его серая накидка укрывает сильное тело, а чёлка спадает на лоб. Улыбка — искренняя, и мне хочется верить, что новости такие же хорошие он принёс в раз последний и окончательный. Союзник медлит, оглядывает помещение на наличие посторонних, ничего не обнаруживая, и лишь с осознанием безопасности прочищает горло, чтобы выложить всё быстро и доходчиво.

— Шепфа недоволен твоей медлительностью в деле с Люцифером.

Вздыхаю:

— Знаю, — я действительно знаю. — Скажи ему, чтобы нашёл другую, кто этим займётся, холоднокровной убийцей не стану, как бы не упрашивал, занимая при этом фракцию Ангелов. Это глупо. И слишком рискованно.

— Создатель не принимает глупых решений, и ты это знаешь. Шепфа знает больше, чем нам всем известно, пойми, раз гибель сына его главного врага ему нужна, значит, он её получит.

— И что мне с этого будет? Я рискую своей жизнью, идя на непоправимое, и во имя чего это будет?

— Во имя твоего Создателя, — вспыхиваю — весомый аргумент. — Ему нужна не одна жизнь, Вики. Он хочет уничтожить их всех, а ты — хорошая кандидатка, близкая к мишени.

— Давай сразу к делу.

— Шепфа предлагает заключить сделку, — выпрямляюсь — уже интересно. — Взамен на несколько жизней, ты получишь нечто большее, нежели обычную похвалу от матери; любое от него желание, любую прихоть. Истину, дар, всё, что пожелаешь, но лишь единожды. Убив всю семью правителя Ада, Создатель даст тебе возможность стать кем-то большим.

Мысль об убийстве разъедает, но так непреодолимо тянет перспектива не быть обязанной Шепфа, что перебивает всё лишнее. Всей своей сутью стремлюсь к истокам разума вопреки доводам всё же согласиться. Через первозданный хаос. Через желание не идти на поводу эгоизма. Через всё, так и манящее не становится той, в кого Уилл, возможно, ещё не перестал верить.

В душе поднимается волна негодования — я тотчас её тушу. Шепфа мудр, он знает гораздо больше всех нас вместе взятых, наше будущее и грядущее, и если видит опасность в правителе Тьмы — значит, знает, как лучше поступить. Моя роль в затеянном будет заключаться лишь самим осуществлением.

— Так ты согласна?.. — Приподнятые брови Бонта отражают уверенность в скором согласии. Он оказывается прав, и это подтверждает мой уверенный кивок:

— Согласна.

// end of flashback //

Всего неделю назад мы заключили сделку, в ходе которой оба получим желаемое, и поскольку сам Шепфа имеет свои планы на всю семью Сатаны, а я владею любым от него желанием — вряд ли кто-то будет способен сокрушить эту самую часть договора. Самая малость того, что меня может засмущать, заключается в одном Люцифере. Его подозрительность вечно мешает следовать плану «Быть тихой — значит быть неприметной», и одна лишь с моей стороны наводка на собственное безумство может стать финишной прямой.

Секунду за секунду вторю себе одно и то же: следуй, Вики, плану, и даже в мыслях рядом с ним не смей раскрывать всю свою тёмную личность. Войди в доверие — можно через Феникса — попытайся навязать хоть какие-то чувства, стань той, кем он будет дорожить настолько, что приведёт в собственный дом, не подумав. А потом с угрожающей улыбкой отрави всю семью — во имя Создателя.

— Садись, — реагирую совершенно спокойно на то, как принц Ада указывает на ближайшее сидение у полукруглого стола. Ухмылка касается моих губ, месть кажется сладкой-сладкой, и я намеренно смущаюсь, когда юбка неожиданно оголяет колени. — Так что? Каков план?

— Я рассчитывала на гостеприимный приём, — надуваю губки, укладываю подбородок на подставленные руки. — Но, раз ты настаиваешь...

