Глава XX. Лучше бы ты не возвращался
Мне говорили, что для того, чтобы она влюбилась, я должен просто смотреть на неё.
Но, чёрт возьми, каждый раз, когда смотрела она, влюблялся я.
* * *
И вот тогда ты чувствуешь это. Момент, когда дыхание замедляется, и весь твой годовой запас кислорода выходит наружу; мозг отключается, а одна мысль о том, чтобы напрячь все сто семьдесят две мышцы и сбежать от всего окружающего тебя дерьма повторяется снова и снова, изо дня в день. Приходит осознание, и внезапно ты начинаешь понимать, что всё окружающее тебя безмолвие замерло и что в самом деле сердце отстукивает каждый удар, вены вздуваются под приливом адреналина, а ты слышишь только своё судорожное дыхание, этот колотящийся орган в груди. Мир рухнет и, кажется, исчезаешь и ты, блекнешь на фоне всего происходящего, просто растворяешься в попытках осознать, как становится больно.
Тёмная фигура передо мной медленно выпрямляется, и я задыхаюсь от ужаса — это в самом деле Уилл! — только на этот раз в меру подкаченный и складной парнишка, кого дразнить за излишнюю худобу мне нравилось бесконечно долго. Абсолютно каждая в нём деталь даёт это понять: нездорово-карамельная радужка — совсем как бурно рекламируемый йогурт с привкусом маракуйи — и пристальный взгляд, что заставляет сердце сжаться в комок от нагоняющих страх воспоминаний. Мои просьбы, его клятвы. Авария. Чувство вины. Я задыхаюсь, и постепенно теряется всякий самоконтроль: увесистая кипа книг падает на пол с привлекательным грохотом. В трансе слежу за татуировкой на его ладони — за этими своеобразными линиями, что переплетаются друг с другом и воссоздают образ двух змей чёрного и белого цвета. Его знак — смутно что-то помнится, и я проваливаюсь в воронку воспоминаний.
// flashback //
— Вики?.. — на пороге он стоит неважно, зажмуренные из-за света глаза дают понять, как сладко парень спал в уютной кроватке и, вероятно, поспал бы ещё, не разбуди я его тревожным звонком. — Ты чего так поздно, ещё два часа ночи.
Колеблюсь — говорить или не стоит? Всё равно узнает, думаю я, вздумается отговаривать, как всегда стоять на своём и наверняка навязывать причины не спешить с решением. Уилл — мой лучший друг с пелёнок, первая любовь и первый, кто поистине важен, по сути, я без промедлений обязана выдавать ему всё, что скрываю, и тем более давать знать о всех своих переживаниях, как сам он. Но поймёт ли меня тот, у кого отношение с семьёй на уровне дружеских и уютных? Маловероятно — постепенно я начинаю жалеть о поспешном решении: что, если Спаркс увяжется за мною, не дай Бог, сдаст. Прикусываю губу и летний ветерок взметает кудри в объятия воздуха. Всё же, мне прекрасно известно то, как Уилл печётся о моём светлом будущем, и что-то делать во имя собственной прихоти он не будет, как бы ему того не хотелось. Бесспорно, это воодушевляет — да и с какой стати, прибывая в его дом, я так и не решусь сказать, по какой причине? Слишком эгоистично: Уилл заслуживает знать всю правду, за что я не смею парня корить. Его крайне хорошо знаю, поэтому уверенно киваю своим мыслям, прохожу вглубь обители и торопливо укладываю чемодан на диван в обширной гостинице.
— Одолжишь мне несколько сотен долларов? — на ходу отворяю крошечный замок в отверстии ручной клади. — Обещаю, всё верну, когда доберусь до места и найду работу, переведу через карту.
Спаркс взметает брови чуть ли не к потолку — ему неясны мои мотивы — это факт, чудовищный и неоспоримый. Радует одно: он не докучает расспросами, покладисто ждёт, пока я соберусь с мыслями и самостоятельно всё выложу. Гостиная у Уилла просторная, мне всегда нравились тюлевые шторки грязно-зелёных оттенков, мягкий диван в тон оливкового коврика и даже стеклянный столик, расположенный неподалёку. Всё в его доме причитает безупречному порядку, он трудолюбив и не оставляет ни единого местечка без пылинки, — и это влюбляет до безумия.
— Прошу извинить, но больше подобного отношения к себе терпеть я не намерена, — голос дрожит от надрывной истерики, руки разбрасывают впопыхах собранную одежду. — Отец против моего переезда в Калифорнию и ему плевать, что я подала заявление в самый, твою мать, элитный колледж, получив согласие.
