Глава XIV. Кошмар наяву
Он знает, что во мраке,
но свет обитает с Ним.
* * *
Серые грозовые тучи, точно полотно, на которое пролили чёрную краску, расстелились по всему небосводу. Где-то вдалеке слышались громкие и пугающие на недалеко расположенной площадке раскаты грома, а сама погода, словно бы предчувствуя нечто страшное, неистово бушевала в небольшом городке отдалённого штата США. Сильный ветерок старался унести ввысь каждого смельчака, что осмелился выйти на малолюдные улицы. Я же, глядя на разбитые дороги под пыльными кроссовками, не обращаю внимания на разыгравшуюся стихию: клубы пыли кружили в причудливом танце вихря вдоль проложенного рядом асфальта. Из-за недостатка солнечного света казалось, что начинает смеркаться, и наручные часы, как бы насмехаясь, показывали необычайно красивыми стрелками пол девятого утра: через полчаса начнутся занятия в главном учебном корпусе школы, а идти до неё ещё несколько миль.
Школа — многогранное слово, услышать которое рад явно не каждый, ощутив совершенно разные чувства. Кто-то обожает годы, проведенные в стенах учебного заведения, даже мечтает повторить их вновь, прочувствовать ту радость снова; кто-то, как и я, не входит в число этих счастливчиков, судьбу которых обошло всё то, что коснулось и моей — осознание неземного предназначения наложило неизгладимый отпечаток на школьную жизнь, превращая время перемен и уроков в сущий Ад. Всё началось с малого — никаких друзей и знакомых. Подсознательно я знала, что привязываться к окружающим людям ни в коем случае нельзя, дабы в дальнейшем не создавать проблемы себе и не причинять боль другим. Это привело к ожидаемым последствиям и повешенному на шею ярлыку — изгой. Всякий, проходящий мимо, не считал нужным обращать внимание на невзрачную ученицу-одиночку. Правда, ровно до тех пор, пока не случился день Х, кой поменял уклад жизни навсегда, без шансов отмотать время назад.
Как бы банально ни было, и меня постигла эта заезженная участь униженной: на спор, один из друзей главного хулигана школы оскорбил меня прилюдно, даже не позаботившись о чувствах и без того тихой и одинокой девушки. Стерпеть подобного отношения к себе я не смогла и позже отомстила — изуродовала одежду всей компании, да так яростно, что злость затуманила и их головы. С того самого момента каждый желающий считал позволительным обливать помоями некогда неприметную ученицу адского учебного заведения.
Яркая, зигзагообразная молния на долю секунды осветила всё окружающее меня пространство. От ветра, создаваемого самой природой, глаза слезились и прикрывали горизонт некой пеленой, а маленькие капли дождевой воды быстро начали спадать на потрескавшийся асфальт. Было неприятно ощущать всю разбушевавшуюся непогоду и её мрачные краски — светлые волосы, заплетенные в тугой хвост, постепенно тяжелели из-за влаги, а хрупкая ладошка сама, как если бы управляемая кем-то неизвестным, нависла прямо под начинающимся ливнем, пытаясь поймать то, что доставляли сами небеса.
До безумия хотелось покончить со своей земной жизнью, где не было ничего, кроме постоянных испытаний на прочность. Хотелось уплыть далеко и надолго, подальше от всей суматохи, туда, где среди мягких облаков приятный прохладный ветерок несёт на себе свободных по Божьему замыслу птиц, ибо только там меня ждёт иная жизнь, при протекании которой я смогу позволить себе быть той, кем являюсь сейчас, не опасаться того, что какие-то избалованные мальчишки поджидают меня за очередным углом, намереваясь совершить непоправимое. Именно там я смогу наконец выполнить то, для чего была рождена на свет, именно там найду себя настоящую, стану главной пешкой в руках Шепфы и гордостью матери, а пока... Пока я дожидалась неизбежной гибели, будучи подстроенной самой Ребеккой.
Суровые будни давали о себе знать — изнеможение и ломота во всём теле только добивали, нежелание жить и не чувствовать ничего, кроме безысходности, вынуждало воплотить в реальность давно задуманное. Единственное, чего я в самом деле нестерпимо желала — так это избавить себя от страданий, прекратить сие пытки, усмирить их и уснуть сладким сном. Днями напролёт я задумывалась о том, как именно сделаю это, и когда — в солнечный ли день, иль в туманную ночь.