— Послушай, Уокер, — волчий оскал напрягает. Люцифер нависает тенью над столом, облокачивается — лишь бы быть в считанных сантиметрах от моего лица — и заглядывает прямо в глаза. Сглатываю. Что, если читает мысли, что, если всё знает? В таком случае, беды не миновать, меня загонят в ловушку, на что благополучно поведётся несмышлёная, и в самом благополучном исходе не казнят, а приговорят к тюремному заключению. Встряхиваю головой — думать об этом даже не желаю. Всё идёт своим чередом, он не настолько умён, чтобы разгадать нечистые помыслы в свою сторону.

— Я пришёл сюда не ради тебя, а ради своего же искреннего любопытства. Меня не интересует то, зачем Шепфа заказал моё убийство жалкой земной, я помогаю тебе лишь потому, что, если хоть какую-то интересную вещь под него подкопаю — в моих руках будет козырь. Против Создателя. Против Рая. Против тебя, и всех других Ангелов. Поэтому в случае моей поддержки и настоящей помощи, советую поскорее всё мне рассказать.

Фыркаю: бесспорно, этого и следовало ожидать. Хочу плюнуть между глаз, но в самый последний момент сдерживаюсь. Высший возвращается на своё место, откидывается на спинку деревянного стула и глядит так, как если бы один мой вид был ему противен. Ничего с собой не могу поделать, вырывается идиотское:

— Жаль, — хмурюсь. — Вернее... ты прав. Времени мало. Нам нужна вся информация о выпускниках, об учителях, Ребекке, когда те ещё учились в школе или преподавали. В архивах школьной библиотеки вряд ли, что сохранилось, но, если хорошенько порыться...

— Мисселина в помощь, — Люцифер кивает в знак гениальности идеи. — Она наивна и обладает большей частью знаний о прошлом, как по мне, идеальный вариант для допроса. Вы, вроде как, с ней хорошо общаетесь...

— Я не собираюсь её допрашивать, уж слишком подозрительно.

— Пораскинь мозгами, Уокер, у тебя мать не из лучших. Обоснуешь тем, что захотела узнать о её прошлом, подведёшь разговор, Сил и не заметит.

Идея не из худших.

— Но этого всё равно мало, — пока думаю, принц привстает из-за стола. — В кабинете Геральда хранятся все записи бывших учеников — если нам удастся добыть папку с записями, наводки в наших руках. На крайний случай...

Уже не слушаю его. Верчу одну только мысль о прослушанной недавно лекции Фенцио, и с каждым разом осознаю, как это, должно быть, безопасно.

— Что насчёт внушения? — тактично перебиваю Демона. Предугадывая возмущение, заранее спешу убедить: — Люцифер, я знаю, все Высшие обладают им с рождения, но для Непризнанных это непосильная задача.

— Нет, — отказ действует на нервы. — Даже не думай, я не буду тратить своё время, чтобы научить тебя контролировать Высших — это самая идиотская идея из всех.

— Оставь свою неприязнь при себе хотя бы раз, — хлопаю по столу. — Шепфа упаси, как бы нам обоим омерзительно ни было то признавать, мы на данный момент команда и действовать должны вместе.

Складка на лбу указывает на мнительную задумчивость, и он измеряет шагами комнату. Думает, достаточно долго и тщательно, так медленно, что я теряю разъедающую веру. Ему невыгодно учить меня тому, что делать не умеют даже выпускники, но вместе с тем — так ли это опасно? Внушение всегда действует безотказно, это своего рода дар, завладеть которым желают большинство. Внушить можно любое — смерть, любовь, амнезию, даже убийство. Внушение может свести с ума, уничтожить без остатка и, владея им, никакая сила не сможет остановить на пути к использованию сего умения.

Поразительная догадка осеняет в одночасье. Внушение — вот что поистине мною желаемое. С ним никакие Высшие не опасны, никакие издёвки и никакое высокое самомнение. С ним я могу заставить любую принцессу Ада тлеть в собственном пылу злости, могу заставить Люцифера душить самого себя, застав при слабости. Могу крутить ими, как захочу, чего они никогда не поймут.

И, разумеется, Люцифер никогда не позволит мне овладеть этим искусным умением. А Создатель может.