— Они одобрили? — облегчённая улыбка на лице Уилла служит лёгким поднятием настроения. С незапамятных времён Спаркс мечтал учиться в одном заведении со своей лучшей подругой, вскоре ставшей девушкой, он сам сподвиг меня на иную жизнь, не связанную с Создателем, и теперь отец забирает у меня шанс устроиться, как положено, на Земле. Не имею ни малейшего понятия, почему: старший Уокер желает мне только лучшего, но вместе с тем рушит жизнь, одобряя затею матери. Выходит, застрял меж двух зол?
— Это же просто прекрасно, Вики, мы будем учиться вместе! — доля воодушевления в вышесказанных словах растёт и таится, я физически ощущаю тянущее на дно отчаяние от его простого на вид непонимания происходящего и минуту продлеваю на вечность, горя осуждением.
— Отец не позволяет, — веду плечом. — Говорит, что от страны не зависит уровень образования и моя будущая карьера.
— Бред, на него, похоже, что-то нашло, — Уилл принимает озадаченный вид и скрещивает руки на груди. — Он просто не хочет тебя отпускать, я поговорю с ним.
— Не поговоришь, — раздражённо вздыхаю — вещи собраны, всё решено. Всякие предостережения отца, матери, которые время от времени постоянно напоминали, что, если я пойду наперекор уже предрешённой судьбе, случится нечто ужасное и непредвиденное, меня больше не волнуют. Подобным образом они лишь запугивали, не более, — никто мой боевой настрой урезонить не сможет, если я поистине знаю, чего хочу: жизни здесь, на Земле, не на Небесах. И Уилл — один из тех, кто является неотъемлемым аспектом в ней. — Через три месяца ты сам будешь в Калифорнии, там и встретимся, — улавливаю в его глазах тревогу. — Обещаю, со мной всё будет хорошо.
Парень ни за что на свете не станет юлить и придумывать отговорки, если вдруг начнёт нещадно предполагать, чем всё может окончиться. И тем сложнее ему будет смотреть на мои мучения, когда я останусь тухнуть в заброшенном Паркен-Стрит — всё вокруг будет изводить его в угрызениях совести. Может, он тоже думает об этом, поскольку потом покорно кивает, берёт за подбородок и поворачивает лицом к себе, побуждая оторвать прикованный взгляд от паспорта в руках и устремить прямо ему в глаза. Меня всегда это завораживало ― было в его карамельных глазах что-то колдовское, таинственное, мистическое. Разглядывая их, многие так и силились разгадать волшебную загадку, прийти к её логическому завершению. Самодостаточный и недоступный — таким я его считала. И Уилл не мог винить меня за желание на данный момент держать дистанцию, кроме того, это в моей натуре ― отдаляться от всех немного, чтобы справиться в одиночку.
Он капитулирует, и его уместно просыпавшееся милосердие действует утешительно:
― Ладно, ― порывисто обнимаю парня за шею, полной диафрагмой впитывая аромат любимого одеколона, точно в последний раз. ― Только с одним условием, милая: я довезу тебя до аэропорта.
Активно киваю, бесспорно, это лучшая идея ― там мы можем спокойно проститься всего на несколько месяцев, затем встретиться на всемирно известной алее в предвечерних сумерках, вместе жить, учиться и просто наслаждаться утекающими годами молодости. Такой расклад мне до безумия нравится, и я отстраняюсь, когда слышу его тихое:
― Люблю тебя.
Он редко, когда говорил такие откровенные слова, это было слишком серьезное для него признание, слишком определенный смысл оно несло, оттенок, осознать который удалось нескоро — в эти два слова вмещается гораздо больше, чем обычная страсть и сильная привязанность. Я отвечаю взаимностью. Настал всего второй по счёту раз, как он сказал три лёгких, приводящих в непомерный восторг слова. Всего второй, но реакция та же: я не сдерживаюсь, и тёплые пальцы свободной руки чуть касаются его лица, пока большой прочерчивает линию нижней губы заботливо и нежно. Так касаются только Ангелы, но рядом с ним я превращалась в нечто неопределённое. И, вероятно, поэтому такая невинная нежность плещется, мешаясь на дне со страстью в голубых отблесках глаз, прикосновение становится обещающе-невинным. Юркий язычок чуть бежит по мужским губам, призывая провалиться в поцелуй, и контроль, сосредоточенность, любая сдержанность осыпаются, оставив наедине только с этим ощущением. Со вкусом подкрашенных губ. Мягких, тёплых, нежных. Губ, которые невероятно давно хотелось терзать поцелуями невероятной глубины — снова касание уст и тонкая талия охвачена его ладонями. Тёплое хрупкое тело, кожа с голубыми едва приметными реками вен под ней. Манящая, словно оазис в пустыне. В его руках. От каждого движения губ и тонких пальцев в волосах все опасения улетают в бездну. Он чертит пальцами на груди долгие нежные линии, прижимаясь крепче, выдыхая в губы все обещания, всё, что хотел сказать уже давно... и растапливает окончательно напускное спокойствие, напускной лёд где-то внутри.
