Стынет кровь при виде его взгляда

Никто и ничто не может взбудоражить до кончиков пальцев, как до раздирающей сердце истерики спокойный отпрыск обычного учителя Светлых Искусств. Никто, кроме него самого, не доводит меня до столь нелепого состояния: когда расширяются крылышки ноздрей в порыве безудержной ярости, губы сжимаются в одну тонкую нить, а подбородок чуть приподнимается в самую ввысь. Когда внутренне сердце отбивает удары быстрее обычного, и вырабатывается всё тот же адреналин, от испытанного гнева трясёт, а эмоции застилают разум.

Никто не способен распалить нервы так, как может очередной бессмертный в ряду сторонников светлой стороны.

Я беру его за воротник идеально выглаженной рубашки белого цвета, продолжая прижиматься к стенке под натиском парня, и с той же отточенностью надавливаю на сонную артерию. Тем самым застаю врасплох: Дино сгибается пополам, а я, пользуясь заминкой, валю на истрескавшийся пол сырой темницы, целиком и полностью охваченный неудержимым гневом — отпрыск Фенцио чудным образом посмел без чьего-либо спросу заявиться в камеру и устроить разборки, в центре которых возвышалась фигура бывшей и бесполезной Непризнанной. Он был зол, что выражалось в его полной голубизне, в то время как я лишь внутренне ликовал, зная истину: она его не любит. Отчаянно Дино томил себя надеждой, — мол, произошедшее, как выяснилось, лишь насилие с моей стороны, домогательство до бедной сиротки, до той, кто верна своему покровителю, своему молодому человеку, и ни за что на свете бы никого из них не предала. Один я обнаружил, видно, весьма очевидное — Уокер вовсе не Ангел.

Она — копия своей матери. Двойник поистине добившейся славы Серафимы, возможный претендент наиболее приближённой к Шепфа и, быть может, даже что-то большее, нежели обычная дочь старшей Уокер. Как бы противно ни было это принимать, Новопризнанная в самом деле чего-то стоила в этом мире, была единственной, кто пытался увидеть во мне не только свет, не только давно засевшее в глубинах сознания эго, но и что-то менее примитивное, нечто, затаившееся лишь внутреннее, скрывшись ото всех.

Потасовка набирает обороты: малоизвестная зубрила-Лилу, недалеко ушедшая от знаменитой Уокер, вскрикивает в порыве нагрянувшего страха, когда, задыхаясь от нехватки воздуха после пробежки, облокачивается на металлические поручни сей невзрачной темницы. Дино между тем, в миг охваченный напряжением, лишь недовольно хмурится, не слишком удивлённый происходящим, а сам я готов сжечь дотла каждого, кто вмешается в перепалку, вызванную, прежде всего, несправедливым и унизительным обвинением в мою же сторону.

— Отпусти его!.. — никому ненужный Ангел кричит, и вопль этот я старательно игнорирую.

Лишь сильнее сжимаю в натиске шею белокрылого, до покраснения впиваясь в кожу имеющимися ногтями, и кривлюсь от полной неприязни, что муровала всё тело целиком и полностью. Не замечаю никого вокруг себя, ни сорвавшуюся с места Новопризнанную, что уже мчалась в нашу сторону, ни пронзительный взор белокрылого, в отражении которого красовался мой — надменный — ни малую долю всего того, что так безотказно творил.

Прямо здесь и прямо сейчас я был способен рассыпаться на кусочки, распластаться на земле и просто, в отчаянии, растеряв все силы, не разрывать ни за что на свете объятия прохладной почвы, с её оков, таких притягательных, словно бы убаюкивающих душу в надежде облагоразумиться. Был готов сдаться от безысходности и горечи от поражения; но вместе с тем во мне просто горело желание задушить каждого, кто встретится на пути.

Глаза в глаза — его умиротворённая голубизна, мои горящие злобой рубины. Ни всхлипы глупой Лилу, ни руки стражи не способны были рассеять энергию Ангела, что вела борьбу с моей, тягучей и мрачной. Невероятно странно и одновременно шокирующе: разнесённый по всему помещению аромат морского бриза вперемешку с металлическим привкусом крови, жаждущей возмездия, воссоздавала чёткую и ясную картину нашей с белокрылым ненависти. Подкрепляла эта самая неприязнь весьма очевидное — я просто терпеть не могу сторонников светлой стороны, в особенности приспешников Шепфа — Уокер, Дино из их разряда.

Тщательно скрытая от глаз чужих обида разрасталась в глубине души, и в полной мере чувствовать, вкушать её просто-напросто приходилось. Ненависть волнами билась о грани души, и с каждым разом сила хватки на шее сына Фенцио нарастала, пока желание всё-таки задушить его убивало меня самого. Казалось бы, остановить мой спешный порыв невозможно никем и ничем. Не существует на свете ни единой твари, в способностях которой крылась бы возможность изменить меня и мои сегодняшние намерения. Факт, казалось бы, не подвергнутый сомнениям — правда, было так ровно до тех пор, пока уверенность не пошатнул вторгшийся в темницу ураган страсти в виде Виктории Уокер.

Сегодня она блистала ещё ярче.