* * *

С тяжёлым вздохом касаюсь лба. На часах полночь, и как бы не клонило в сон, необходимо несмотря ни на что продолжать упорно вычитывать очередную древнюю книгу в три тома во имя скоротания времени. Фитиль свечи затухает, и я берусь за основание позолоченного канделябра лишь по той простой причине, что намереваюсь освятить дальнейший путь. Выхожу из дома, кутаясь поплотнее в лёгкую меховую накидку, и вожу огненным фонарём по воздуху. Полусогнутая фигура Люцифера возвышается над самым краем скалы, к моему огромному облегчению, ещё не закинутая в обрыв, и единственное, что мельтешит перед глазами — неожиданная прихоть расположиться рядом. Он горд и самонадеян, но это не лишает его права быть поистине ценным хоть кем-то. К тому же, если брать в расчёт всю ту помощь, какую Люцифер оказывает мне сейчас — одной благодарности будет недостаточно. Нужно, должно быть, что-то большее, нежели обычное «спасибо».

Снова чего-то жду и на этот раз считаю до тридцати. Маленькие глотки воздуха заполняют лёгкие дыханием морского бриза, всякое напряжение улетучивается — удача на моей стороне. Я не убита, жива и здорова. Пора отмечать. Но вместо поимки шампанского, решаюсь избавиться от лишнего — сваливаю свечи на кресло, что расположено в углу террасы, и быстро спускаюсь по ступенькам. Высший, так и сидящий, свесив ноги вниз, не оборачивается. Прикусываю язык — его явно что-то терзает. В мыслях точатся тысячи предположений, ни одни из которых не являются наиболее приближёнными к правде. Грущу, но сажусь рядом. Впереди — ясный горизонт, устланный звёздами полог неба, водопад и скалы. Мы на самой вершине, на стыке высокого обрыва, что выше самых высоких деревьев, и отсюда я вижу залитый лунным светом лабиринт с искусственными руинами в центре. Вижу лазурную воду, стекающую в окружающее остров озеро, а за ним — смягчённые вечным туманом яркие огни домов с Земли. Здесь тихо, точно вся живность остановилась во времени, слышны одни лишь всплески водопада. Даже, я бы сказала, не просто тихо... как-то умиротворяюще-странно и успокаивающе действует вся атмосфера на всё понурое состояние. И вместе они воссоздают эффект гармонии.

Губы касаются костяшек пальцев. Мы молчим, не ссоримся и не спорим, и это настолько редкое явление, что я начинаю радоваться схожим моментам. Он смотрит вдаль, глазами, полными своих тревог и печали, с той же кровавой радужкой, что неотрывно следит за гравитацией скал и обрушивающейся вниз жидкостью, и каждый невысказанный вопрос в его сторону теряет всякий смысл. Сейчас я твёрдо убеждена в том, что мне не стоит его нервировать, действовать на нервы; всё ещё успеется. Высший ждёт немого понимания, и он его получает.

— Мими показала нам это место, — говорит едва ли шёпотом. Бархатный говор заполоняет всё пространство и уничтожает всякое безмолвие — я не думаю больше о том, как поскорее уйти. Напротив, хочется остаться здесь подольше. — Мими нашла его, сохранила и так же быстро оставила. Не верится, но нам обоим было всего по шесть, когда ураган из её черноволосой шевелюры ворвался в нашу с Фениксом комнату и буквально вытолкал сюда, в это самое место, — слабая улыбка касается губ. Люцифер набирает в лёгкие побольше воздуха, продолжает глядеть на мерцающую во тьме лазурную воду. В эту самую секунду выглядит совсем иначе: нет больше вечно язвительной ухмылки, безэмоционального выражения лица. Есть одна только печаль, практически физически ощутимая. — Помнится, тогда она громко заверещала: «Вы — мои подданные, а принцессам всегда полагается дворец», и залилась всё тем же звонким смехом — её отличительная на то время черта. Во всём плохом Мими искала хорошее, и ей наотрез не хотелось осознавать, что существует на этом свете тот, в ком хранится одна лишь тьма, пустота и безжизненность, кто не способен на сильные чувства и на хоть какое-то благородство.