Душа моя жаждала надвигающейся смерти и могла показать своё таинственное лико в любой неожиданный момент, независимо от обстоятельств. Главным на тот момент было лишь томящее ожидание покоя и надежды на скорый финал дешевой комедии, название которой — «жизнь».
Края тёмных джинс испачкались в грязи, но, несмотря на лёгкую брезгливость, я продолжала двигаться к назначенному месту, надеясь на один единственный спокойный денёк в стенах школы, которая стала самой что ни на есть настоящей тюрьмой и заключением в клетке. По покрасневшему от холодного ветра лицу стекали ручейки давно забитой влаги, все невыплаканные мною слёзы — на вкус они солоноватые, точно мёд, посыпанный солью. Ни больше, ни меньше.
Серые краски жизни. Непогода в центре Паркен-Стрит. Убогое, давно нуждающееся в перестройке учебное заведение и моя поганая жизнь с судьбой настоящего отверженного, отчаянного подростка, спрятавшегося в тёплом и тёмном капюшоне. Всё это гармонично связывалось между собой и воссоздавало антиутопическую картину неизбежности, навеивая тоску и полноценный океан депрессивного состояния. Когда все до единого не обращают никакого внимания на твоё существование, когда плюют в лицо местные стервы и когда прямо за спиной бывшие друзья обсуждают тебя, ты теряешь смысл жить. Я устремляю взор переполненных горькой обидой васильков на водную стену, стоящую непроглядным препятствием. Слишком поздно подмечаю возникший рядом резкий скрежет шин, и стою столбом, удерживаясь пальцами за лямки потрепанного временем рюкзака и, даже прекрасно понимая, что происходит, не спешу двигаться с места и бежать как можно дальше — жду того самого момента, когда тело наконец сольётся воедино с ледяным металлом капота машины. В голове уже рисуются картины того, как обмякшее туловище летит через автомобиль, задевая конечностями крышу, и из-за силы земного притяжения падает на землю, каждой ещё не умершей клеточкой чувствуя невероятную боль — за несколько секунд до кончины перед глазами проносились бы все наилучшие дни прожитой жизни, а по щеке скатилась бы одна одинокая, совсем незаметная, сливающаяся с дождевой водой слеза.
Но уже вот-вот готовое воплотиться в реальность предотвращают невиданные ранее силы.
Этот натиск с чей-то стороны, что воздействовал на меня, мал, не сравним с массивным автомобилем — я понимаю это, когда падаю совсем недалеко от места, где стояла минуту назад. Мой ошарашенный взгляд мечется в разные стороны, стараясь зацепиться хоть за что-то, что смогло бы описать нахождение здесь, и спустя считанные секунды среди пелены появляется мужской силуэт, плавно идущий в мою сторону. Голова непроизвольно начала качаться из стороны в сторону, отрицая произошедшее, а незнакомец остановился рядом, правда, так, что я не смогла рассмотреть его лица в плену дождя.
— Это было глупо.
Резкий толчок, визг, и я подрываюсь на месте. Попытки восстановить сбившееся дыхание после странного наития не увенчались каким-либо успехом, ибо странный на вид мужчина, спасший меня в тот роковой день на Земле, когда мне больше всего нужна была смерть, не появлялся в стенах школы после этого случая.
Он приснился мне; спустя год резко возник в голове — это явно не просто воспоминания уставшего разума, решившего поиграться с моим воображением, и сколько бы не было крутящихся поодаль вопросов — ответов сейчас мне не найти, как бы сильно не хотелось и сколько бы сил не было приложено. Лишь знакомая интонация и глаза, пепел которых проникал в самую душу, наталкивал на безумную мысль: это был Люцифер в ином обличье.
Возможно, но не точно — я скривилась, осознавая все тщетные шансы узнать истину. Их попросту не существовало, а, следовательно, незачем и дальше было перебирать шёлковое одеяло трясущимися кончиками пальцев. Под противный скрип кровати, что до жути похож на звук скользящего по мокрой дороге автомобиля, я вновь падаю на подушку, пытаясь погрузиться в царство Морфея, а под атакой наводящего вожделения обещаю себе разобраться со всем чуть позже, быть может, тогда, когда будут хоть какие-то версии и варианты произошедшего тогда, на Земле.
