Стынет кровь при виде его взгляда

Но вот я вернулся, чтобы рассказать Вам свою историю.
Отступить от края,
Воскреснуть из мертвых,
Вернуться, прежде чем демоны возьмут надо мной верх.
Обратно к началу,
Обратно к своему сердцу,
Обратно к мальчишке, который смог бы дотянуться до Небес.

James Arthur,
«Back from the Edge».

* * *

— Вы прекрасно осведомлены о произошедшем?.. — неукоснительный тон тронул стены зала суда, что обрамлены были в замысловатые узоры золотых оттенков. Та же фреска, полноценным полотном украшающая весь масштабный потолок, содержала в себе весьма разностороннюю историю Небес, а расстояние от резного стола до провинившихся — нас самих — занимало по меньшей мере три метра.

— Безусловно, я помню, как трахнул Ангелочка и был прерван.

Седые брови Кроули тотчас взметнулись вверх — его шоку не было предела, что выражалось в энергии некогда цитрусовых ноток и изживших былую привлекательность глазах. Быть может, я в самом деле перегнул палку подобным заявлением, и впредь неприязнь Ребекки сочилась не только отвращением, но и разочарованием, когда сама Уокер очередной раз обманулась в выборе партнёра на одну ночь, — плевать. От истины не убежишь, будь ты хоть сыном правителя Ада или посланницей Шепфа, участь одна — казнь, изгнание на Землю. Ни больше, ни меньше.

— Вики?.. — взгляд главного советника в окружении менее значимых — Адмирона Винчесто и Архангела Михаила — обратился к девушке с немым вопросом.

Та была совсем плоха: ни очаровательной улыбки, ни блестящих озорной жизнью глаз, ни сыпящих очередное язвительное словечко губ в момент вынесения вердикта не наблюдалось. Лишь грусть, печаль и страх. Судя по всему, Новопризнанная совсем не так представляла встречу с матерью после долгой разлуки, что неоспоримый факт, и не таким она ожидала концовку нашего совместного вечера вдвоём. Произошедшее явно было непредвиденным и вряд ли обдуманным случаем; детали же его оставляли желать лучшего: нам конец. В лучше исходе обоих сошлют на Землю, в худшем — снесут головы.

— Известно, — будучи всегда очень уверенным и твёрдым, голос Вики дрогнул, что насторожило не только меня, но и её суровую в момент вынесения решения Небесного Совета матушку. Та возвышалась рядом, придерживая дочь за локоть, и всячески вымещала злобу в бурлящих негодованием глазах, что были обращены то в мою сторону, то в сторону жалкого отродья с Земли. — И я каюсь, Серафим Кроули.

— Вас кто-либо сподвиг сотворить подобное? — не унимается конченная зануда в белом. — Были ли вы под воздействием чьих-либо чар?

Улыбка сарказма коснулась моих губ, и я изо всех сил постарался не испустить кратковременный смешок, выставляющий весь совет в самом худшем свете сегодняшнего дня. Невероятно разумно было с их стороны давить на и без того обессиленную ученицу, стоять на ногах которой было крайне сложно. И всё же, ничего не останавливало Кроули на пути к раскрытию истины.

— Виктория?.. — он задал вопрос ещё раз, уже не обращая внимания на закипающую от ярости Серафиму, пока спешные шаги слышались за дверью и явно направлялись в сторону кабинета суда. — Вас принуждали?

Кроули давил, давил и не переставал издеваться над Ангелом, — я же попросту не мог больше терпеть эти глумления. Лишь показательно прицокнул язычком, закатил глаза и в выжидании уставился на причину всех бедствий, сказать слово которой всё никак не удавалось.

— Я...

— Она не виновата, — перебил, пока не стало поздно, и сделал шаг вперёд. Во-первых, потому, что в самом деле должен был как-либо отгородить от неизбежного сурового наказания очередную смертную и излить все подробности в более лёгкой форме. Во-вторых, столь важный шаг был вполне обдуман мною, и для того, чтобы воплотить его в жизнь, я искал подходящий момент слишком долго. Вот он, настал: пока Ангел собиралась с мыслями, теребила край своего молочного сарафана, что едва затрагивал коленки, я наконец-таки мог заявить должное. — Если кто и обязан понести наказание, то только я. Уокер находилась под принуждением, когда запрет Неприкосновения был нарушен.

Разумеется, наступило молчание — гробовое, буквально физически ощутимое. Слышалось лишь моё слово, что слетело с уст уверенно, без всяких заминок, в одночасье привлекающее к себе всеобщее внимание и даже некоторые обращённые в сторону взгляды. Слышалось затаённое дыхание Уокер, её искреннее удивление и минувшая потеря сознания. Взору предстало всё, что только могло быть: истерзанная мина наиболее приближённой к Шепфа в феерической антипатии и принадлежащая только ей энергетика передавалась по тонким ниточкам к моей персоне, взбудораживая до корней волос. Все повергнуты в шок выданным заявлением, и в особенности та самая Непризнанная, оправится и подыграть которая вряд ли когда-либо сможет. Факт, не подлежащий изменениям — я пал в глазах каждого в эту минуту, и если не был опозорен окончательно и бесповоротно, то хотя бы чуть-чуть сумел подпортить собственную репутацию.