// end of flashback //
— Даже не смей подходить ко мне, продажный отпрыск Фенцио, — старший брат Ади остаётся верный своим привычкам и не пытается избить Уилла до смерти, что бесконечно радует. Пострадавшему же неизменно всё равно: он сплёвывает металлический сгусток крови с неким отвращением, стирает алую жидкость с кончика носа и продолжает не верить собственным глазам, когда в нескольких метрах от себя видит ту, из-за кого погиб.
Чувство вины гложет. Я считала и в самом деле наивно думала, что Уилл не оказался в промежуточном круге распределения, сразу отправился в Рай. Иначе бы весь этот год меня преследовало по пятам чувство страха, и ничто бы так не беспокоило, как осознание, что его тень, призрак прошлого, забыть которое мне не удавалось долгие годы, снова здесь.
Отвожу взгляд — может, он выпил лекарство, способное стереть все воспоминания, может, не захочет даже разговаривать со мной после всего того, что случилось, и в душе я молю, чтобы так и было. Несомненно, глупо: Уилл никогда бы не жалел о своём прошлом, каким бы оно ни было. И это тревожит ещё сильнее, тревожит так, что совсем утерявшие над собой контроль глаза маячат по всей округе и приостанавливают своё движение лишь встретившись с заревом, полным бордовых оттенков. Ненавижу их владельца ещё сильнее, и эта ненависть разгорается по зову пламени, тлевшего в душе. На что надеялась — неясно, Люцифер лжив и беспамятен, даже если бы я спросила у него о Спарксе, что было бы чистой глупостью, он всё равно ничего бы не сказал о его существовании здесь, на Небесах.
Ведь это будущий правитель Ада.
Не отрываю от него взор, гляжу с вызовом — и, кажется, он отвечает с высоты и с тем же высокомерием. Точная злость, терзающая душу, точное желание всё прояснить — я сочусь ею и горю неистовым желанием вылить всё негодование на хладнокровную душу мужчины. Уже схожу с места, но чьи-то тёплые и такие родные руки поворачивают за талию, прижимают к себе. Слышится радостное и в то же время неуверенное: «Вики!», и я выдыхаю полной грудью. Уилл.
— Не могу поверить, что это взаправду ты, настоящая, — некогда сводящий с ума бархатный тон режет слух и льёт на свежую рану обезболивающее средство. Я киваю, так и не набравшись смелости заглянуть в глаза медового отлива, так и не ухватив в них озорной огонёк, обнимаю за шею. Вначале аккуратно, с предельной нежностью, затем крепче, когда окончательно осознаю: это же он, друг детства, любовь всей жизни. Реальный. — Не представляешь, как я скучал, неугомонная, — белокрылый отстраняется, удерживая плечи, и трепет по шевелюре, совсем как младшую сестру. Внутри вдруг разгорается желание во имя лучшего выхода из сложившихся обстоятельств остаться для него младшей родственницей, как Фениксу подругой. Но поймёт ли он, не заподозрит ли в неладном?
— Где ты всё это время был?..
— На Земле, — за Уилла отвечает рыжий — он хватает парня за плечо, спешно от меня отстраняет. — Выполнял целый год задание, присудить которое Фенцио должен был мне, — выплёвывает всю накопившуюся обиду в лицо новоприбывшего. Затем смотрит на меня, бросает совсем небрежно: — Ты чего к ней прилип? Одного удара мало было?
Уже намереваюсь пояснить, что всё в порядке, и лишняя опёка мне не требуется. Видно, долго раздумываю: из-за спины Люцифера выступает тёмный сгусток — неестественно колышущаяся дымка — и на ней он спускается в холл. Тяжёлые шаги содрогают, каждый неземной втягивает голову в плечи, боясь лишний раз попасться под руку сына Сатаны, и я внутренне торжествую, когда Уилл лишь гордо выпрямляется, завидев его — не боится, как иные, не тлеет, как другие. Он тоже сторонник светлой стороны и имеет полное право носить это звание с достоинством.