Подтверждению тому служил её внешний облик, слегка размытый в сознании и вряд ли идеальный, без изъянов: в последнее время преемница Серафимы реже стала небрежным движением заправлять белокурые прядки волос за ухо и смущённо улыбаться, когда очередной хахаль в облике неудачника Дино или Энди отвешивал ей лестный комплимент. Перестала, подобно яркому лучику света, врываться в аудиторию, озарившись улыбкой, перестала, точно настоящий Ангелок, дарить каждому своё безграничное милосердие и доброту. Больше Уокер не поражала новым одеянием, не ослепляла синевой своих очей, не сыпалась золотыми искрами и не блестела под падшим бликом солнца, компонуя в себе все золотого тона. Она делала всё это втройне лучше, заметнее.

— Отпусти его, Люцифер, — в словах её звучит крайне затаённое раздражение, проявлять себя в полной мере которое могло лишь изредка. Феноменально: она пришла и в миг усилила разгоряченный в жилах гнев, таким образом привлекая постоянно всплывающие картинки будущей гибели Дино, навеянные шальной фантазии. Одно её присутствие и факт, кой крыл в себе истину — девушка здесь в попытке спасти сына Феницо — убивал меня.

— Прошу, Люцифер, — всхлип её ангельской соседки нисколько не волнует — только Новопризнанная, что выпустила руки вперёд и медленными шажками приближалась к нам двоим.

Ещё секунда в таком положении — я, прижимающий Дино к сырой земле и сдавливающий его изящную шейку, скрутить которую жаждал уже давно, — и мужчина перестанет отчаянно вдыхать кислород в попытке выжить. Все присутствующие здесь прекрасно знают о возможных последних секундах их любимчика, та же Уокер и тот же прибежавший на помощь Феникс. Переубеждать второй меня не стал, лишь в ожидании расположился рядом с уже сидящей на коленях Лилу и кивал в знак одобрения — мол, убивай, он ничего не стоит.

Одна бывшая Непризнанная умоляет не делать того, что я так бездумно творю сейчас. Быть может, просто дорожа жизнью подыхающего Ангела, что уже пинал и пытался выбраться из моей сноровки, опозоренный напрочь, а может просто чтобы не видеть мои испачканные кровью руки в живую.

— Отпусти его, — зажмуриваю веки — нет, меня не переубедить смертной. Не для того я был рожден на свет, чтобы в конечном счёте подчиняться земной, и хоть в словах её был двоякий смысл, а считанные секунды оставались до полного покоя Дино, всё же, неведомые силы останавливали на половине пройденного пути.

Плюс вечной жизни в том, что вместе с бессмертием ты получаешь обостренные органы чувств. Интуиция, как бы многие не отрицали её существование, у Демонов обостряется особенно сильно. Я мог улыбнуться, никак не отреагировать на её присутствие и сделать вид, что затянувшаяся пауза просто мимолетная неловкость, но вместе с тем я этого не хотел. Всё, чего поистине желал — так это скрутить шею зазнавшемуся Ангелу и выбраться из темницы, внутренне чувствуя, как сердце Уокер перестаёт пролегать путь к взаимной симпатии.

Было ясно, что другого шанса расплатиться с Дино может не представиться, и, принимая эту думу, я бы уже давно воплотил задуманное в реальность прямо здесь, сейчас, перед всеми. Я бы сотворил столько всего, что даётся мне в жизни, высказал бы абсолютно всё, что пришло на ум, если бы не она и её вымораживающее присутствие. Посланница Шепфа — вот, кто мой враг, вот причина всех бедствий и нарушитель врождённого двигателя всех злосчастных чёрт характера.

Обычная Новопризнанная, чёртов Ангел.

— Отпусти его, Люцифер, прошу, — мелодичный голос девушки проникает под покров кожи, забирается глубоко в кровь и звучит прямо от туда мягко и вкрадчиво, нарочито быстро усиливая своё влияние. На глазах её блестят слёзы, васильки не разрывают зрительный контакт на расстоянии нескольких метров, а мне просто тошно принимать то, что она действительно волнуется за белокрылого. Казалось: негодование лишь усилилось, будоража кровь, плавно растекавшуюся по жилам и разносящую тепло. Казалось, всё, это пик, это конец, и не смогла она разубедить меня. Казалось, но не было на самом деле — что-то поколебило меня. Вероятно, то самое: — Ради меня. Оставь его в покое.

Просьба, вполне выполнимая слетела с её уст — девушка поджала губы, медленно свела лопатки вместе и величественно расправила кремового цвета крылья. Видно, уже смирилась или готовилась оттаскивать меня от Ангела, чего уже через несколько секунд не требовалось: я нахмурил нос в борьбе с противоречивыми чувствами, но повиновался. В самом деле был переубеждён лишь Уокер, и до конца не понимал, отчего столь крепкое воздействие её фраз волнует меня.

* * *

Ты шагаешь по двору школы и совсем не веришь, что окружает тебя привычная глазу природа Небес, вместо проклятых стен камер, запаха сырости и чего-то ещё более мерзкого — всё въелось в ледяной бетон. Шагаешь, погруженный в раздумья, и задашься вопросом: каковы дальнейшие действия? Как впредь реагировать на происходящее, когда от уголков ранее неизвестного места веет лёгкой прохладой, когда звучит мелодичный смех большой компании, совсем неподалеку воркуют влюбленные, обсуждая весёлые моменты прошлого, а тебе до безумия хочется просто побыть в одиночестве, подумать о произошедшем дерьме и вынести хоть какие-то вердикты. Ответы не вертятся вокруг тебя, они тщательно скрываются от чужих глаз и просят их найти.