* * *
День, школа Ангелов и Демонов.
— Дино! — лёгкий испуг, что слетел с уст выкриком, не был беспричинным — глупая шутка Ангела соскользнуть с турника и угодить в самую бездну, над которой сам Люциус и белокрылый осмелились мериться силами, не сработала на мне должным образом: хмурясь с миной обеспокоенной девушки, я неодобрительно фыркаю и недовольно складываю руки на груди.
— Ещё один разочек, ребята, поднажмите! — без устали вопит Ади, оглушая всех волной максимального напряжения, и лишь спустя месяц мне удаётся вспомнить его неоднозначную выходку на балу, сведя брови у самой переносицы. — Четыре!.. — сердце пропускает один удар, когда крепко ухватившийся за металлические поручни Дино напрягает мышцы и с усилием продолжает приподымать всё тело вверх. — Три! — его граничащий с болезненным стоном вдох донёсся до ушей чётко, громко, словно Ангел дышал прямо мне в шею, а едкая усмешка надменного парня, что соревновался с заклятым врагом в подтягивании, не сходила с позиции держаться на губах всякий раз при лёгкой неудаче соперника. — Два! — рыжая макушка дёрнулась в ожидании проигрыша одного из участников, задорный и надрывной тон с ироничной интонацией в конечном счёте не распространился на хозяина столь притяжательного восклицания в поддержку преемника Тьмы, а я без лишнего шума расположилась поодаль, опершись на ствол дерева и наблюдая за всем происходящим. Лучи восходящего солнышка ложились на оголённые торсы мужчин, вырисовывая жёлтые узоры на каждом их изгибе, на каждой мышце; капельки солоноватой влаги стекали по талии вниз, и лишь осознание манящей и притягательной, но такой одновременно противной мысли — я пялюсь на то, на что не следует пялиться — вынудило отвести взгляд чуть в сторону. — Один.
Напряженная секунда для всех: Люцифер, лишь с небольшой заминкой, стремительно подтянулся и вновь опустился вниз, так и оставшись свободно болтаться над самой бездной, что притягивала своим величием. Дино же, напротив, был слишком истомлён в физическом плане — не выдержав сопротивления собственных конечностей, он дал волю слабости и соскользнул с перекладины.
Подобные резкие движения с его стороны изумляют, и я вскрикиваю: он же, чёрт возьми, угодил в объятия кромешной неизвестности и неминуемой смерти без каких-либо шансов на спасение. Летит прямиком в Небытие, в лапы забытья, мучительно долго и болезненно тихо. Ликование Ади, стоящего рядом с ним незнакомого Демона и остальных сторонников тёмной стороны считается мерзким поступком, они буквально держали заполученный кубок будоражащего триумфа, а не просто в самовольных испытаниях на подтягивание лишили выдержки самого стойкого белокрылого.
До безумия не хотелось принимать все возгласы и одобрения отовсюду — один ухмыляющийся принц Ада, выхватив лежащую поодаль рубашку, вальяжно прошёлся босыми ногами по колючей травке и попутно, глядя лишь на своего лучшего друга, протёр мокрый пресс излюбленным одеянием. Уже не вижу, как компания Высшего бросается ему на шею, как вереница дьяволиц, разодетых во всё короткое и всё открытое строит глазки и хлопает ресничками в надежде стать одной из тех жертв, кто угодит в постель будущего Владыки, не вижу, как Дино выглядывает из подножия скалы и вспархивает на крепких, кремово-белоснежных крыльях, а затем плавно приземляется рядом со мной.
— Вики, — медленно, неторопливо изящные пальчики сына Фенцио водят по изжившим былую привлекательность страничкам учебника «Мифология Небес», который я держала в руках. Он явно намеревался отобрать вещь и тотчас её прикрыть, при этом нагло прервав нашу хрупкую связь сгорающих от любопытства персон. — Порядок?