Поворачиваюсь к нему лицом, без прежнего страха помечая, что изменилось, а что, напротив, осталось на законных местах. Уилл стал куда выше, чем раньше, к его росту добавилось добрых десять дюймов. Восхитительно — теперь, наверное, ещё удобнее смотреть на людей свысока, и без того он всегда был двухметровым.
Отныне густые волосы обрамляют лицо, тёмными прядками спадают на лоб, еле-еле касаясь бровей. Новая причёска, нужно признать, больше ему идёт — выделяет высокие скулы и тонкий нос. Так он почти не похож на мерзкое отродье Тьмы, — мне хочется злорадно рассмеяться. Дурное ощущение, если честно. Испытывать мстительное удовольствие оттого, что кто-то стал выглядеть намного лучше прежнего.
Долго раздумывать над этим не приходится — обволакивающей злобой и полной неприязни голос пробуждает, вытесняя всё некогда волнующее. Я снова слышу гнусное:
— Уйди на хер с дороги, Непризнанная.
Прикрываю веки — как же, Люцифер не Люцифер, если оставит всё его не касающееся в покое. Даже сейчас смеет лезть не в своё дело и хоть стоит позади — взгляд всё равно колет все внутренности, подобно ледяной крошке. Привычные всеми повелительные нотки в грубом голосе намеренно отталкивают свинцовой тяжестью, почти приколачивают к металлической стенке шкафчика, вынуждают наткнуться на твёрдый выступ ручки, впившейся в позвоночник. И всё ради того, чтобы дать самому приспешнику Тьмы пройти: не столкнуться — не дай Шепфа — не прикоснуться к нему и не смотреть в эти отталкивающе-холодные глаза.
И — да. Люцифер уже предсказуемо кривится.
— Пожалуйста, проходи на здоровье, — говорю спешно, дабы Уилл не встрял и не нарвался на очередную потасовку. Принц Ада не идиот — чует сарказм. Несколько мгновений он сверлит пустым взглядом мою переносицу — кожа в этом месте неприятно чешется, но я молча гляжу в ответ, слегка изогнув брови. Не терпится плюнуть в лицо, огреть упавшими учебниками, да сделать просто всё, что угодно, только бы стереть этот надменный вид, унять высокое самомнение и уничтожить всю честь и всё достоинство. Его высокомерно приподнятый подбородок как бы намекает, что он думает о моём напутствии, но не смеет высказаться прямо перед всеми, и это напрягает ещё сильнее.
Признаться честно — в глубине души мне всё равно. Это так предсказуемо. Совершенно предсказуемо. Бесит одно: приходится стоять, прижавшись спиной к дверце шкафчика, пока этот козёл, видимо, решит, достаточно ли будет просто пройти мимо или стоит для начала одарить парочкой своих идиотских, типично-люциферовских комментариев. Ситуация бесит до зуда под ногтями, до остервенелой чесотки, и он чует всем нутром, как подгорается моя прихоть со всего размаху влепить ему пощёчину или, того хуже, наступить на носок. Усмехается — ряд белоснежных зубов блестит на свету вступившего в права солнца. Он меня раздражает, жутко и болезненно. Каждая встреча с ним вызывает чёртово раздражение, и само наличие этого жужжащего чувства внутри вынуждает впиться ногтями в ладони, разодрав их до мяса.
Не поддаюсь чувствам — просто бесполезно. Нельзя показывать, что мне небезразлично подобное отношение к себе, это строго-настрого запрещено, закреплено печатью где-то на задворках подсознания. Пора бы уже свыкнуться с тем, что Люцифер умеет совсем одновременно разжечь два абсолютно противоречащих друг другу ощущения — омерзение и былую страсть. Его присутствие, совершенно в данный момент неуместное, сбивает с толку. Зачем он явился? Неужели из-за Уилла?
Молюсь, чтобы Высший всё-таки прошёл мимо и ничего не сказал, молюсь, чтобы оставил нас в покое и хотя бы сегодня всю накопившуюся желчь оставил нетронутой, ибо в ином исходе расспросов от Уилла не избежать. Шепфа, судя по всему, сегодня не милостив, мои отчаянные прошения не действуют в полной мере на предмет тысячной ненависти: он продолжает стоять рядом, как и я, не реагируя на разборки Феникса и Спаркса, ему комфортно, видимо, находиться в центре внимания, когда сотня любопытных глаз обращена исключительно на тебя. С каждой секундой насыщенный им запах изрядно навязчивого табака, смешанного с хвоей, выводит из себя. Не сдерживаюсь, на свою дурную голову выпаливаю:
— Что-то хотел?..