Первым опомнился Винчесто, неожиданно для всех испустивший краткий кашель в сжатый кулак. Видно, не поверил: по крайней мере, пытался не складывать «два плюс два» и получать весьма очевидное. По мнению многих, дочь Серафимы — сущий Ангел, кой слишком прилежен в своей вере.

— Что ж, Вики. Ты подтверждаешь слова этого... молодого человека? — острая судорога пронзила мышцы лица моего главного учителя и лучшего друга отца — Адмирона — так, что лишь спустя некоторое время он поимел возможность зашевелить собственными устами.

Та, само собой, молчит, не шевелится. Лишь украдкой кидает в мою сторону немые вопросы и не сходит с позиции стойкой мыслительницы. Каждый раз в подобных парализующих моментах ей нужно всё тщательно проанализировать, изъять все возможные исходы дальнейшей ситуации и прокрутить, подобно компьютерной мышке, яркие картинки прошлой жизни — такова натура Виктории Уокер — правильной, послушной, разумной и справедливой с раннего детства. Самое главное во всём этом, так это то, что чиста девушка разумом и душой. Она в буквальном смысле охвачена привитым с рождения альтруизмом, этот дар Божий, что полон чистоты и миролюбия, что разглядел в самом типичном Демоне проблеск надежды.

Меня, прежде всего, зацепила её аура, витающая в воздухе, её вера в человека до последнего и стойкость, что всегда на виду. Зацепила манящая непорочность, дивное очарование, грация, сдержанность, пленяющая и заводящая в свои ангельские сети. Зацепило то безразличие, выражающееся во всех её жестах и действиях по отношению ко мне, и тот певучий, чарующий голосок самой настоящей благодетельницы, вынуждающий поспешно закрыть глаза на все запреты и все крики разума с просьбами остановиться. Девушка была подлинным примером, как предстало истинному Ангелу сейчас, но, увы, продлилось это лишь до определенного момента, пока не был нарушен ей один из самых главных законов Небес. В самой дочери Серафимы бурлила совесть, — надо же, первый раз в приоритете разгара спора ангела и демона на плечах оказался представитель Тьмы, когда сама девушка солгала и не покраснела, рывком отбросив лишь:

— Да, правда, — вымолила после лёгкого толчка в бедро от Ребекки и её побуждающего к ответу взгляда. Посланница Шепфа вскинула подбородок, сжимая до побеления губы, в очередной раз не оправдывая своё звание сторонницы светлой стороны собственными действиями. — Я была... принуждена.

Браво, грация. Мой облегчённый вдох как бы информировал всех собравшихся об ещё присутствующем интеллекте смертной, пока сама она обречённо прикрыла веки и опустила голову вниз — видно, жалела. С чего бы, подумал я, Уокер вышла сухой из воды, должна радоваться этому, а на деле лишь краснеет от стыда, усиливает как напряжение, витающее поодаль, так и обстановку, что накалилась с неимоверной скоростью.

Мне чертовски не хотелось слышать окончательный вердикт старого маразматика по имении Кроули в сей тяжкий для всех момент. Тем не менее, поделать ничего не мог: со всем спокойствием стоял и выждал очередной порции препятствий для своего жизненного пути от очаровательной обольстительницы моего труднодоступного сердца. Что бы не происходило — эта девушка всегда знала, как усложнить существование новыми проблемами, и сейчас главная проблема — наша с Уокер дальнейшая судьба.

Предрешена она уже давно, и выяснилось это слишком поздно; но всё же, мне следовало бы поторопиться и закончить то, что не смогла сотворить трусиха-Новопризнанная, дрожащая, подобно осиновому листу при сильном ветре, и бледнеющая, точно хамелеон, меняющий окрас. Оказалась преемница Серафимы же в тщетном положении лишь в тот миг, как двери аудитории, в полной мере вкусившие горечь моего положения, отворились и пропустили внутрь тех, кого я меньше всего ожидал узреть.

Мою ненавистную сестрёнку и обожаемую мать.

Первая — более разъярённая — в самом деле приходилась мне кровной роднёй, хоть и по виду не скажешь: черноволосая обладательница самых испепеляющих вишнёвых глаз была способна прожечь насквозь каждого, кто встретился бы на её пути. Своим умело нескрываемым обонянием и идеальным телом, кое было практически оголено вызывающей одеждой, Луреза пользовалась, как приданным, взывая всех к себе в подчинение. Часть очарования перешла к ней от матери, часть от отца, что создали на свет ходячую куклу в подчёркивающем плавные изгибы обличении тёмных оттенков. Одни кустистые брови как бы напоминали, мол, вот она — единственная и неповторимая дочь Преисподней. В очах её пылала безудержная ярость, приостановить которую вряд ли было возможно, а вся грация приподнятой левой ноги, что удостоилась чести выбить дверь и задрать коротенькую юбку, в миг улетучилась одним маневром. По сравнению с близ стоящей Лилит, фигура которой возвышалась над всеми прочими, неугомонная сестрёнка была в разы яростнее и беспокойнее, что не удивительно: матушка при любых обстоятельствах сохраняла спокойствие, и даже если встреча со старшей Уокер была ей неприятна, виду та не показывала вовсе. Высока, стройна и угрюма — описать так можно обеих, ибо женщина и девушка в силу своего родства, как две капли воды, были неразличимы внешне, хоть и абсолютно противоположны внутренне.