Я не видела Мими такой, какой запомнил её Люцифер, и, вероятно, сейчас не имею ни малейшего понятия о том, что их связывало. Но этот его взгляд, мерцающий странной загадкой, эта таинственность и мнимая слабость, когда речь заходила о малышке Ми, сейчас намекают на то, каким в душе он может быть. И если даже сущая дьяволица пыталась извлечь из него хоть что-то положительное, если она верила в его пока ещё бьющееся сердце до последнего, то, быть может, в какой-то степени не ошибалась насчёт Высшего.

В груди неприятно щемит. Совершенно озадаченная его искренностью, отрываю внимание от всплесков воды и точно в прострации гляжу на изгиб губ, лишь бы шанс того, чтобы он всё же продолжил, возрос.

— Луреза никогда не признавала её, — незаметно улыбаюсь. С осознанием царившего в нём спокойствия и некого доверия, становится болезненно-приятно, и это самое ощущение я усиленно стараюсь подавить. — Мими казалась для сестры крайне легкомысленной и чересчур мягкой. Возможно, потому что Луреза до сих пор видит во мне характер отца и хочет считать именно таким своего брата, возможно, потому что Ми просто ненавидела этот образ и всячески предпринимала попытки искоренить все схожие качества. Зря. Меня, можно сказать, взрастили в насилии, у Демонов — тем более у самого Дьявола — так принято, таков порядок воспитания, таковы традиции. И этого не изменить.

Молча соглашаюсь. Люцифер, какими бы силами не располагал, каким бы непробиваемым себя не показывал, здесь чувствуется уязвимым. Может, он считает, что эта оболочка необходима, чтобы найти в себе силы двигаться дальше, переступить через очередное жизненное препятствие, поскольку это самое преодоление трудностей делает сильнее любого неземного, закаляя его характер, выращивая в нём сильный стержень. Булатность в сердце куда лучше простого и слепого доверия.

— Знаешь, Уокер. Ты права. Я точно такой же, как отец, жестокий и неисправный. Во мне его плоть, его кровь, его воспитание, практически всё — его, и только наружность нас различает, — он облизывает засохшие губы, опускает голову вниз. — Что бы ни произошло, мой случай неисправим.

На самом деле, я так не считаю.

— Наверное, я ошибаюсь, — зачем-то говорю то, что спустя мгновение считаю абсурдом. — Люцифер, пойми — твоя проблема не в том, что ты рождён таким. Тебе просто сложно взять и измениться, взять и понять, что такое человечность и как с ней жить. Уверена более чем, что где-то здесь, — касаюсь его груди, — ты хороший человек.

Щёки алеют. Радуюсь, что мрак скрывает глубокие синяки под глазами и, похоже, возгорающееся желание в очах, держу ладонь у его кожи, но понимаю — нельзя. Кончики пальцев колят, и я спешу вернуть руку обратно на своё законное место. Глупо признавать, что, по сути, весь соблазн, исходящий из его стороны, влияет на меня лишь по причине хоть как-то втереться в доверие, снова получить выгоду, оправдать ожидания и вскоре скрыться из виду. Прекрасно знаю — это не так. Чего стоит одно только задержание воздуха рядом с ним, избрание неподдельного фаворита из всех ароматов энергии — его, медовой; волнение, интерес, порой кошмарные мысли. Запрещено, возмутительно, и эти чувства никуда не годятся. С целью их сбить, вспоминаю все унижения, испытываемые ранее, всё холоднокровие и всю жестокость, его запачканные руки кровью, истинный внешний облик, настоящую ипостась монстра. Мысленно успокаиваюсь — всякая симпатия улетучивается, едва облик и прошлые поступки всплывают перед глазами. Тактика работает. Неплохая, честно признаться, даже может помочь в крайних случаях, только если они на самом деле крайние.

Судя по всему, жонглировать чувствами моё призвание — нет равных. Готовая резко отразить любую от него нападку, пожимаю плечами, но так и не осмеливаюсь взглянуть в сияющие тьмой глаза.

— Ребекка учит видеть в людях только хорошее.