А он как если бы ожидал этого вопроса.
— Забыл поблагодарить, — кончик губы тянется вверх, и все тотчас смолкают. Мало того, что Люцифер не отходит на безопасное расстояние, дабы меня не стошнило — или тошнит уже — он ещё умудряется опереться одной рукой на отдающую голубизной металлическую стенку в ничтожных миллиметрах от лица и крайне громко произнести: — За прошедшую ночь.
Голоса окончательно затихают. Яростное, смешанное с предзнаменованием сардонического подтекста в услышанном чувство россыпью ложится на открытую душу. Невольно начинаю ощущать внутри себя крошечное эхо любопытства: он сошёл с ума, а положенная доза успокоительного окончательно выбила всякие отголоски здравого рассудка. Весомо полагаю, что этот пустой взгляд, в котором слишком хорошо угадываются безжизненные глаза Сатаны — красивейшие, подобно жестокой, коралловой аспиды — и надменно искривлённая линия рта, как трещина на породистой мине, наталкивает на страшные мысли. Во мне поселяется неоправданно долгое волнение, что мечет ножи в истёкшееся кровью сердце. Я не понимаю, чего он добивается, но свято верю, что в скором времени Высший разразится хохотом и в ожидании всеобщего облегчения сообщит, как скоро намерен шутить. К несчастью, ничего такового не происходит — дыхание с тем же сводящим с ума ароматом обжигает губы, а опасения оказаться никем непонятой накрывают новой удушающей волной. Снова эта уязвимость рядом с ним, снова чувство беспомощности.
Оно никогда меня не покидает.
— Повторим, а, Уокер?
— Я скорее умру, чем лягу к тебе в постель, — толкаю плечо Люцифера и торопливо схожу с места. Мне никогда его не понять: прошлой ночью он молчалив и обманчив, позапрошлой — мягок, а сегодня, как если бы содрав шкуру покладистого, всё тот же мерзавец. Ненависть обуревает с новой силой, я не контролирую это чувство, даже когда новоприбывший Уилл перехватывает запястье. На его же счастье, меня не останавливает — лишь в лёгком шоке следует за мной. Сын Сатаны напоследок выкрикивает:
— Кажется, тебе понравилось, — и заливается низким хохотом. Не хочу оборачиваться, но приходится. Феникс крутит у виска, что-то вверяя своему похабному дружку, пока я мысленно вторю себе одно и то же: не смей влезать, Вики, в очередные неприятности, иди и делай вид, что ничего такого не произошло, в твоей душе не взрыв Помпеи, и всё идёт своим чередом. Так и делаю, как, вероятно, велела бы мать, бегу от возникающих проблем, толком не решая их. Никак не реагирую на постоянное: «Это правда?» от Уилла, иду и верю, что принятое решение — правильное. Ужасная перспектива стать очередной подружкой Люцифера в глазах Спаркса преследует, мне вовсе этого не хочется. И вместе с тем ― я так устала лгать, что-либо скрывать.
Может, пора довериться хоть кому-то?
* * *
До комнаты доходим в полной тишине. Я слышу ярость Уилла ещё задолго до того, как входная дверь в просторное помещение приоткрывается — новоприбывший Ангел начинает чуть ли не исходить негодованием, пересекая комнату яростными, размеренными шагами, усиленно стараясь воззвать самого себя к былому безразличию. Каждый вопрос в одном и том же стиле сопровождается последующим повышением тона, я молчу, покорно жду его успокоения и вместе с тем раздумываю, как искусно солгу или всё же поведаю истину. Вся разница в том, что и первое, и второе приведёт к неминуемой ссоре — и всё же, отходить от ангельских принципов не стоит. Доверие превыше всего.
— Это правда?
Аквамарин в моих глазах и мёд в его пересекаются и впервые зримо, как глубоко парень погряз в страшных мыслях. Мне не хочется ему врать, но и раскрывать карты так сразу — тоже. Я опускаю голову вниз, надеясь, что такой жест он расценит, как положительный ответ, и касаюсь его плеча, чуть сминая белоснежную рубашку сквозь пальцы. Не виню Ангела за испытанный гнев, но и не одобряю то, что, возможно, Уилл отвернётся от меня так же, как отвернулись другие.