Разве что обоим принесло удовольствие заявиться без предупреждения на закрытое собрание, в спешке врываясь в аудиторию с грандиозным успехом.

Статная Луреза, как было ей присуще, с походкой настоящей принцессы Преисподней, серьезно и настроено ступала по мраморному полу, направляясь прямиком ко мне. Миловидное личико её не предвещало ничего хорошего и напоминало восковую маску, через которую невозможно было разглядеть ни одной эмоции — истинная представительница правящей Адом семьи. Стоило только хрупкому стану близкой родственницы подойти ко мне вплотную, как миниатюрная ладошка девушки с размаху коснулась затылка, отвешивая подзатыльник и вместе с тем вызывая болезненные ощущения в основании черепа. Я не до конца осознал произошедшее, обернулся к Верховной демонице с искренним непониманием в глазах, и, признаться честно, пожалел: её суровое выражение лица, сведённые друг к другу брови в чувстве неутешительного гнева — всё это побудило меня усмехнуться, как в старые добрые. Наивная сестрёнка посчитала себя выше меня на несколько ступеней иерархии, раз позволила подобную наглость при посторонних, и именно поэтому тонкое девичье запястье оказалось в железной хватке моей ладони, что с силой сжимало его.

— Ты растерял последние мозги, придурок? — яростно шипела Луреза в попытках высвободить руку и отвесить ещё одну оплеуху. Обращённый в её сторону взгляд, не предвещающий ничего хорошего, растерял дочь Сатаны лишь на секунду, в следствии чего чуть позже она выбросила грубое: — Если да, то попрошу вернуть хоть часть из них на место!

Ярость постепенно закипала в жилах, пробуждала нервы ото сна, и единственным блокирующим мои порывы фактором было присутствие лишних глаз и ушей, которые, вероятно, истолкуют всё вновь неверно. Именно поэтому вместо хоть каких-то действий мне оставалось прибегать к словам, мысленно борясь со своей тёмной стороной, жаждущей крови и справедливости.

— Ты растеряла крупицы инстинкта самосохранения, идиотка? — оперировал я, сжимая краснеющее запястье в стальной хватке и глядя прямо в глаза сестре с неизгладимым желанием продемонстрировать ей свои намерения не отступать.

— Я же говорила, что он придурок, мам, — яд сарказма уже был наготове, — снова повеяло холодом. Лурезе всё же удалось освободить запястье из моей сноровки, в результате чего второй рукой она нежно массировала больное место в желании поскорее прогнать болезненные ощущения. — Развратить Ангела, какой позор! Да ты хоть одной извилиной думал, когда вытворял подобное?!

Делаю шаг навстречу бессмертной — эти слова стали точкой кипения. Съедающие обвинения в мою сторону привели к исчерпыванию нервов, а эмоции окончательно одержали верх над здравым рассудком. Не было больше былого спокойствия и умиротворения, вновь сказанным меня уязвили всего за несколько попыток. Судорога пробила всё тело от нашего неровного теплого дыхания, пока борьба велась за звание самого непробиваемого: я был готов вот-вот ответить очередным ядом на очередную желчь.

— Довольно, — суровый голос, как если бы принесённый из самой могилы, разнёсся по залу оглушительным эхом и принадлежал только ей, королеве Ада. Вечно спокойная и миролюбивая женщина  теперь взирала на нас с Лурезой пламенным взглядом, в глубине которого плескалось нескрываемое осуждение. Именно это внимание к обоим детям побудило сестру отойти на несколько шагов назад, сложив тонкие ручки на уровне груди. — Устроили перебранку, как две шавки, на суде, — ещё одно возмущение во всей её сути, — и каждый неохотно затихает.

Лилит — женщина всевластная, огненная, непоколебимая. С тех незапамятных времён, как она стала импонировать Владыке Ада, из обычной дьяволицы матушка превратилась в статную, импозантную и соблазнительную жену самого могущественного существа во всём поднебесном мире. Ничто не могло забрать у неё всё самое привлекательное — блеск в серых глазах, обольстительную ухмылку, чёткие изгибы тела и румянец на щеках. Всегда и везде она будет представлять из себя яркую особу, но не светскую львицу, нет. Было и есть в ней что-то из ряда вон простое, обычное, не затронувшее характер — какой сильной Лилит была, такой и осталась.

Вот и сейчас, в столь тщетном положении, когда сын её обвиняется в непростительном содеянии, на лице — лишь приветливая улыбка и гордо выпрямленная спина.

— Кроули, Винчесто, Михаил, — поочерёдно посылала лучик света каждому. — Ребекка, рада видеть, — кивок от перечисляемых служил приветствием. Лилит не задерживалась ни на ком ровно до тех пор, пока не остановилась на самой главной причине моего пребывания здесь. — Виктория.