— Ребекка — полная дура, — скорее констатирует факт. Не сдерживаюсь, поначалу улыбаюсь, затем выпускаю тихий смешок — в целом, Люцифер верно подметил. — Не испытываю к ней никакого уважения. 

— Знаешь, я тоже не особо, — на губах играет ухмылка. Лицо Высшего обретает удивление — по всей видимости, до сего момента он был уверен в моём восхищении мамой. — Раньше она была иной, и её бескорыстность меня изумляла так, что до дикости хотелось быть похожей на неё. Ребекка была одержима моим воспитанием. И мной. А потом я поняла, что делала она это вовсе не из любви к собственной дочери, а по какой-то другой неизвестной причине.

— Поэтому так сильно хочешь узнать, что в действительности происходит?

— Не только из-за этого, — прикусываю губу, предотвращая неизбежный поток истины с уст. Поддаваться слабости — ни за что, я веду себя как обычная смертная. Настоящая причина обладания помощью Люцифера сотрясла бы все Небеса. Необходимо перевести тему. — В любом случае, нам пора.

Намереваюсь встать, но его хватка оказывается сильнее. Тогда уже упираюсь взглядом в тронувшие кожу пальцы, с полным непониманием хмурю брови. Узко мыслить не желаю. Люцифер сглатывает, торопливо отпускает запястье на волю.

— Я не жалею о том, что той ночью не рассказал об Уилле.

Через секунду снова прокручиваю в голове услышанное. Ощущаю давление его чар. Его безразличия. Его мягкости. Пальцы сжимают край юбки, и меня словно окутывает какая-то дымка. Я знаю и в то же время не знаю, что делаю — снова плюхаюсь рядом с ним, только в этот раз страшно паникую.

И что это может значить? Сложно признать, но, кажется, достаточно многое. Наперекор собственной воле говорю ему о своих переживаниях насчёт друга, пока он молча слушает и пытается понять женскую логику. Голос убаюкивает, навеивает сонливость и даже в какой-то мере гипнотизирует, но пульс всё равно учащается. Не удаётся ответить на его открытую неприязнь к Уиллу — взъелся за Феникса — и не удаётся в целом что-либо сказать: язык заплетается, губы немеют, и мир застилает красная пелена. Что-то действует на меня с неузнаваемостью. Что-то контролирует желаниями. Что-то отягощает. Некий страх просачивается под кожу, холодными пальцами пробегает по позвоночнику, сжимает желудок в кулак. Я не понимаю саму себя, как и он — меня. Не подаю вида внезапно нахлынувшего недуга, силюсь держаться на месте — кажется, что край скалы крошится под ногами и обрушивается. Кажется, будто я сама падаю туда, в самую пропасть, точно тряпичная кукла.

Люцифер придерживает меня за плечо. Прихожу в себя, но ненадолго: фаза красноречивых взглядов обрушивается на принца Ада — ему остаётся сделать всего каких-то пару движений, и я буду навзничь падать вниз. На мгновение хочется, чтобы так и было. Иначе из нас двоих вскоре не станет только его.

Обещаю себе сегодня быть покладистой, но как назло всё так и манит перейти черту доброй и порядочной. Ничего не понимаю, но и осознавать доподлинно не собираюсь. Сколько раз Ребекка драла свою ангельскую глотку, греша? Странно, что архангелы в Цитадели не услышали. Их Серафим-то совсем не благочестивым оказался, а куда мать — туда и дочь.

Раздражённо цежу что-то про собственную неуклюжесть. Мы переглядываемся — во взглядах неизменно мелькает нечто запрещённое — и чем бы я себя не тешила, ничего не помогает. Продолжаю задаваться вопросом, зачем снова делаю то, что клялась прекратить долгие недели, зачем снова смотрю на кроваво-красные крылья, вздымающуюся грудь в чёрной шёлковой рубашке, за что ненавижу себя ещё сильнее. И только когда дьявольский взгляд, пропитанный пламенем, смотрит прямо в глаза, я не нахожу в себе силы продолжать терпеть его присутствие. Резко встаю, без лишних слов расставляю крылья в разные стороны, добираюсь до комнаты, где оставила лишние бумаги. Пора сваливать. Немедленно.