— Немного испугал, — пытаюсь дуться, но, как бывало и раньше, прощаю под открытым и шатающим ниточки равнодушия взглядом синевы кающегося Дино. — Слишком резко спрыгнул, а я, как человек, забыла, что пернатыми друзьями вас всех с рождения наградили.
— Извини, — сочится искренностью неловко брошенное «смилуйся», а многообещающая улыбка как бы напоминает, для чего мы все собрались в самой середине территории кампуса. — Ты готова?.. — нет. — К сегодняшним гонкам, — точно нет. — Мы собирались вместе... — киваю в знак кратковременной остановки — жар от его тела воспламенил всю меня, во рту загорчило, щёки поглотил спазм, а благодушная улыбка растопила лёд горькой обиды. Минутные переглядывания — его феерическая глубина глаз лазурного окраса, мои горящие в плену яркого света васильки — источают, пронизывают до глубины души и вынуждают поддаться нескончаемому влечению, жгучему желанию, что овладевало мною целиком и полностью, стремительным порывом обнимая его обеими руками. Я прижимаюсь теснее, опускаю голову на крепкую грудь и всей диафрагмой вдыхаю яркий запах свежей мяты — такой тягуче приятный, влекомый на ранее запретный для обоих порыв. Здесь и сейчас, средь лесов и прочих привлекающих объектов, мне до безумия приятно ощущать его отчаянно бьющееся сердце в знак примирения, жилистые руки на своей хрупкой, точно спасательный круг, талии и слышать стук собственного сердца. Приятно растворяться в тёплых и нежных объятиях, казаться защищённой в руках Ангела и находить его наружность в самом деле отличной кандидатурой на роль будущего партнёра. Я знаю, что на данный момент ухмылка красит лицо белокрылого, а моё — озаряет все Небеса, Землю, Рай и Ад.
— Ты точно в норме?.. — вопрос задевает всё самообладание и выходит слишком сложным для будущего анализа — мне же не остаётся делать абсолютно ничего попутного, только лишь всё теснее сжимать его талию в своей некрепкой, но нуждающейся во взаимности хватке. Тело Дино расслаблено и отдано мне во власть, чем я тотчас пользуюсь, добровольно улавливая ранее нераспознанные нотки кофейных бобов, что беспрестанно лучились сквозь кожный покров мужчины.
«Рассвет — лучи солнца проходят сквозь мрак, и в мир Высший вторгается спутник Земли, что несёт на своих плечах незавидную судьбу той, кто заслужил хорошей порки, судьбу, которая предрешена самим Создателем», — именно так пестрило в моей памяти начало прочитанного в учебнике; продолжение красиво излитых слов было не менее восторгающим: «И не будет прощенья, покуда крутится она в руках самого сына Правителя Тьмы, и дрогнут Небеса под нерушимой силой всемогущего неземного, разрушая вечный запрет под возгласы сторонников светлой и тёмной стороны, что связывал судьбы противоположностей, ибо вещий сон, кой явился вчерашним днём, говорил лишь об одном: конец неминуем».
Поистине замысловатое послание Великого Заклинателя не раскрыл прежде, увы, никто, но вместе с тем я знала: если у Дино сейчас хорошее настроение то, быть может, он выскажет свои предположения. Правда, счастье длилось недолго — вторжение Люцифера не принесло положительных эмоций.
— О, два поганых отродья Шепфа воссоединились, как символично, — спутать баритон, принадлежащий лишь одному существу во всем поднебесном мире, попросту невозможно: он незаменим. Его въедливый и взрывоопасный тон навеки отпечатался в самом сознании и вряд ли хоть когда-нибудь осмелился бы покинуть затуманенный плоскими шуточками разум. Я тяжело выдыхаю — сейчас лишь размеренное дыхание Дино подавляет приносимую на блюдце в сердце ярость, и тот, аккуратным, но многозначительным движением — так, будто тело моё принадлежит только ему одному — отстраняет от себя, не смея одержать проигрыш в схватке взглядов с Высшим.
— Чего тебе, Люци? — в тон ему вторит Ангел. — На этот раз твоя попытка встрять несёт весомый смысл?