С учётом всех обстоятельств, в данный момент перетерпеть я смог бы лишь Феникса, ведь, что вероятнее всего, друг скрасил бы наше совместное времяпровождение парочкой едких фраз, досконально описывающих моё состояние. Вот только найти его непосильная для меня задача — главный оболтус демонического общества может находится где угодно и с кем, совершенно с любой вереницей напыщенных девиц и не только, — а портить вечер ему в планы мои пока не входило.

Царила ночь — лучшее время для прогулки. На горизонте, меж кроны деревьев и башен школы, плавно вырисовывалась красавица Луна. Холодная и отстранённая, вечно одинокая, она странствовала по небосводу, имея в напарниках лишь мглу таинственной ночи, что всегда предшествовала её приходу. Величественно серебряный диск созерцал никчемных детей, не понимая наших проблем и интриг, считая абсолютно всё мелочным — впрочем, как и мы считаем проблемы смертных ничтожными.

Совершенно просто, по обыкновению стоя посреди учебных корпусов, мне до полного безумства хотелось сесть на ровно подстриженный газон, что в тусклом свете отливал всеми оттенками зелёного, и отдохнуть, отвлечься от суеты, в последнее время ставшей моим спутником по жизни. Отсутствовало желание обращать внимание на кого-либо, зная лишь то, что приведёт это к очередному скандалу, к прежнему наслаждению, которое я, увы, не получу.

— Люцифер, — до боли знакомый голос сестры звучит практически над самым ухом, а насмешливые нотки в голосе отзеркаливали мои.

Не оборачиваюсь, надеясь, что мне лишь послышалось. Но вместо желаемого, Луреза огибает приостановившуюся в двух шагах от неё фигуру и становится ровно напротив, продолжая прожигать этим надменным взглядом во мне полноценную дыру. Терпеть подобное от неё я был не готов даже в совершенно не трезвом состоянии. Будь она мне хоть трижды кровной сестрой, я всё равно скрещу руки на груди и едко усмехнусь, принимая вызов и отвечая девушке не менее испепеляющим взглядом.

— Давай ты свалишь, а я сделаю вид, что у меня случились слуховые галлюцинации? — колко уточняю, мысленно обращаясь к здравому рассудку сестры, дабы тот подал хоть какие-то признаки жизни.

Однако же вместо того, чтобы сделать мне одолжение хотя бы один раз за всё время нашего знакомства, она лучезарно улыбается и наигранно-ласково отвечает:

— Люцифер, отсоси. Ты думал, что сможешь так просто избавиться от меня?

Рука принцессы Ада, облачённой в очередной кожаный наряд, ложится на плечо, имитируя что-то наподобие объятий, а поведение её начинает понемногу раздражать. Пропадала невесть где, ни единой вести от неё не было, и вот, когда я наконец-то свыкаюсь с мыслью, что Луреза просто решила исчезнуть из моей жизни — дьяволица является на одно из самых дерьмовых событий, произошедшее за последнее время, как миленькая.

Желание кинуть сестру куда-нибудь в кусты и покинуть это место росло постепенно и крепло в силе, в особенности в тот момент, как Луреза положила голову мне на плечо.

— Ты всё ещё здесь? — наконец не выдерживаю, выбираясь из её объятий.

Мимо нас проходит левый Ангел, напевая незатейливую мелодию, и как по сигналу, зову судьбы, в голове по неизвестной причине всплывает образ Уокер, что растерянно стояла в зале суда, стараясь абстрагироваться от происходящего. Одно её каменное лицо с горящими в страхе из-за неизвестности глазами явно после всего испытанного будут ещё долго преследовать меня.

Я качаю головой в надежде отогнать навязчивые мысли, и с пухлых губ Лурезы соскальзывает усмешка — она поправляет откровенную кофту, что для фантазии не оставляла простора, и пробегается по моему всё тому же образу проницательным взглядом. В бордовом зареве её демонических очей в точности таких же, как в моих собственных, мелькает огонек азарта и лёгкая дымка подобия страха. Но чего бояться сестре, стоя рядом со мной, я не понимал и понимать вряд ли пытался — ровно такие же дела обстояли с довольно волнительным вопросом: что же такого могло произойти за тот небольшой отрезок времени, который она провела в стенах школы, а не взаперти, в отличии от меня?

Долго гадать не пришлось, ибо ироничная и пронзительная интонация, растягивая гласные, даёт мне уклончивый ответ.

— Ох, братец, какой же ты дурак, — шумный вдох информирует о глупости всей ситуации. — Только из-за того, что мы с тобой родственники, как бы прискорбно это ни было, я сделаю одолжение и закрою глаза на твоё дерьмовое настроение, — дьяволица надула губки, словно размышляя, продолжать разговор или нет, и в скором времени выбрала всё-таки первое: — Есть одно дело, Люци, оно тебе точно понравится.

— Мисс Великодушие, какая честь! — ехидно отчеканил ей тем же тоном. — Говори, что нужно, и проваливай с глаз моих.

Двуликая сестра оценивает мельком свои миниатюрные ноготки с интересным узором и задумчиво начинает изучать их. Несомненно, зная, что это лучше всего играет на моих нервах — глупое, ничем не подкрепленное молчание. Она резко запрокидывает голову вверх, так, чтобы наши взгляды пересеклись, и произносит вкрадчивым тоном:

— Мне ничего, а вот твоей убогой кое-что нужно.

— Плохо верится, что Уокер послала тебя ко мне за помощью.