— Наши отношения всегда строились на доверии, и если сейчас ты смеешь мне лгать — продолжаться так больше не может, Вики. Люцифер прав?.. У вас что-то было?
Молчу. И буду молчать ещё долго, пока окончательно не пойму, как много заповедей мною нарушено и сколько грехов совершено. Ребекка — личность занятая, её мало волнует деятельность собственной дочери, и даже без собственного присутствия она добилась желаемого: отдала на попечение Создателю, возвела в Ангелы. А встретившись со мной лицом к лицу, и поздороваться не соизволила в силу вечно перегруженного графика. Вечно занятая, но настолько ли? Если верить слухам, не всего матушка добивалась умом и смекалкой — большую роль сыграла хитрость, коварность, и брать с неё пример мне никогда не хотелось. Это низко и все её поступки — низки.
Только Уилл заслуживает знать правду, какая бы она не была, и я сама должна во всём сознаться, оправдывая истинную сторонницу светлой стороны.
— Было, — зажмуриваюсь, ищу в себе стыд, какое-то сожаление, досаду... но не нахожу ничего из предполагаемого. Ни мук совести, ни неловкости — я не жалею о содеянном и в первый раз это осознаю. Осознаю, что совершённое — не ошибка, не что-то более безумное. И это пугает: на Небесах чувства автоматически должны быть отключены. Должны быть.
Уилл усмехается — ему противно осознавать, что его злейший враг спал с любимой девушкой, противно видеть меня нераскаянной, целиком и полностью свободной. Такой, оказывается, я бываю в мыслях рядом с принцем Преисподней — свободной. Чему-то слабо усмехаюсь, хоть и каяться стоило бы, так же быстро стираю ухмылку с лица.
— Ты не та, кем была раньше, — вспыхиваю — разумеется. — Я потерял её: независимую, готовую за себя постоять, ту, кто не ложится в постель к первому встречному, не отдаётся всемирно известному бабнику и ведёт себя подобающе.
— Подобающе? — возмущение перехватывает горло. Уилл видит меня всего каких-то несчастных полчаса, умудряясь делать какие-то свои особенные выводы, он не знает ни меня теперешнюю, ни всё то, что довелось нынче пережить. Спаркс опирается на смутно известные ему факты и бросается клишированными фразочками в попытках отвязаться, что совсем нехарактерно для понимающего и благородного человека — гнев затуманивает взор. Лучше бы я была права, когда посчитала Уилла по-настоящему погибшим, лучше бы не разочаровывалась и лишний раз не волновалась по всяким пустякам, поскольку то, что ощущаю сейчас, сводится лишь к одному разочарованию.
Отступаю на шаг назад — быть ближе к нему не желаю. Ладони сжаты в кулак, всё так и побуждает вскинуть голову и перед уходом верно высказаться, но я сдерживаю все эмоции, бушевавшие внутри, уже намереваюсь начать более спокойным, вкрадчивым тоном, как он опережает:
— Дино уже давно сообщил мне, что ты теперь здесь, — он прикусывает нижнюю губу. — Поэтому я знал, что по возвращении увижу тебя. Знал и так ждал этого, каждый чёртов день высчитывал... А знаешь, чего больше всего приходилось бояться? — делает шаг вперёд. — Я дико не хотел видеть тебя другой, запрещал себе даже думать, что ты можешь попасть в дурную компанию. Мне казалось, что та Вики, какую я знал раньше, ни за что на свете не поддастся такому, как Люцифер — эгоистичному, аморальному и лживому Демону, ибо он — худший вариант из всех возможных. Для тебя сын Сатаны самый, что ни на есть, неподходящий и вряд ли готовый пойти на всё во благо другим, с ним гарантирован позор и казнь на главной площади Цитадели, и если ты хоть ещё раз позволишь слабости выйти наружу — всё обернётся только против тебя, младшая Уокер. У него есть власть и авторитет, влиятельный папаша на троне и тонна шансов выйти сухим из воды, в то время как существование бывшей Непризнанной ничем особо не подкреплено. Чем ты только могла думать, когда спала с ним? Каким, чёрт возьми, местом?!