Принц Ада лишь выгибает бровь в привычной манере полного безразличия, опускает голову и, чуть усмехнувшись, вновь вскидывает подбородок в самый верх — этим как бы показывая, что не сломлен и вовсе не повержен сказанным. В глубинах тьмы и водоворота насмешки кроется крохотная частичка печали, и я цепляюсь за неё ровно в тот момент, как, под гипнозом, слежу за прикованным к нам взором его алых очей. Прожигал — ещё мягко сказано. Люцифер стремился уничтожить своего заклятого врага по одному грациозному маху руки, по одному желанию, что завладело им в одночасье. И явно потребность выжечь клеймо изгоя на наших лбах усилилась втрое после моей лёгкой полуулыбки, как бы поддерживающей тираду белокрылого.
— Вы жалки, если в самом деле думаете, что сможете нас обыграть, — последнее плюет прямо в лицо, и я кривлюсь от убивающей неприязни, уже зная заранее, насколько правдивы брошенные слова. Тем временем дружок Высшего висел в воздухе, внимательно следя за разворачивающимися событиями ровно до тех пор, пока, ощутив всё напряжение затянувшейся паузы, не взмахнул крыльями цвета свежего пепла и с отточеным движением не приземлился рядом с Люцифером.
Феникса знала вся чёртова школа, как второго по праву главного Демона во всей Преисподней. При этом, судя по всему, осмеливаясь ссылаться на великое родство с самим Ади. Вышло так, что был он самым старшим в их семье, являлся незаурядной личностью и примером для подражания в глазах многих крылатых существ. Полный двойник Ади оказался полной противоположностью Люциферу: радующие взор огненно-рыжие волосы, что опаляли жгучим прикосновением каждого встречного, ярко-зелёные изумруды глаз, в глубинах которых плясало уничтожающее пламя, чуть бледноватая, тонкая кожа, чрезмерно острый подбородок и не меняющаяся едкость в изъяснениях теплилась во всей его сути, ибо он — один из лучших учеников учебного заведения, и, в силу своей принадлежности к демонической семье, знает много о Небесном мире и его обитателях. Феникс аристократичен и важен, поскольку считает себя выше других из-за статуса голубой крови, он пользуется покровительством со стороны своего отца и друга, умеет смотреть в корень проблемы, а потому «срезает» всё удовольствие одним язвительным замечанием. Похоть, соблазн, вечно живая мина, задорность и прочая ересь была присуща ему с рождения, меня же, как и, собственно, персона самого Люцифера, не привлекала, а только раздражала — почему-то упорно он не вписывался в отталкивающий образ «высокомерных». Скорее я назвала бы его забавным комиком, нежели серьёзным, вполне разумным парнем, что готов взяться за любое дело с умом и неподдельным энтузиазмом.
— Младшая Уо-окер, — он слегка кланяется, заводя руку за спину, и приподнимает голову в стремлении пересечься взглядами. — Вы прекрасна, точно лилия, что изящно освещает мрак своим великолепием, — со всей нежностью, на какую был только способен, Феникс берёт мою ладошку за кончики пальцев и с той же осторожностью, не сводя изумительной красоты зелёных глаз, прикасается прохладными губами самой кожи. Дино напрягается, и я чувствую это физически, как если бы спина смогла принимать все удары его внутренней ярости на себя. До Люцифера дело не доходит — тот, игнорируя наши с Фениксом фальшивые любезности, излучает тёмную энергетику и выглядывает неопределённого бессмертного из толпы.
— Каким чудотворным зельем молодости и свежести Вы пользуетесь? — друг Высшего продолжает крутиться рядом, то ли с иронией отвешивая комплименты моему ничем не примечательному виду, то ли с некой издёвкой подмечая каждый дефект, что виднелся под озаряющим солнцем более четко, то ли просто восхищаясь ангельским образом сущей непорочности. — Завораживающий эффект. Любоваться Вами могу хоть днями напролёт, я восхищён.
— Прекращай, Феникс. Геральд и Фенцио уже прутся в нашу сторону, — неукоснительно строгий тон отрезает мужчину на полуслове, и тот, с досадой прикрывая рот, обречённо кивает. — Не стоит тратить своё драгоценное время на этих... двух, — Люцифер особо чётко выделяет концовку реплики, делая ярко выраженный акцент на еле сдержанном ругательстве. Только сейчас обращает на меня внимание, правда, всего на долю секунды, лишь после навлекая до странности мрачное выражение лица. — Сгиньте, оба, пока есть шанс с крахом не опозориться.