Устало сажусь на край кровати. Дыхание становится рваным, сердце шумным, ноги — ватными, а тело как если бы невесомо ощущает каждое его касание на отдалённом расстоянии. Вижу коварную ухмылку, и каждый раз, стоит только закрыть глаза, она безотказно сводит с ума, вынимает душу из омута безразличия.

Его шаги раздаются едва слышимым шорохом — он идёт не спеша, подплывает к заветной двери, не боясь задохнуться. Металл дверной ручки обжигает, как если бы предупреждая не совершать очередную ошибку, но сердце так предательски грохочет о рёбра, что сделай Люцифер шаг назад — оно разорвётся. Остановится, если он к нему не прикоснется.

Судорожно запускаю пальцы в копну волос. Хватит бегать. Хватит избегать. Я так сильно запуталась, что ненавижу, презираю саму себя за то, что вижу в зеркале каждое утро — в отражении блеск его алых глаз, к которым снова, раз за разом возвращаюсь.

Статуя на стене напротив неодобрительно покачивает головой, жалостливо сверкая фианитами в глазницах. Мне говорили, что второй раз не умирают, но я умираю каждый раз, когда касаюсь его плеч и шеи, когда гляжу в пламенный взгляд, сжигающий и собирающий по кусочкам поверженных. Он знает, что стучать не стоит, и входить тоже необязательно. И всё равно петли двери предательски скрипят, позволяя сделать сотую ошибку, пустив его в покои. Дьявол оказывается у порога, облокачивается на наличник. В ту же секунду корю себя: закрываться на замок никто, видно, не учил.

Я дура.

Импульсивная дура.

На шее вздуваются жилы. Перестаю дышать — останавливаю взгляд в области его ключицы, лишь бы не смотреть в глаза. Он ухмыляется моему испугу, не спеша, плавно и спокойно, точно коршун, кружащий над добычей, приближается к кровати, на которой сижу, окидывает насмешкой каждый кусочек тела. Молча сглатываю, проклиная все три чертовых мира и себя-идиотку. Крылья трепещут от вновь накатившего испуга и дикой злости на себя: такую безнравственную и слабую. Он чувствует слабость.

— Помню, ещё неделю назад ты посылала меня к чёрту и клялась, что больше никогда в жизни не приблизишься ко мне, — Люцифер хмыкает, опирается руками о кровать по обе стороны от бёдер и не оставляет выбора — я отсчитываю секунды до перспективы плюнуть ему в лицо и свалить ко всем чертям подальше от этого проклятого места. — А теперь кажешься такой слабой, такой беззащитной. Целиком и полностью в моей власти.

Сипло втягиваю накалённый воздух сквозь сцепленные зубы. Люцифер возвышается над фигурой — покорно сидящей на ложе — и я могу поклясться себе здесь и сейчас в том, как ему бесконечно нравится контраст чёрного постельного белья и моих светлых волос, розовеющих щёк. Безвозмездно он упивается этими глазами, тонкими руками, комкающими его простыни, и молчанием, тягостным молчанием, от которого закладывает уши.

Отбрасываю гордость в сторону. Не время показывать характер — не здесь, и не с будущим правителем Ада. Его влияние надо мной и, в целом, на всех, доказывает один только бархатный и беспрекословный тон; он имеет власть над многими, и у меня самой даже зубы сводит от одного только взгляда на его крепкие плечи и это надменное выражение лица.

— Собирался меня насиловать? — поджимаю губы.

Вполне возможно.

На удивление, Высший игнорирует лепет. Опускается на колени — разве я в его власти? — и поглаживает лодыжку невесомым касанием. Все органы сжимаются во мне при осознании одной только близости, ресницы слегка подрагивают, а глаза покрываются пеленой ровно в тот момент, как сам Дьявол склоняется над самым ухом и шепчет так тихо, так пленительно тихо, что на мгновение я перестаю слышать что-либо ещё.