— Головой, Уилл, — вторю тем же повышенным тоном. — Меня не поили, и я не была под воздействием, под внушением. Мне было плевать, кто он и чем владеет, плевать, что будет за нарушение запрета и каков настанет конец, я впервые сделала то, чего поистине желала, не завися ни от приказов матери, ни от кого. И скажу тебе честно, это нереальное чувство — ощущать себя свободной, настоящей, той, кем я хочу являться, к кому хочется стремиться. Потому что ночь с ним — как бы странно для тебя это не звучало — стала первым истинным чувством, что разожглось во мне после твоей смерти и всей скорби, которую пришлось пережить. Признайся сразу — ты даже не думал, каково мне было, все мысли занимало лишь твоё же грёбанное место в иерархии Небес, потому что ты такой же, как Ребекка, и я тебя в этом не виню. Никто не идеален, Уилл. И если ты не можешь принять меня такой, кем я являюсь, то подобное токсичное и низкое отношение мне не нужно. Мы оба изменились с последней встречи и кто-то в лучшую, кто-то, напротив, в худшую сторону, но разве это что-то меняет? Любые отношения, вне зависимости, дружеские они или же нет, достойны понимания, друзья и пары не осуждают друг друга, а принимают их такими, какие они есть. Я бы признала тебя новым, Уилл, потому как искренне дорожу, — он опускает голову. — И только сейчас, кажется, поняла, что единственный, кто, невзирая — Непризнанная я, Ангел или же сторонница Тьмы — принимает меня настоящей.
— Он просто манипулирует тобой.
— Дело даже не в Люцифере. Я — другая, Спаркс. Только и всего.
Ретируюсь к выходу — он не останавливает, и в мыслях встречается толика досады. Всё же, в какой-то момент я смела понадеяться на его снисхождение, остуженный гнев, фразу, смахивающую на перемирие, но по итогу не получила ничего.
Стараюсь не расстраиваться. Открываю дверь, и в коридор изливается столько света, что машинально рука вскидывается и прикрывает ладонью лицо. Жмурюсь — ненавистная минутная слепота — натыкаюсь на чью-то фигуру, удерживая вскрик. Принц Ада успевает съязвить:
— Что, Уокер? — придерживает за локоть, предотвращая неизбежное падение, затем переводит внимание на общую комнату Уилла и неизвестного мне Ангела. — Сифилис подцепила?
Выбираюсь из сноровки, всё ещё разозлённая его словами. Не хочу даже задерживаться, дабы не нарваться на очередной подкол, не хочу слушать новые оскорбления в свой адрес — на сегодня достаточно. Молча поправляю задравшуюся юбку, следую вглубь коридора. Низкий баритон догоняет:
— Да я же пошутил, Непризнанная, — не оборачиваюсь, и он сравнивает шаг с моим. — У меня новость есть, для тебя, вроде как, хорошая. Здесь придаваться огласке не стоит, я зайду за тобой сегодня ночью. Будь готова.
Приподнятые в немом вопросе брови он расценивает, как жажду прояснить.
— Шепфа-а, Уокер. Не тупи.
Смягчаюсь: облегчённая улыбка куполом накрывает некогда мрачную мину. Всё-таки, я не одна. Ещё есть надежда.
* * *
Стук камня, соприкоснувшегося с окном, пробуждает от лёгкого переутомления. Несколько раз я моргаю, фокусируя внимание на сладко сопящей на соседней кровати Лилу, затем усиленно игнорирую убаюкивающую тьму, что клонит в сон и поправляю кремового цвета блузку, рукавами не достигающую и локтей. Основание крыльев порядком затекло, чему невозможно радоваться, приходится с небольшим нажимом и усилием воли расставить крылья в стороны и спрыгнуть с кровати. Люцифера заметить не должны — резво я открываю створки окна и выглядываю наружу.
— Доброе утро, Непризнанная, — на сарказм внимания не обращаю, лишь кривлюсь и скоро перелезаю через раму. — Как спалось?
— Восхитительно, пока тебя не увидела, — спрыгиваю на траву. — Куда собрался меня тащить?
Оставляет услышанное без ответа, насильно всучивает в руки неизвестного происхождения питьё и выжидает, пока я, по всей видимости, послушно проглочу эту дрянь или, того хуже, самую настоящую отраву. Зрительный контакт между нами длится бесконечно долго, повисает угнетающая тишина, и его красноречивый взгляд разгоревшихся во тьме алым пламенем глаз предельно ясно выражает приказ — мне не следует противиться. Более того, чопорно закатывать рукава, которых, по сути, нет, и выкидывать стеклянную колбу в ближайшую урну. Угрюмо повинуюсь, на что Люцифер изумляется — ожидал долгий спор — поскольку знаю, что травить меня ему незачем, а если бы и хотел убить, то избавился бы по-иному, более безопасным способом.