Демон не терпит дилемм, при развязке которых оказался бы в проигрышном положении, мы с сыном Фенцио же питаем слабость к мирной концовке всей перепалки — эти два несвязных между собой положения вытянули всех четверых на лишь одно решение: мы молча отступили и без лишних предисловий внимали каждому слову Фенцио и каждому жесту Геральда.
— Друзья, — начинает один из преподавателей в рядах Ангелов. — Приветствую, — в унисон пропетое вялое «доброе утро» уже не волновало серьезно настроенного Фенцио, поскольку тот, украдкой бросая быстрый взгляд на каждого из присутствующих, вскоре узрел истинную картину возмутительного поведения некоторых дьяволиц, что соблазнительно косились на близко стоящих участников гонок. — Полагаю, вы все сегодня расположены к настоящему зрелищу. Намеренно или нет, но, как я могу судить по некоторым данным, участвовать снова будут одни и те же, лишь двое членов соревнований в этот раз смещены — Вики Уокер и Феникс, именно вы становитесь партнерами самих участников ежегодных соревнований, правильны ли мои суждения?
— Всё верно, — опережает Демон, не упуская возможности истерзаться азартом и лукавством — его игра движений бровей лишь смешит, не более, и я озаряюсь ответной улыбкой в ожидании многообещающего продолжения. — Знать точно не могу, но наша дорогая Виктория, вероятно, согласилась стать напарником прелестного Дино лишь по собственной прихоти наскучить своим присутствием того же Люцифера, к кому испытывает подобие... неизлечимой одержимости.
— Полная чушь, — вырывается без раздумий. Тем временем всем нутром ощущаю, как щёки заливает предательская краска, пульс в висках приводит к мнимой свободе, а само заявление чёрнокрылого обретает в голове кислотные оттенки ошибочных предположений.
— Разве?.. — другие только поддержали дружка Люцифера улюлюканьем — тот, в свой черёд, пользуясь всемирной славой, опустил руки в карманы тёмных джинс и перекатился с пятки на носок. — Не думаю.
— Именно, Вы неучтивы, раз осмелились огласить подобное без доказательств и весомых аргументов, — тёплая ладонь Дино касается моего запястья в жест временной остановки.
— Многим прекрасно известны все подробности того события. На балу, кажется, — задумчиво почесал затылок. — Если память не изменяет, то именно там, — бессмертный, видно, настолько труслив, что, как бы грубо то ни было, остался при своём мнении и не пожелал повернуться к своей собеседнице лицом, даже не пожелал лицезреть в моих глазах закипающую ярость и горькую обиду, зародившуюся в глубине души ещё в тот роковой вечер. И хоть Феникса на балу не было, каким-то чудным образом он узнал — полагаю, Ади всё растрепал, ибо ему не впервой подобное вытворять.
Предавать собственных друзей.
* * *
Пробирающее до костяшек дуновение ветра, что смешивалось со спёртым воздухом и царившим в округе напряжением, бросало из стороны в стороны любого крылатого существа, кому взбрело в голову подняться выше снующих облачков. Отговорки не действовали на разум должным образом, когда было время вовремя отказаться от не самой лучшей затеи, и привело недавнее принятие решения осмелиться сотворить недопустимое к определенным последствиям: мы с Дино, на пару приготовившись к растерзанию сторонников Тьмы, удобнее расположились на выданном тренером по Крылоборству морском драконе — Ангел у самой шеи, я чуть дальше, ближе к хвосту, придерживаюсь за его талию и выпирающие кубики пресса. В тот момент, миг огласки будоражащего «начали», мы — едины, неразделимы и вряд ли готовы отделиться друг от друга без веской на то причины.
В отличии от меня, Дино спокоен, как никогда: дышит размеренно, изредка прерываясь на недолгое проталкивание воздуха в лёгкие; сердце его не кровоточит, покуда моё намерено растормошить все органы, все внутренности, и только после выползти наружу, представ в не самом лучшем виде всему поднебесному миру. Он тихо шепчет ласкающие ухо слова поддержки и то, что всё будет хорошо, но тело, не переставая, продолжало дрожать от знобящего волнения и холода, неумолимого, вряд ли укротимого.