Цепляющий интерес мелькнул на лице королевы Ада во время полного осмотра всех участков тела юной сторонницы светлой стороны. Матушка была весьма заинтересована в сей персоне, что довольно-таки странно — чем-то зацепить её крайне сложно, практически невыполнимо. Видно, одна Луреза, вопреки своему любопытству, пилила мозг обоих провинившихся изъятой из-под красной в чёрную клеточку юбку пилой.

— Госпожа, — в почтительном поклоне склонила голову Уокер, своими действиями вызывая негодование у наиболее приближенной к Шепфа. Щёлк, — и речевой аппарат Вики включён. — Как Вы себя чувствуете?

— Прекрасно, моя дорогая, — разговор двух как если бы давно знакомых личностей меня напряг, пока с пухлых губ Лилит не сходила довольная улыбка, что выставлялась всем напоказ и как бы информировала: правительница Преисподней не прочь завести разговор с Ангелом. — С Ребеккой вас не различить, прямо как сёстры. Я начинаю понимать своего сына и то, по какой именно причине он повержен столь милой особой.

Мать довела Непризнанную до лёгкого смущения — поистине важное достижение, хранить которое стоило бы со всей аккуратностью, что некогда протекала по жилам. Бесспорно, я не удержался от истерически подавленного смешка, когда сама Ребекка, волевым усилием сохраняющая баланс гнева и обычного желания заткнуть всех одним ясным словом, стояла поодаль и шумно вздыхала в привлечении особого внимания.

— Вы уже вынесли решение, Кроули?.. — первой нарушает гробовое безмолвие Серафима изысканием непреклонным, опершись о стол всего Совета. — Попрошу не задерживать собравшихся. У Виктории урок, я же занята другими делами, более важными.

— Что может быть важнее судьбы дочери, Серафима? — вступила Лилит, на что я лишь приложил ладонь ко лбу и жаждал поскорее растаять в воздухе.

В пучине тоски и уныния, прекрасно догадываясь о последующих убийственных дилемм матерей двух провинившихся, Архангел Михаил, до этого мирно молчавший, подал голос, больше не в силах, по всей видимости, продолжать сей спектакль.

— Приговор уже вынесен, — главный советник огибает стол и возвышается на самом пьедестале. — В силу снятых обвинений с Виктории Уокер, что оказалась лишь жертвой происшествия, понесёт следующее наказание лишь Люцифер, — в руках давно вертелся молоточек, взлетающий в воздух и также стремительно опускающийся вниз. — На кратковременный срок он будет заперт в темнице и отстранён от занятий. Любые связи с внешним миром строго-настрого запрещены — ни посетителей, ни кого-либо ещё видеть ты не должен. Будут также даны исправительные работы, выполнять которые обязательно нужно, — особый акцент выделился на фоне последней фразы, на что я поспешил закатить глаза к потолку. — Вам всё ясно?

Даже не успел как-либо дать понять, что информация усвоена: некогда закрытая аудитория была в щепки развращена. Впредь в неё заглядывала не только королева и принцесса Ада, но и в три метра роста стража, что стремительно окружила мою фигуру.

Вот они — проводники прямиком в Преисподнюю.

* * *

Проступающие клубы страха пробуждали во мне бурные порывы гнева — я не желал испытывать всепоглощающую манию безысходности, не желал истлеть в собственном пылу злости, и в особенности считал до жути омерзительным формирующийся поодаль шанс с гордой ухмылкой возносить эмблему разорванной в клочья души. Подобное не то, что по банальности глупый поступок, нет — это попросту не допустимо для того, кто был рождён править Адом. Непозволительно для столь популярной и влиятельной личности, взять выгоду с которой проще простого. Ведь я строго-настрого запрещаю себе проявлять жалость, слабость и что-либо ещё, помимо всего вышеупомянутого, ибо надлежащий факт всегда вьётся поодаль: сыну Сатаны запрещено испытывать на себе всепожирающее чувство мести, чему так и хочется отдаться яростным обличениям. В Царстве Грешных Душ — Аду — кажется непозволительным любить, ненавидеть, давать волю эмоциям и хоть что-то чувствовать — я же, вкупе со всем этим, спустя века возносился в самую ввысь и предпринимал попытку разрушить удерживающие терзающую душу незримые оковы, уносясь далеко-далеко, в мир райских утех и ночных блаженств. Покуда биение пульса атакует виски, а дыхание сбивается в порыве захватывающей злости, покуда зримая пропасть разрастается глубоко внутри и даёт свои плоды — степной курган, что охвачен бушующими эмоциями, берёт вверх над всеми недугами и одерживает высококлассный триумф. Тем самым порождается то самое цепляющее ощущение вязкости глубоко внутри.

Всё та же степь, но серная, испепелённая — вот образ моего душевного состояния, вот целостное воплощение души, загрязнённой останками невинных детёнышей самой Красавицы-Тьмы, что овладевало мною, сковывало, пробуждало жгучее желание крушить всё вокруг себя и в конце концов биться в отчаянии.

Но на лице — лишь маска, смешалось в которой абсолютно всё, от мала до велика, от обычной лжи до крайнего высокомерия, кое так и тянет в самую бездну, а я мнусь под гнётом нерешимости ровно в тот момент, как спешно ступаю на свет, опершись на металлическую решетку.