Запрокидываю голову назад и залпом пью бледновато-желтоватую жидкость, что на вкус сладка, как сироп, но и вполовину не приятна так, как кленовый. Невидимые игры вен на его смуглой коже разительно отличаются от моей — фарфоровой — он полон корысти, и я отправляю ему осуждающий взгляд.
— Расслабься, Уокер, это не яд, — обоснуй. Складка на лбу выражает едкую пытливость — Верховный Демон точно чего-то выжидает, подозрительно долго всматривается в глаза, силясь уловить в них переменчивость, и медленно, но верно позволяет озорным огонькам плясать в очах. Достаточно одного мгновения, чтобы понять — передо мной истинный Демон. Чёрные, как смоль, волосы, взъерошенные в беспорядке; бордовые величественные крылья. И невообразимые глаза: тёмно-алые, но не как кровь, а как горящий огонь адского пламени. Люцифер одет подобающе Высшему, на нём всё та же иссиня-чёрная рубашка с двумя верхними расстёгнутыми пуговицами, с закатанными до локтей рукавами, что оголяют сильные руки и татуировки; брюки в тон верхней одежды и, на удивление, новый ремешок — с металлической пряжкой в форме небольшой мордочки льва. Прикусываю внутреннюю сторону щёк, дабы подавить идиотскую улыбку — беглый осмотр его частей тела окунают в сладкую негу памяти. Тёплыми, покалывающими искрами проходит по низу живота воспоминание той ночи: затёкшие мышцы рук, обжигающие шею, подобно горячему пару, дыхание, влажные поцелуи, холодные капли пота, очерчивающие выступающие позвонки и следы укусов на плечах. Вздрагиваю, осознавая, как долго парю с призраками прошлого — преемник Адского престола замечает смятение на моём лице, хмурится, но не расспрашивает. В то же время чувствую, как постепенно мои безмолвно повисшие в воздухе крылья шевелятся под порывом воздуха, окрашиваются в тёмный цвет — чёрный, едва ли сероватого оттенка. Меняется абсолютно всё: персиковый лак на тёмно-фиолетовый, белокурые прядки на единичные — чёрные; даже блузка окрашивается в тон рубашке Люцифера, а следующая за ней юбка сливается во тьме. Я расшириваю глаза, с минуту раздумывая над скорыми изменениями, и к разуму начинает проступать паника.
— В то место Ангелов не пускают, — губы Люцифера сыпят объяснения, и всякие тревожные мысли в одночасье улетучиваются. — Впрочем, в любом обличье ты... обычная.
— Слабый комплимент, — широкая улыбка ненароком расползается на наших лицах, как бы информируя об успешности насмешки. Давлю смех: — Быть Непризнанной мне нравилось больше.
Он выдвигается вперёд.
— Почему же?.. Неопределённость приносит большее спокойствие?
Его внезапно проявившееся любопытство обескураживает. Мгновенное становление из сторонницы Тьмы в Ангелы нисколько не нервирует, вскользь я заламываю от нервов пальцы, измеряя полянку размеренными шагами, размышляю над ответом. Не хочется ему врать, ставлю себе задачу быть честной до последнего.
— Думаю, причина в том, что тогда я не была связана принципами одной стороны, и меня не сковывало нарушение заповедей и прочих несметных правил. Однако сейчас, после просвещения... — ускоряю шаг, дабы догнать его, — любая ошибка с моей стороны грозится исключением за непослушание. Ты же, Люцифер, подливаешь масла в огонь, когда заявляешь на всю школу о моей проституции.
— Я не называл тебя шлюхой.
— Ты это имел в виду.
— Подобное если и говорил, то только когда узнал, что ты целовалась с моим лучшим другом, Уокер, — Люцифер резко останавливается, поворачивается ко мне лицом — мрачный, уже порядком недовольный. — Не понимаю, как ты ещё не вырубилась, снотворное уже должно подействовать.
Возмущённое «что» или «в каком смысле» вырваться не успевает, я спотыкаюсь о кочку дерева — в моём репертуаре — и навзничь падаю вниз. Сама грация-мисс-Уокер хватается за ушибленное место в районе бедра, затем за голову, вдруг атаковавшую мигренью. Не вижу, как Денница недовольно бурчит под нос проклятия в мою сторону, силюсь поэтапно возобновить произошедшее, стараюсь, но, как обычно, любые попытки тщетны. Мир приостанавливает своё движение, и абсолютно всё погружается во мрак.