Бывшая Непризнанная никогда не обратится за помощью к Демонам, скорее перегрызет себе горло, нежели будет обязана представителям тёмной стороны. Однако же чувство того, что сестра не врёт и говорит правду, напрягало меня. Да и все мышцы стойко держали волнение, как если бы готовились к финальному прыжку в самую бездну.

— Нет, — коротко и ясно. — Просто я увидела, как ангелочек твой стоит у обрыва. Выглядит довольно серьёзно настроенной, расположив свою попку у самого края, — обыденно, точно ведая не о судьбе бессмертного, а о погоде, Луреза отмечала, какой ноготок всё-таки стоит отполировать.

Миг, и мне кажется, что мир вокруг застыл в ожидании скорого порыва. Миг, и сильный ветер прекращает легким потоком охлаждать тело, деревья застывают в форме замысловатых изваяний, а любые звуки больше не имеют и намёка на своё существование. Остаётся лишь размытая картинка перед глазами.

Дыхание спёрло в зобу, а одним мощным ударом из легких выбили весь оставшийся кислород. Услышанное просто-напросто не укладывается в моей голове.

Уокер не может покончить с жизнью, ей того не позволит её же ангельская сущность.

Формируется вопрос: много ли раз эта самая сущность давала о себе знать? Чаще всего девушка поступает так, как ей вздумается, не опираясь ни на законы светлых и темных, ни на что-либо ещё. Она лишь прислушивается к собственным ощущениям и желаниям, существует лишь для себя, живёт по своим правилам и не обязана подчиняться тому, что ей не симпатизирует. Уокер — особа по своей натуре непредсказуемая, в её способности сполна умещается эта самая прихоть, исполнить которую она если захочет, то претворит в жизнь. И, учитывая это, своё место не может найти ещё одно будоражащее: что ей мешает прямо сейчас, без раздумий, распрощаться с жизнью?

От преемницы Серафимы отвернулась вся школа — она изгой, каким была при жизни на Земле. Она — боксёрская груша, Рай для потех, предмет насмешек и просто ничтожество, что кануло в омут депрессии, пока я того не знал. Ни Дино, ни кто-либо ещё больше не станет и слово в её сторону хорошее выдать после всего произошедшего, после того позора, что она испытала, после разочарования Шепфы и после того самого скверного случая, как сам возлюбленный, сущий Ангел, отверг её.

Как я сам обошёлся с ней так, как обходились другие.

Викторию не остановит больше ничего на половине пройденного пути, она выдохлась и вряд ли хоть ещё раз захочет вдохнуть всей диафрагмой столь желанный воздух. В ней ровно также, как и во мне, умерло что-то необъятное, что-то невесомое.

Полноценная частичка души.

Мозг упрямо игнорирует все вышеупомянутые факты и суровую реальность, выбирая сладкую ложь, вместо горькой и ужасающей правды. Я понимаю: стоять на месте и ничего не предпринимать — самый худший вариант из всех возможных.

— Что же ты сама не вмешалась? — главный вопрос, кой возник в помутневшем сознании, сорвался с уст.

Луреза беспечно пожала плечами, как если бы всё сказанное перевела в пустословие, и приподнялась на носочки в стремлении подать голос и быть услышанной кем-то помимо всех прочих:

— А потом быть виновной в её смерти? — даёт грозное оружие против себя, когда не старается подавить моё гневное сопение. Девушка просто бросается в атаку, некогда уязвленная обращённым в свою сторону заявлением, не собираясь отступать. — Нет уж, увольте. Да и к тому же, она твоя подружка, не моя.

Создаёт почву для размышлений, сеет грузную мысль и семя раздора, тем самым воссоздавая на свет росток раньше, чем ты мог бы себе представить, и перед тем, как скрыться в сумраке ночи, всего на долю секунду останавливается, как только отходит на несколько шагов от меня самого.

— Непризнанная на Северном обрыве. Лучше поторопись, Люцифер, пока не стало слишком поздно.

Отныне и навсегда я больше ни за что на свете не обратил бы абсолютно никакого внимания на Лурезу и её странное поведение. В момент полного разрыва на две части решился расправить крылья во всю длину и одним взмахом взлететь в небо — тотчас ледяной поток шквалистого ветра ударил прямо в лицо, обжигая его, точно кипяток, и единственное, что радует меня в сложившейся ситуации, так это находящийся совсем рядом Северный обрыв — лишь несколько километров леса отделяли небольшой клочок каменистой земли от территории школы.

В противовес прохладой погоде, внутри меня разливается лава, что сжигала сердце — сколько бы я не пытался отрицать, сколько бы не искал должного объяснения... Факт остается фактом — Уокер, эта невыносимая дура, что способна лишь станцевать на моих нервах, стала родной, а смерть её впредь мне не желанна.

Миллионы вопросов, ищущие пристанище ответы и одолевающие меня сомнения приостанавливали работу мозга. В голове, точно заевшая пластинка, крутилась одна-единственная мысль, всё не дающая покоя: я не мог потерять её.

Просто не мог.

Мими исчезла из моей жизни, исчезла из виду и больше не появлялась в коридорах учебного заведения. Она покинула каждый уголок несущественной детали, но не уголок моей памяти — эта маленькая клоунесса, как я любил её называть, когда та злила меня, поддерживала и приносила яркое разнообразие жалкому существованию. Дочь Мамона являлась самым верным соратником до самой смерти, принятие гибели которой до сих пор даётся мне тяжело. Терять ещё и Вики, которая, подобно смерчу, урагану страсти ворвалась в мой внутренний мир, я не могу и не стану.