Стало быть, приносимое ранее удовольствие лицезреть искажённый ужас на лицах заключённых в темнице отца сменилось на нечто иное, ибо впредь их удручённое выражение мелькало перед глазами, отчего-то болезненно отдаваясь в душе. Вероятно, с того, что в какой-то степени я понимал их, в самом деле понимал, и, как бы странно ни было, задумывался о попытке помочь сбежать из девятого круга Ада, потому как не все заслуживают сей беспощадной участи. Однако же, наряду с этим, неразумно было подпускать и мысль, схожую на ту, что вторглась ко мне этой ночью ближе дозволенного — я, чёрт возьми, будущий Владыка Преисподней, правитель Тьмы, сторонник алчности и бессердечия; не присуща мне испытанная на суде милость, в ходе которой я без всяких раздумий отгородил от лишних проблем своенравную Непризнанную со скверным характером, которая одним своим присутствием пытала всю мою непоколебимую натуру. Младшая Уокер (кто бы мог подумать?), именно она безрассудно топила выращенный годами холод, была тем самым лучиком света в некогда омрачённой страшными событиями жизни, была противоядием и ключом от моей Тьмы, самым, что ни на есть, выходом из пучины грёз. Была — ключевое слово к «стала иной», ибо отныне она для меня — запретный плод, что не сладок, а лишь мерзок, что до сих пор находится под чарами и во власти более Высших и, вероятнее всего, никогда не оправится от звёздной болезни стать лучше. Ею охвачена смертельная одержимость показать себя, а добиваться своего она любит, как никто другой — в этом мы солидарны. Хоть, казалось бы, в чём-то наши интересы совпадают, но, увы, лишь в этом. Остальное — единая тошнотворная стена двух противоположностей, что служит преградой для нас двоих.

Просчитанные бесконечные секунды, что проведены были наедине с разумом, длились крайне долго. Всеми вкусовыми рецепторами я смаковал металл чёртовых решёток; поглощённый раздумьям, я ждал, терпеливо ждал выхода прибывшего гостя на свет, при этом зная: он понимает. Понимает, что удушающая, разъедающая боль изнутри не даёт нормально дышать, понимает, что, пожалуй, этот сильный долговременный недуг похож на душевную смерть, и что половину того срока, сколько душу убивали, не занимает ни секунда, ни месяц и даже не год. Целая жизнь. Целые века.

С чем её сравнить? Стоит представить, что горишь заживо. Представить, что душа твоя — птица, и она сгорает дотла. Представить, как остаётся единая оболочка от ранее жизнерадостного человека, который продолжал жить, работать над собой, даже выдавать едкие замечания и улыбаться... Нужно представить, как глаза твои перестают светиться, как они покрываются белёсой пеленой без просвета, в следствии чего ты понимаешь: в тебе что-то умерло. Что-то очень важное. Всё, что было важным и интересным раньше перестаёт существовать в один миг.

Тогда задаёшься вопросом: оживёт ли человек после душевной боли? Станет ли его душа прежней? А ответ в то время прост: часть души умирает навсегда.

Тебе улыбаются — ты улыбаешься в ответ, более самовлюблённо и эгоцентрично. Тебя хвалят — ты отмахиваешься, ибо так принято в семье Дьявола, и абсолютно никто, ни одна живая тварь не знает, что внутренне просто ликуешь. Она, ни кто-либо другой, именно она поглаживает изящными пальчиками нежной руки твою чувствительную кожу — ты не меняешься в лице, но в глазах море азарта и довольства. Она обнимает тебя в первый раз — ты колеблешься и не решаешься ответить взаимностью, при этом ослепляя самого себя ярко-красным сигналом в голове безумного вожделения. Она топит лёд, когда подаёт по обыкновению плавный, мелодичный тон голоса — и тебе уже плевать, что именно сорвалось с её уст, едкое оскорбление или же признание в любви. Она верит тебе — ты веришь ей, и ладошки ваши соприкасаются в момент благоухающего напряжения. Одно её слово, — и ты повержен, сломлен, растоптан. Один шаг, одно касание, один взгляд феерической глубины васильков — и нет в тебе того былого презрения, омрачающее лико всякий раз.

Всё становится существенно иным.

Её портрет,  глубина её очей — и уголки губ твоих разъезжаются в противоположные стороны, вместе с тем обнажая белоснежный ряд зубов. На деле же лишь медленно поднимаешь глаза, всё так же облокотившись на решётки, пока сам долго шедший в сторону Феникс рассматривает местность и все окружающие его и меня субъекты — въевшуюся в стены плесень, склизкую массу однотипного цвета и многочисленные паутины в углах камер, что протягивались от потолка до сырой земли. Был виден ему каждый недочёт и каждый дефект столь приторного места — отвращение, скользнувшее по лицу парня, приметить мои истомлённые жизнью зеницы, как ни странно, сумели. Лишь не менее омерзительный запах был ему знаком: в таком дерьме когда-то жил он со всей роднёй. Кто бы мог подумать — сам Феникс, рыжая и некультурная бестия, единственный друг, кто нашёл подход к сыну самого Владыки Ада, кто в полной мере примерил на себе столь незавидную судьбу бывшего изгнанника — стоит здесь, напротив унизительно заключённого в клетку будущего правителя Преисподней.