— Разве понадобится мне применять силу, малышка Уокер? — хочется верить, что нет. Ведь в случае моего одобрения зайти слишком далеко, всё будет кончено.

Люцифер оставляет влажный поцелуй на коленке, спускается ниже, лаская кожу, молча дёргает рукава платья, отчего ткань трещит в нескольких местах. Я задыхаюсь, и в лёгких не хватает кислорода, чтобы дышать.

— Нам нельзя, — говорю еле слышно, так, словно лишь при этом условии получится запрет разрушить. Ему плевать, что для меня правильно, а что нет. Ему стало плевать на вшивые школьные уставы с того самого момента, как наивные крылышки при нём затрепетали, и всё стало малозначимым. — Нам нельзя, и я не подчиняюсь тебе.

Высший отстраняется. Смотрит на меня несколько секунд, пока я чувствую эхо своего пульса, отдающего в уши, и следит за языками пламени, вот-вот готовых вспыхнуть, в отражении моих глаз. Рука Дьявола сильнее стискивает подбородок, отчего я болезненно морщусь, моля, чтобы в ближайшее время немедля отпустил. Так и порывает сказать, какой он гад, как мне противен и как невыносим с этой резкой сменой настроения, но вместо всего яда, выплёвываю лишь хриплое:

— Нужно возвращаться, — запрокидываю голову назад, прерываясь — разгоряченная и влажная ладонь скользнула по бедру и добралась до промежности. Не имею сил дальше сопротивляться: выдавливаю, что есть мочи, последнее оправдание, и сразу замолкаю. — Лилу снова начнёт докучать расспросами меня, Феникс — тебя.

Рваное дыхание проглатывает буквы, влияние усиливается, стоит только ему нагнуться и, не отрывая внимания от сияющих глаз, властно покрыть поцелуями оголённые, подрагивающие в нетерпении ноги. Я знаю, что Люцифер не любит касаний. Ему нужно, чтобы всё было по его правилам, и он сам знает, когда и что делать. Ему нравится быть главным, а остальных держать в узде, нравится, когда имя выкрикивают так громко, что в воплях можно утонуть. С ним нельзя ожидать ласок, но ещё никогда он не делал мне больно. И я прекрасно знаю, что, позволь ему сделать хоть что-нибудь из ряда вон выходящее, то познала бы Высшего настоящим монстром. Люцифер — не из нежных. Когда захочет, тогда прикусит за плечо, оставит на белоснежной коже красные пятна и насладится стоном и удерживающейся властью в руках.

Сейчас мне не то чтобы страшно находиться рядом с ним, я просто не знаю, чего можно ожидать. Сопротивление бесполезно. Принц Преисподней продолжает молчать, губами дотрагиваясь до пульсирующей венки на тонкой шее, и мне всё ещё непонятно, чего он ждёт. Из груди почти вырывается мягкий стон, когда я чувствую, как медленно он проводит кончиком языка вдоль шеи, доходит до уха и прикусывает мочку. Мои губы на его ключицах. За спиной — шёлковые простыни. Так медленно... так хорошо... и так бессмысленно.

Нельзя. Я поклялась себе, и я, чёрт возьми, не нарушаю клятвы. Но это ведь в последний раз. Только один. Без тени насмешки и без всякого стыда позволяю себе всего один разочек протянуть руки к огню в его зареве, где пляшут сотни чертей. Они зовут и манят, улыбаются и скалятся, и я падаю в их объятия. Всего один раз, всего единожды — больше никогда такого не повторится.

Обещаю.

Берусь за воротник его рубашки, мимолётно завлекаю в поцелуй. Пряные мотивы древесины, умеренный амбре и вызывающая восхищение композиция из тонкого привкуса табака и вытяжки из кедра затуманивает взор. Порываюсь тут же отстраниться, но Люцифер снова манит тьмой, и всегда, во всём виновата эта его улыбка, с которой начались все мои проблемы. Загрубевшими подушечками пальцев он убирает с шеи пряди спутанных волос, усаживается на край постели, и я перебираюсь на его колени. Ещё раз провожу язычком по зубам, отчего Люцифер рычит. Совсем чужие руки обхватывают бёдра, притягивают к себе, снова отстраняют и снова притягивают. Больше не целую его, только смотрю в затуманенные глаза такой неузнаваемой ширины, такой соблазнительной глубины... Дыхание обжигает его лицо, и, бинго — мне правда плохо от того, что он опять обыграл меня, опять получил желаемое. Вот только, это такое ничтожное чувство стыда на фоне всего происходящего.