Лес подо мной постепенно редел, а макушки деревьев всё реже попадались на глаза. В ту тревогу, что бушевала внутри меня, зарылись все до последнего органы, даже сердце болезненно сжалось: я не жаждал узреть её у обрыва с горящим желанием умереть в одночасье. Пустынная поляна была уже рядом, — оставалось лишь приземлиться на Землю, продолжая ошибочно предполагать, что всё это — идеально спланированная шутка от Лурезы, а призрачная надежда на благоразумие Новопризнанной будет лишней.

Ноги ступили на каменистую почву, и я в ту же секунду заметил светлую фигуру, что выделялась на мрачном ночном фоне. Одинокий силуэт Уокер стоял в сумрачной красоте: мягкие волны белокурых волос переливались в свете полной Луны, притягательные алмазы пронизывали до кончиков волос, а сама девушка словно сошла со страниц старинных сказок, в строчках которых главные герои необычайной красоты сражались с неведомыми врагами, побеждая во имя любви и нерушимой дружбы. Она вся — непорочная, ангельская муза, такая невинная, вряд ли способная сделать кому-то больно — созерцала в кромешной темноте и наслаждалась остатками уходящей ночи. В последний раз, как ей казалось, Ангел глядела на полог звёзд и спутника Земли, смакуя каждое дающееся мгновение жизни.

И стоило мне только совсем немного подойти чуть ближе, как Вики полностью предстала передо мной, в конечном счёте не оставляя никакую манящую гладь пропасти без пристального внимания голубого океана девичьих очей. Увиденное прямо-таки вынудило затаить дыхание, оставив легкие без работы, а челюсти усиленно сжаться от напряжения: некогда нежная кожа потеряла здоровый тон, превратившись в белоснежный фарфор, что с холодностью мог соперничать со льдом, пронзительные глаза опухли из-за пролитых в душевных страданиях слёз, а губы тёмно-красным пятном выделялись на общем фоне благодаря маленьким капелькам застывшей крови, возникшей во время того, как безобидная сторонница светлой стороны в задумчивости кусала их, силясь понять какую-то очередную загадку. Луреза не обманула — несмотря на плачевное внешное состояние, внутри неё бушевала решительность по отношению к принятым решениям. Вики Уокер готова прекратить своё существование здесь и сейчас, была готова прервать второй шанс, что великодушно был ей дарован самим Шепфа.

Словно райский цветок, кой безжалостно сорвали и, насладившись дурманящим запахом, выкинули, она приковала к себе взгляд моих пылающих огнём зениц. Уста Вики с россыпью кровавого бисера недовольно скривились, откровенно выражая негодование и недовольство по поводу моего присутствия рядом с ней в именно эту злополучную, роковую ночь. Подавленный и сломленный вид девушки так и кричал вслед: «Уйди, я хочу побыстрее с этим покончить».

Но на деле вымаливает лишь краткое:

— Привет, — хриплое, уже давно не присущее ей с полной уверенностью приветствие взлетает в воздух и на лёгком ветерке доходит до моих ушей. Посланница Шепфы явно не та, что была раньше, не та, кого я видел в тот вечер убивающего желания заполучить всю её, нет. Передо мной совершенно другая Уокер — отчаянная, лишившаяся надежды. Она продолжает неотрывно смотреть на бездну, что холодной чернотой расстелилась у девичьих ног.

В данный час я попросту не мог поверить в тот неоспоримый факт, что сейчас передо мной стоит та, кто обычно на колкое слово говорит три в ответ, та, кто безжалостно вторглась в мою жизнь, перевернув её верх тормашками, ибо нет ни крохотной частички той младшей Уокер, которую я знаю, к которой привык. Нет той сильной девушки, идущей к цели, не страшась препятствий — её сломали, как сухой стручок, и выбросили, позабыв, что даже у мельчайшего организма есть чувства.

Когда-то на месте Вики был я сам — одноклеточный малыш без матери, но с тираном-отцом. И некому было меня спасать, объяснить то, какую оплошность я могу сотворить, когда у неё есть: я стану для девушки голосом разума, совестью. И пускай по венам моим течёт демоническая кровь, кровь повелителя Ада, в данной ситуации мне просто нужно быть тем, у кого осталась хоть капля сострадания.

— Что ты здесь забыла? Время видела? — холод и безразличие звучали в голосе, пока внутри — шквал чувств. Тревога первостепенно проникала под рёбра и пробиралась прямиком к моему отчаянно бьющемуся сердцу, что своими обжигающими ветвями, некими щупальцами обвивала грудную клетку, сжимая её до костей, жалобно хрустевших под сильным натиском беспокойства.

— Решила отдохнуть от всего происходящего, — мокрые дорожки от солоноватой воды на бледных щеках Ангела осветило небесное ночное светило, огромным серебряным диском следящее за происходящим на скрытом от посторонних глаз участке земли. — А ты что здесь делаешь?.. — голос пропитан недовольством. Девушка даже не старалась его скрыть, открыто выражала нежелание видеть меня прямо здесь и прямо сейчас, в сей миг тоски и уныния.

Прохладный поток ветра столкнулся с напряженными мышцами спины, вызывая толпу мурашек по коже. Во мне всё на мгновение приостановилось — от дыхания до контроля, и пускай она — невыносимая дура и эгоистка, доводить до самоубийства Вики нет совершенно никакого желания. Ей сполна хватило мерзкой и убогой земной жизни, чтобы теперь наслаждаться желанием расстаться и с этой.