— Люцифер, — беспокойство плещет волнами как в глазах, так и в некогда неукоснительном тоне, — я же зажмуриваюсь изо всех сил в стремлении не выдать всю вышедшую на тусклый свет факелов слабость. — Как ты?..

— А не видно? — не сдерживаюсь и выдавливаю тихий смешок. — Стыд и позор, Феникс, торчать в темнице собственного отца. Худшего и представить невозможно.

— Сам виноват, — тотчас реагирует на замашку и не сдерживает яро пылающий огонёк в некогда затихших очах. Феникс скалится, как делает всегда в плену недовольства, и прижимается всем корпусом к металлической опоре только чтобы оказаться на считанном миллиметрами расстоянии от меня самого. Глаза в глаза — мы видим отражение друг друга, спешим пробежаться по всем детским воспоминаниям, что объединяли нас, и лишь я — воплощаю задуманное в реальность, пока он пытается сосредоточиться на самом главном — хочет вразумить не делать повторные ошибки. Ожидаемо, то и творит: поджимает губы в тонкую линию, что провоцирует вспыхивание в изумрудах огонька надежды, и аккуратно даёт старт началу: — Не надо было её трогать. Вики — Ангел, запрещённая для тебя потребность. Ничего тебе не сделает разорванная связь с ней, лишь поможет, ибо девчонка эта только тянет тебя на дно, позорит громкое имя. Признай, что лишь страсть управляет тобой, ни чувства, ничего более. Страсть, — вторит повторно, строже, увереннее. — Это свойственно нам, Демонам. Похоть заложена природой, и противостоять ей всегда, без исключений, сложно, как и переступить свою зверскую прихоть — это всё равно, что морить голодом вампира. Мы — как кровососы, существовать без крови смертного или смертной не можем, контролировать себя не можем, но мы должны. Ты должен, Люцифер.

Сказанное не возымело совершенно никакого эффекта ни во взгляде моём, ни в выражении лица. Феникс, улавливая эту самую неприступность, лишь вздыхает — тяжело, измученно. Ровно также он делал в свои шестнадцать, когда очередная дьяволица со стервозным характером не поддавалась его чарам: тот просто смеялся в голос, перебрасывал бедняжку через плечо и уверенно, как пристало главному придурку школы, направлялся в сторону бассейна, чтобы лишь после уткнуться вместе со своей жертвой в объятия воды.

Таков Феникс, такова его натура и таков его характер. Гиперактивный весельчак, до смерти любящий своего младшего, не менее задорного брата Ади, бывает не только с огоньком. Свойственно ему и переживание за лучшего, видно, друга, дорога репутация обоих и, что удивило меня больше всего — так это то, что он готов переубивать всю стражу, стоящую над душой и выжидающую окончания сеанса, только бы успеть сказать мне самое главное.

— Будь осторожен, Люцифер, — с видимой обречённостью выдыхает вездесущая жар-птица (проще — петух). Феникс сохраняет весёлое выражение лица, одни глаза выдают бурлящее беспокойство, как рыжий решается смело дотронуться до решётки и тянет её на себя в тщетной надежде разломать. Вот только, с тем же успехом и с той же нецензурной бранью сдаётся, радуясь исключительно моему приподнятому настроению.

Конопатый — наша с ним кличка, придуманная в силу глупого возраста — каждый божий день творил что-нибудь эдакое, а потом всю последующую неделю напоминал о собственных неудачах с неподдельным юмором. Зачастую именно так, под иллюзией улыбки, друг скрывал истинные чувства: всю дыру — гниющую, разъедающую изнутри, не заштопанную никем другим. Этим, бесспорно, восхищал и нередко для многих оставался так и не раскрытой загадкой, главным ключом к весьма занимательному вопросу.

Весь его облик был аккуратным: расстёгнутые верхние пуговицы бежевой рубашки, ворот которой сбился чуть набок, разлохмаченные рыжеватые с медным отливом волосы и резвые бесы в изумрудах глаз выдавали истинную натуру стоящего поодаль. Феникс никогда особо не славился дотошной приверженностью правилам этикета, и даже под тотальным контролем окружающих умудрялся следовать своей черте характера неотступности.

Он печально вздыхает, высвобождая горячее облако пара в запылённый лишним мусором воздух, медлил, но вместе с тем понимал, что нужно идти дальше, хоть и выявить цель сего действия мог с трудом. Здесь нет ни излишнего пафоса, ни псевдопревосходства одних над другими. Тюрьма отца в Аду — идеальное место, чтобы спрятать все самые сокровенные тайны.

Долю секунды изучаем друг друга, не отпускаем тёплые воспоминания о былой жизни и старательно игнорируем звук приближающихся шагов, что доносится до нас обоих. Правда, я уже не так весел, как прежде.

Феникс отстраняется от железных прутьев в явном замешательстве — был в неведении, не знал, судя по всему, о визите моей давней знакомой, и именно поэтому поспешил кинуть многозначительный взгляд в мою сторону, на что я лишь сложил брови домиком, в конечном счёте догадываясь, что к чему. Ради искреннего любопытства решился поиграть в уже давно заведённую игру, — следует тяжелый вздох, когда приходится решать, как поступить.