Запрокидываю голову: обжигающие руки ласкают кожу под одеянием. С лёгкой грубостью он окончательно опускает меня на кровать, и я начинаю хотеть его так сильно, что по телу проходят волны колкого электричества. Затуманенная и отравленная его телом, запахом, взглядом, тяну кончики пальцев к крепкому торсу, аккуратно дотрагиваюсь подушечками пальцев до кожи, что исписана татуировками. Слышу, как меняется дыхание Люцифера, и жду, что он в конечном счёте схватит за руку и оттолкнет. По итогу не делает ничего из предполагаемого.

Не сдерживаюсь, провожу вверх до груди, поднимаюсь к ключицам, обводя выступающие косточки, которые с неистовым желанием хочется целовать и кусать. Люцифер вновь склоняется, впиваясь взглядом в горящие глазки и улыбается. Прикрываю очи, а когда вновь раскрываю — больше не вижу горящего пламени в алых кружках.

— Сколько ещё раз проклянешь меня? — вопрос выходит риторическим. Много. Его — много. И эта самая недосягаемость так и притягивает.

Резким движением он перехватывает плечи. И я была права: когда Люцифер захочет, тогда остановится. Когда захочет, тогда потеряет интерес. Оттолкнёт. Сделает всё, чтобы я снова его возненавидела.

— А теперь забудь всё, что сейчас было, — в последний раз выдыхает в лицо, и так же резко встаёт. Дар речи теряется. Я задыхаюсь в собственной лжи и не могу поверить в то, что только что позволила ему с собой сделать. На секунду даже кажется, что он сам не понимал, чем думал, что им двигало.

Встряхивает головой. Оборачивается, и отныне предстаёт совершенно другим неземным — тем, кого я видела при нашей первой встрече, второй и четвёртой, но никак не в те моменты, когда ему было удобно взять и лишить порочности. Он намеренно отталкивает, намеренно управляет чувствами и контролирует их. А если хочет убедиться в их подлинности — проверяет. 

— Не только забудь, — лицо оказывается на расстоянии считанных сантиметров от моего. Я знаю этот взгляд — в нём прослеживается внушение, и всегда стоит его избегать. Поэтому торопливо берусь за обращение внимания на нечто другое, силюсь воспротивиться ему, но не могу — ведь гипноз действует безотказно. Всегда и при любых обстоятельствах.

Без понятия, зачем ему это надо и чего он добивается. Для чего всё это было — чтобы застать при слабости, отрезвить, внушить? В глазах против воли застывает животный страх, всего в три слова вмещается гораздо больше, чем обычный приказ — он смотрит яростно, глазами жёсткими, как кремень. Сейчас я зависима от того, чьи глаза поглощают в гущу своей лавы, того, кто одурманивает одной надменной усмешкой. И он — воистину настоящий манипулятор. Искусный скульптор, создающий своё искусство — возбуждающую его внешность, приемлемый характер. Всё ему выгодное.

Бремя заклятия обрушивается на меня, и я знаю, что, если только попытаюсь заговорить, губы не смогут оформить немой вопрос. Напомнить Люциферу о том, что я тоже хороша в мести, не удаётся — в ином исходе получу лишь призрачный шлейф его величия. Поздно что-либо менять, водоворот из огня кружится против часовой стрелки, завлекает в свои объятия. Ничего больше не вижу и не слышу, кроме этих глаз и этого голоса. Кроме приказа, который беспрекословно буду выполнять. И Люцифер, осознавая всю мощь своей власти, подбирается, гордо выпрямляется и произносит, кажется, бесконечно недовольный собой.

— Теперь каждое твоё касание будет приносить мне непомерную боль.