— Решил прогуляться перед сном, — я боюсь. Сложно признаться самому себе, но я действительно боюсь сказать что-то такое, возможно (не дай Шепфа) приводящее к необратимым последствиям, а если быть точнее, то к мертвому телу Вики, которое будет лежать на сырой от утренней росы земле в грёбанном ущелье.

Страх этот пробуждался во мне не от того, что в гибели девушки обвинят именно меня, как единственного свидетеля трагедии, а от того, что терять стоявшую рядом бывшую Непризнанную совсем не хотелось. Невыносимая, но наивная — она стала частью моей жизни, той, кто вносил яркие краски, не позволял заскучать и подкидывал очередную тайну или проблему.

— Я хочу побыть в одиночестве, Люцифер, — мелодичный и певучий голосок дрогнул на грани истерики. По-видимому, так и есть. Полные губы, вкус которых дурманил и отключал все кнопки для самоконтроля, напоминали одну тонкую, слегка дрожащую линию, пока изящные пальчики, сжимающие края юбки сарафана, сминали их с только ей известным намерением.

В далеке провыл неизвестный зверь в попытке отправить свою песнь о бытие всем, кто находился в радиусе диапазона, — и лишь это стало нарушением мёртвой тишины.

— Ещё чего удумала, Уокер. Даже не мечтай об этом, — два маленьких шага по каменистой почве навстречу к девушке, и я главный козёл в её жизни. Скорее всего преемница Серафимы предпочла не замечать этого, всё таким же стеклянным взглядом глядя в безмолвную тьму пропасти, как если бы мысленно задавала всему миру вопросы, ответы на которые для себя уже отыскала.

В насыщено-голубом заливе глаз промелькнула душераздирающая печаль: она птицей села на плечо Вики и тянула её вниз, ко дну обрыва. Сумеречное существо, кое впредь ассоциировалось с самой Новопризнанной, стали предвестником чего-то до жути нехорошего, и мне это не могло нравится.

Раньше, когда я ещё был совсем ребенком, матушка постоянно твердила, что все мои действия должны быть как следует обдуманными, и принимались холодным разумом, а не пылающим сердцем. Однако же с возрастом пришлось позабыть о наставлениях правительницы Ада — меня начали готовить к трону, детству же был положен конец. Ужасные дни в памяти обозначены исключительно чёрным цветом без единого просвета, но даже тогда я не спрыгнул с обрыва и не выпил яду, хоть ужасно желал покончить со всем происходящим, облегчив собственные страдания раз и навсегда — ведь рано или поздно чёрный заменяется более светлыми тонами.

— Знаешь, Люцифер, а ведь это страшно, — слёзы вновь сорвались с пышных ресниц и по нежной коже устремились к острому подбородку. — Я стою на краю и понимаю, что один шаг отделяет меня от желанного спасительного умиротворения. Сделать его страшно, хоть и ужасно хочется. Понимаешь, очень хочется, — Вики уже не говорила — она шептала, старалась сдерживать рвущиеся на свободу рыдания, пока я молчал, делал ещё один маленький, едва уловимый шаг. Ветер усиливался, точно вестник смерти, он шептал о грядущем, а по коже пробегал легкий холодок, словно некто почивший дотронулся до шеи: умиротворение исходило отовсюду.

— Понимаю, Вики, я тебя, как никто другой, понимаю, — в самом деле говорил сущую правду, без всякой лжи — кому, как не мне, знать, каково это: когда ты сгораешь в плену собственных чувств от недостатка любви, когда пытаешься прекратить происходящий вокруг хаос, избавляя самого себя от обязанностей и от того, чего от меня все так безотказно ждут. Правда, в отличии от Вики, мне хватило воли сдержать свою жажду на пути к собственной смерти — она же была готова прыгнуть в пропасть и навсегда раствориться в пустоте, забыв обо всех, кому нужна её поддержка и любовь. Неизвестным для меня было лишь то, что именно подтолкнуло Уокер к такому поступку, но знал точно: я не допущу того, чтобы, не расправив свои белоснежные крылья, посланница Шепфа отправилась во владения мрака, облаков и свободы.

— Блядь, Вики, не стоит этого делать, — отчетливо картинка её неминуемого падения формировалась пред глазами и провоцировала дальнейшее раздражение. — Пойдём в школу, — уже всё равно на статусы, былое безразличие, маску холода и подобную чушь — главным было образумить Непризнанную, не позволить совершить ей роковую ошибку.

Она истерично качала головой в разные стороны, активно выражая своё нежелание покидать это место, в то время как тонкие девичьи пальцы зарывались в копну светлых волос, с силой сжимая шевелюру. Горело жгучее и нестерпимое желание во мне подбежать, закинуть Уокер на плечо и отправить в школу, дабы там, в тепле и уюте, привести её в нормальное психическое состояние и наконец вправить мозги, которых осталось, судя по всему, крайне мало.

Но не в моих это было силах. Сделай я сейчас резкое движение, скажи хоть одно слово как-то не так, и Вики полетит вниз, позволив замуровать тело в объятиях воздуха.

— Тебе не понять — я не могу так больше. Он не позволит мне жить! — крик, полный боли и отчаяния, которого хватило бы на несколько десяток человек, оглушительно разрезал тишину.