— Выходи.

С вескими на то причинами, безусловно, рыжий парень ведёт плечом, но уступает место в миг образовавшейся фигуре смышлёной Непризнанной — дальнейшие рассуждения о ней грозили бы мне скоропостижной кончиной. Она, облачённая только в незримые облачка дорогого парфюма и белоснежные тона лёгкого сарафана, не снимает с лица это убивающее выражение полной непроницаемости, что отдавалось не то сожалением, не то ликованием над спектаклем, где люди безуспешно пытались играть падших Ангелов под покровительством главного Демона в их фальшивом Рае. Её умышленно учинённый кивок в сторону Феникса, как бы намекающий на уединение, символизировал грядущие перемены, — ангельская непорочность плавно ретировалась к разделяющей нас преграде и она с загадочной улыбкой на устах начала.

— Здравствуй, Люцифер.

Между нами повисла тишина — щемящая, неприступная. Синева её глаз утопала в попытке словить мой взор, стройные ножки переступали тонкую грань безразличия, останавливаясь в тягостных миллиметрах от чёртовой преграды, что так жаждала нас разъединить, а светлая энергетика, исходящая из всей её сути, затмевала всю мою тьму. Младшая Уокер — жалкая Новопризнанная, добившаяся моего расположения без приложения особого труда, эта ненавистная Уокер, при упоминании имени которой всего меня разъедало, стояла напротив, пока я всецело горел, сверкал, как дрова, облитые керосином, — омерзение съедало всего меня, и хоть это было не свойственно другому существу, живущему на Небесах, — плевать. На все сто процентов я был готов сомкнуть пальцы на тонкой шее непорочного Ангела и просверлить взглядом дыру на её хрупком теле только по одной причине: она что-то делает со мной.

Что-то явно нехорошее.

Что-то, что мне не нравится.

Хотелось скрыться от неё хотя бы здесь, в одиночной камере, но, увы, попытки оказались пустыми, они были попросту тщетны. Жалкое отродье человека по имени Вики Уокер, которая то и дело мельтешила перед глазами, достанет тебя в любом месте, попади ты хоть в Небытие. И если весь чёртов день я был намерен задаваться одним и тем же вопросом — как её можно было пустить на вездесущие Небеса, учитывая, что подобное существо совершенно не годится ни для одной стороны двух миров? — то сейчас явно забросил эту затею. С одной стороны казалось, что докучала не столько сама боль, сколько постоянные мысли о ней. Моя голова вообще забита ворохом нечётких, бесструктурных мыслей, не годящихся на логичный исход.

Я в неверии жмурюсь, до последнего не подпускаю в сознание напрашивающуюся мысль и поднимаю веки, только чтобы взглянуть на неё, дочь Серафимы, ровно в тот момент, как до меня предельно ясно доходит: она всё ещё на что-то надеется. Надеется, что, лишив меня контроля, я так просто поддамся ей. Надеется, что не в моих силах будет доказать ей, школе и всей грёбаной Вселенной: Непризнанная пустое место.

— Феникс, будь добр, — не поворачиваю и головы в его сторону, лишь гляжу на Вики, занозу в заднице, Уокер — та лишь прикусывает нижнюю губу, раздирая её до крови, и выдаёт свой страх. Прекрасно чувствуются также ореховые (фисташка идеально гармонирует с кофейным мороженым) нотки энергии друга, что пробирают до костяшек своим благоуханием. Мною завладевал лёгкий мандраж несдержанности — Высший с некой расстановкой выглядывал из-за угла полутемного коридора и явно не спешил убираться прочь.

— Полюбовался?.. — вопрос выходит скорее риторическим. На этой фразе в полумраке всей тюрьме показался он — высокий юноша, распущенные волосы которого по цвету напоминали дорогой виски. Тусклый свет факелов ложится на его лицо, освещая каждую веснушку и каждый идеальный изгиб, пока сам он невесомым движением облокачивается о клетку, с интересом разглядывая новоприбывшую. Лишь чуть позже выдаёт внутреннее смятение и как бы даёт понять: ответа не последует. Я понимаю это, киваю и мысленно перебираю всевозможные ругательства, на деле демонстрируя только лишь одно-единственное: — Умница, а теперь — сгинь.

— Я зря платки тащил? — он крутит в левой руке шёлковую ткань фиолетового оттенка, озаряясь бесподобной ухмылкой, которая полностью оголила ряд его белоснежных зубов. — Ладно, ладно, не кипятись, — в знак капитуляции Феникс приподнимает обе конечности вверх и спрыгивает с небольшого пьедестала. — Поторапливайтесь, голубки. Время не ждёт.

Бомба замедленного действия начинает отсчёт чуть поодаль от нас, в близком расстоянии от старшего брата Ади. Учитывая все обстоятельства, ставшие причиной моего пребывания здесь, учитывая все шансы собственного вызволения из персонального Ада, меня просто-напросто прожигает желание поскорее заглушить, пусть даже и лёгкое, но счастье, охватывающее друга.