Тяжелый вздох вырывался из моей груди, лёгкой дымкой пара растворившись в воздухе. Я был готов уже послать все принципы в Адский огонь гореть до скончания веков и умалять её не делать этого, но сдерживал себя из последних сил — произнёс лишь обещание о помощи. А для меня дать слово — значит на веки веков быть привязанным к кому-то, ровно до тех пор, пока не исполнится то, что было обещано.

— Я помогу. Вместе мы справимся, обещаю.

Она сделала шаг назад, и между нами вновь возникла эта ненавистная стена непонимания и отрицания. Уокер выражала полное отстранение, глядя на меня, в ту секунду как я, сжав челюсти вместе так, что болевой импульс прошел к вискам, направился к ней медленно и неспеша, стараясь не пугать девушку ещё больше. Сторонница светлой стороны смотрела на меня умоляюще, — и сердце моё сжималось от этой всей этой представшей зеницам картины.

Отступать я был не намерен, только не сегодня, только не сейчас.

— Нет, Люцифер, уже ничего не исправить.

— Не исправить смерть Мими и совершенные ошибки, — переубеждать явно не умел. — И хоть все мы виновны — я больше остальных. Прости меня. Просто прости, — мольба — всё, что читалось во взгляде. Её душила истерика, слова обрывались, превращались в шепот и кашель, а всё происходящее казалось нереальным.

Уокер, будучи словно в замедленной съемке, прикрыла полные горькой жидкости глаза и сделала шаг в сторону ненавистного обрыва. Спиной вниз, навстречу к облакам, что чёрными сгустками окружили остров у самого его основания, она окончательно разорвала связь с внешним миром, полностью отчаявшись, полностью лишившись сил, полетела в самый низ.

Дыхания на тот момент для меня не существовало. Не существовало ничего, кроме отупевшей Непризнанной.

Без всяких раздумий я бросился на помощь: к ней, к грёбанной Уокер, переубедить которую оказалось непосильной задачей. Разбегаясь, изо всех сил пытаясь как можно сильнее оттолкнуться от земли, прыгнул за ней в чёрную мглу ночи, до последнего не раскрывая крыльев, дабы быстрее добраться до бессмертной.

Вот она, в ничтожных сантиметрах от меня самого, падала в самый низ, стоило только протянуть руку, — это не помогло бы. В полной расслабленности губы её расплывались в обречённой улыбке, беззвучно шепча неразборчивый бред сумасшедшего, а голубые глаза, что обычно, как два бриллианта на солнце сверкали, сейчас, переполненные солёной влагой, смотрели в мои с неким сожалением, ни на минуту не отвлекаясь ни на что-то другое.

Всегда возникал вопрос: каково это, быть слабым, жалким? Каково это чувство на вкус — острое с перчинкой или же, напротив, вязкое, приторное? Сладкое, точно мёд, свежее, подобно мяте? Каково это, чувствовать себя беспомощным?

Данный момент чётко и ясно ответил на поставленный вопрос: хуже может быть только смерть. В полной мере я чувствовал этот привкус отравы на кончике языка, когда не мог до неё дотянуться, когда не мог схватить и уберечь от злобного мира, когда хотел просто наорать на всю Вселенную, — якобы, подобного быть не может — Вики не должна умереть. Само понимание того, что я не успевал её спасти, что я не смог бы уберечь ту, что начала видеть во мне настоящую личность, раскаленной лавой растеклось по венам вместе с застывшей от страха кровью. Единственным выходом из столь нелепой ситуации служило рискованное решение потерять драгоценные секунды, расправить крылья и постараться рывком добраться до обречённой на страдания и смерть девушки: я сделал это, прося мироздание лишь о том, чтобы решение моё не стало фатальным.

Один сильный взмах — и, нырнув в пучину облаков и обжигающего холодом ветра, вновь лечу вниз мимо птиц, сверкающих в небосводе ярких звезд, следя за Вики: умиротворение на её бледном личике безжалостно резануло по сердцу, превращая его в прах, смешивая тот с болью и отчаяньем. Она уже не видела меня, готовилась к финальному приземлению, собираясь с мыслями, а, возможно, просто прощаясь со всеми теми, кто спокойным сном был околдован в своих мягких кроватях.

Взмах, и я не добиваюсь желаемого — нашей близости. Ещё одно движение крыльями, от ветра которые явно растеряли последние бордовые перья, и мне кажется, что мы всё больше отдаляемся друг от друга. Третья попытка с громогласным провалом прозвучала сиреной в моей голове, как бы намекая: всё конечно. Она мертва.

Лишь три метра отделяют хрупкое тело Непризнанной до неминуемого падения прямиком в Небытие.

Последний шанс, последняя попытка. Я чувствую, как кровь пульсирует под кожей, ощущаю внутренний порыв девушки противостоять искушению и продолжаю подавлять её волю кануть в бездну. Кривлюсь от тех усилий, что были приложены на пути к спасению Вики — сильной, независимой бывшей Непризнанной, по какой-то причине решившейся разорвать связь с внешним миром. Продолжаю старательно игнорировать жгучее жжение в районе лопаток, раздирая основание крыльев до крови, лишь бы дотянуться до неё, лишь бы предотвратить это неизбежное касание хрупкой спины до твёрдых, массивных камней. Я прошу, умоляю, пытаюсь достучаться до Небес в стремлении дать знать: просите от меня всё, что угодно, но остановите время, дайте уберечь Непризнанную от расплаты всех грехов в полной пустоте.

И удивление, меня слышат.