Однако же всё, что в итоге делаю: молча киваю в её сторону.

— Чего надо?..

Никуда не спешащая, видимо, Новопризнанная глядит Фениксу в спину, и лишь при убеждении его ухода подаёт по обыкновению тонкий, мелодичный голосок.

— Я хотела поблагодарить тебя, Люцифер, — толика ранее не слышимой теплоты звучит в её интонации. — И спросить, — добавляет спешно.

— Благодари и спрашивай.

— Ты злишься? — я смеюсь от вздора услышанного. — Злишься, но не на меня, верно?

— Уокер, ты ебанутая? — она закатывает глаза к потолку. — С чего взяла?

— Об этом не сложно догадаться. Тебя заперли в темнице, меня должны были казнить, но не снесли голову лишь из-за... — кратковременная запинка. На секунду. Две. Три. Ещё один бешеный счёт времени и мельтешащий поодаль факт: следующие слова явно дадутся девушке тяжело, что повлечёт за собой последующий неуверенный кивок в сторону. Она мнётся, мнусь и я. Непризнанной сложно сформулировать дальнейшую фразу, дабы не задеть и не тронуть, точно также, как сложно мне не грубить в ответ. И всё же, знаменитая Вики Уокер берёт себя в руки, поднимает голову, ловя мой беглый взгляд, и, не отрываясь, тянется через решётку до моей ладони. Снова этот взор поистине славных изумрудов, прочесть до конца который не удаётся. Снова лёгкое, нежное и ангельское касание, излучаемая светлая энергетика и прерывистое дыхание, что смешивается с моим. Снова неконтролируемая близость, пробирающий ток и неуловимая искра, парящая неподалёку. Снова её губы, мягкие и приятные на ощупь, что сыпят парализующее: — Из-за тебя.

Снова это чувство, которое не вяжется ни с чем другим ранее испытываемым, эти подрагивающие от волнения в ожидании моего ответа принадлежащие только ей крылышки молочного оттенка с резвящимися пёрышками на ветру и снова эти блестящие на солнечном свету васильки, поражающие до души своей глубиной.

Снова она и её отравляющее присутствие.

— Зачем ты сделал это?.. — действительно заинтересована в ответе. — Зачем солгал?

Тяжело выдыхаю всей диафрагмой удушающий кислород — как же она наивна, если на полном серьезе думала, что поступок мой вышел столь спонтанно исключительно из-за жалости. К её сожалению, нет: я просто захотел проблем и новой порции самых различных наказаний от отца.

Однако слова её вызваны заблуждением в плену противоречий, вызваны тем, что повлекло за собой этот изменчивый взгляд: впредь она глядела на меня совершенно по-иному, оттеняя ту ядовитую ухмылку, некогда задержанную на губах. За одно мгновение я, переносясь мыслями и сердцем в прошлое, на деле лишь послушно припал всем торсом к решётке под лёгкой настойчивостью ангелочка, обращая взор в сторону её опаляющих сапфиров.

— Уокер, я не лгал, — чуть приподнимаю голову в знак неодобрения. — Лишь сказал правду.

— Чушь, я была согласна.

— Ты хотела убить меня. Ни больше, ни меньше.

Подобно нестерпимому удару в спину, фраза эта отдаётся от стенок гнилой темницы и вибрирует под натиском сего напряжения. В ней порождается миг изумления, что, к счастью, недолговечно и что, увы, приостанавливает мыслительные процессы, а разум превращает в пустую копилку редких монет. И хоть я не вижу в полумраке её целостное выражение лица, знаю всё равно: мощный удар электрического тока постиг младшую Уокер. Мышцы лица её мгновенно сокращаются, а чувствует она явное легкое покалывание от проходящего по нервам разряда, кое так и подначивало слегка вздрогнуть. Брови в момент гробовой тишины приподняты в немом вопросе, а ротик то принимает овальную форму, то возвращается на своё привычное место. По-видимому, она не знает, как реагировать на сказанное заявление, и именно поэтому приютила чувство неопределенности в глубинах всего сознания. При этом прекрасно понимает: нужно что-то ответить. Правда, выбирает самое худшее и очевидное.

— Откуда ты знаешь?..

— У меня везде уши, Непризнанная, — с вызовом встречаюсь с ней взглядом и резким порывом отстраняюсь от опоры. — И тем более глаза.

Не оставляю ей выбора, только пробираюсь в полумрак и отхожу в манящую тьму всей темницы. Не желаю её видеть: её лицо, её белокурые пряди волос, её кремовое облечение и десятки других привлекательных объектов.

Я просто хочу побыть в полном одиночестве.

— Если скажу, что жалею... — не унимается отродье с Земли, перехватывая металлические прутья, служащие стеной для нас двоих, изящными пальчиками не менее изящных рук. — То ты простишь меня?

— Незачем. Я не зол на тебя, но не рад твоему визиту. Пусто. Совершенно, — Отчасти, это на самом деле было так: мне было безразлично всё то, что слетало с губ девушки, я просто хотел побыть в чертовом уединении. Один. Без левых Непризнанных и её подопечных. Жаждал простейшего одиночества. — Сгинь, Уокер, и не попадайся больше мне на глаза.