Взмах, — самый кончик пальца в ничтожных миллиметрах от руки земной. Взмах, — и это последнее преодоление преград. Я здесь, я с ней, и в моих возможностях резким движением, в двух метрах от земли перехватить талию Новопризнанной, выровнять полёт и с той же болью заставить прочный механизм крыльев не стонать от причиняемой боли.

Ветер рассекал любые встающие на пути препятствия, пока прядки волос её с белым отливом поддавались слабости и танцевали некой змейкой в объятиях поднявшейся резким торможением песка — небольшое озеро расстелилось совсем неподалёку. Вероятно, предпринявшей попытки убиться девушке понадобилось секунд десять, чтобы понять, каким образом и в какой момент она очутилась на расстоянии не менее двух метров до земли, всецело и, похоже, добровольно отдав своё туловище татуированным рукам принца Преисподней, что придерживал её за талию, предотвращая падение в самое ущелье Ада. В мыслях девушки явно проскакивало тем самым недовольным тоном: чуждо вверять свою жизнь тому, кого ненавидишь всем сердцем, Вики. И всё же, выбора, кроме как позволять мне дальше лететь со скоростью света, круто разворачиваясь в разные стороны, у неё не было. Приходится лишь послушно покоиться в цепких объятиях, отсчитывать каждую секунду, не в силах вновь раскрыть глаза и потупить взгляд. Подобно самолёту, прочные крылья следовали за нами послушно, так, что в голове любого неземного промелькнула бы неясная догадка и предположение о возможном тайном подходе к пернатыми друзьями.

Сладких привкус победы, отдающий ликованием, затронул кончик языка обоих, в то время как сама Вики, отчаянно бьющая маленькими кулачками по груди, словно в неведении, не могла понять, как дошла до такого состояния: впредь покоилось её тело в моей хватке в момент полёта, и не могло всё никак высвободиться. Впредь не готовится оно вдребезги разбиться о камни, имитируя сумеречную птицу, что поддалась эмоциям и проиграла.

Теперь посланница Шепфа в безопасности, а я могу с загоревшимся энтузиазмом опустить её тело на прохладную почву, наконец выговорившись.

— Я сказал нет, значит нет, Уокер, что в этом слове тебе, сука, не понятно? — обхватил её тонкое запястье стальной хваткой ладони и остался недовольным своим вдруг осипшим тоном. Та вначале никак реагирует — лишь жмурится от лунного блика, позволяя прижимать хрупкий стан, что стал родным, в удушающих объятьях. Лишь спустя время до неё доходит, что произошло: девушка попыталась вырваться, оглушительно крича о том, куда мне стоит идти, пока я лишь улыбался и ликовал нашему защищённому крыльями полету. Её горящие слёзы всё падают на черную рубашку, прожигают ткань, оставляют на ней мокрое пятно, пока дрожь не унимается в теле, а сердце бьётся об рёбра загонной птицей, как если бы птенец, у которого отобрали мать, взбушевался не на шутку. Она не плачет, скорее смеётся. Смеётся с чертового мира, срываясь на кашель, вспоминая всё произошедшее, поселившееся в отвратной душе. Она смеётся, понимая, что совсем скоро задохнётся, возможно, когда тревога подползет к горлу. Вездесущий Ангел продолжала хохотать, как если бы была одержима дьяволом — эти соленые капли убивали её, терзали, подобно когтям кошек, скребущим самое сердце.

Множество эмоций переплетались в душе, и невозможно было понять, где какая. Исключение теплилось лишь в одной: во мне перекликалась радость от того, что я всем нутром чувствовал тепло девичьего тела, пока хрупкие прозрачные капли от её слез падали на рубашку, растекаясь на ней небольшими пятнам, — мне всё равно. Сбившиеся дыхание девушки, живой девушки — самое главное для меня сейчас.

— Ненавижу, Уокер.

Истина — я ненавидел её за произошедшее, ненавидел за то, что она заставила меня пережить этот испытанный ужас, за то, что вызвала во мне одновременно такие недопустимые для Демона чувства — испуг и нежность. Я просто терпеть не могу бывшую Непризнанную за её пронзительные глаза, что должны смотреть только на меня и принадлежать только мне, за мягкие и чувствительные губы, что должны касаться только моих, должны шептать лишь моё имя.

Какая ситуация бы не произошла — я всегда буду хотеть того, чтобы она жила, радовалась каждому прожитому дню и была любимой, а над белокурой головой возвышалось чистое, ясное небо с сверкающим в золотой оправе солнцем.

Как бы не бесила сейчас — к слову, не долго преемница Серафимы вырывалась из объятий — желать ей остаётся только лучшего. В конце концов она, разумеется, сдалась, затихла, больше не предпринимала никаких попыток освободиться из железной хватки рук и орать о том, какая я мразь: Непризнанная просто лежала у меня на руках, хриплым от рыданий шёпотом перебирая каждое нецензурное словечко, ранее не спадающее с её уст, и неохотно роняла горькие слёзы на мою грудь. Хрупкая, сломленная — Вики вызывала лишь жалость и нежность, когда добивали всё её состояние без заминок дрожащие руки, обвивающие шею, острыми ноготками впиваясь в кожу — мелочи, по сравнению с происходящем на скале.

Никогда и ничем не сломленная Виктория Уокер оказалась ещё более сумасшедшей, чем я предполагал: в ангельском сердце, не пропитавшимся тьмой и ядом, затаилась горькая обида на всех. И именно она повлекла за собой попытку самоуничтожиться.