— Всё хорошо, Вики, это всего лишь гонки. Не стоит переживать, — я выворачиваю пальцы, как делаю всегда при атаке неконтролируемого волнения, и перевожу взгляд, полный немого вопроса, на направленный в мою сторону взор его голубизны.
— Говоришь «не стоит»?.. Наши соперники — мерзкий Люцифер и не менее отвратительный Феникс, Дино, ты осознаешь, каковы наши шансы на выигрыш?
— Достаточно большие, — оптимизм в нём прямо-таки зашкаливает. — Если всё время будешь думать о нашей скорейшей неудаче, то поверь, в скором времени мы с позором полетим на землю, так и не стартанув, — мысли материальны, а, значит, белокрылый в сотый раз прав, что не удивительно.
Фирменная ободрительная улыбка касается его губ, пока в глазах — огонь азарта. Кровь смешивается с адреналином, губы сыпят очередные слова поддержки, а я чувствую всей душой, как тревожные мысли сию секунду улетучиваются. И хоть очередные насмешки и перетёртые сарказмом комментарии Феникса, который так же, как и я, расположился сзади Люцифера, задевали что-то внутри, подрывали и тянули в самый низ, — горячее прикосновение тела ангельского парня, застывшее на запястьях, уносило в розовые мечтания.
Слышался оглушительный грохот — ярко-красное предупреждение сигнализирует о начале игры. Феникс задорно подмигивает, уверенным движением рук поправляя оранжевую футболку, в то время как я — измученная надеждами ещё отказаться от выпавшей идеи стать участницей испытаний — в конце концов не вольна подводить друга. Выбитая правда надолго осела в душе, терзая до последнего, и ровно таким же образом золотистые лучи солнца ложились на обнажённые лёгким кремовым платьем плечи. В ушах звенел протяжный писк, осведомляющий об ожидаемом старте, а белокурые волосы Дино, повторяя за моей шевелюрой, колыхались под упорным натиском и дуновением прохладного ветерка, что способно пробирать до дрожи одним лишь упоминанием — чудо природы видит всё, проходит сквозь века и оставляет некую частичку себя в каждом моменте истории Земли, Небес и Ада.
Сильные порывы воздуха — предзнаменование чего-то доселе нехорошего. Вполне возможны недовольства Матушки Природы, ибо та никогда не восхваляла проводимые без одобрения Создателя игры с её детёнышами: коварный ветерок, ошеломляющие свойства жидкости и прочие чудеса, зародившиеся на свете в далёком прошлом, она боготворила и ценила, дорожила ими, как никто другой. И я знала точно, прекрасно понимала, что если не сейчас доложить о своих дурных предчувствиях Дино... Потом будет уже поздно.
Секунды перетекали в целую вечность, к разуму начала проступать паника, разъедая последние оставшиеся частички благоразумия, а откровенно говоря ухудшенная погода, что призвала вначале лёгкий моросящий дождик из-под облачков, стала явным предателем в так и не начавшейся битве двух огней. Существо угольного оттенка с просветами фиолетовой палитры взлетело ввысь: Люцифер и Феникс не обращали внимания на разбушевавшуюся погоду, им был важен лишь триумф и позолоченный кубок. Самолюбие и неотступность присуща изначально Демонам, их выходка нисколько нас с Дино не изумила.
Я боялась вот-вот готовой заявиться в гости грозы, — недаром так припекало днём, и низко летали ласточки, тучи посерели, прикрывая собой ярко пылающее солнце, а небо пронзил ярко-синий, режущий глаза, разряд молнии. Упали тяжелые прохладные капли. Затем густо посыпал дождь, и я зажмурилась, не в силах принимать устрашающий удар в спину. Гром раскатывался, заполоняя всё в округе: от мелькавшей мутно-белёсой сетки дождя, сквозь которую ничего не было видно, до оглушительного рёва Матушки Природы. Досаждающий гром то оглушал потрясающим треском, то ровно, как множество колёс, раскатывался во все направления и, глухо ворча, смолкал. Сильное, неудержимое дуновение ветра сметало абсолютно всё вокруг себя; оно не останавливалось на небольшой шалости с листочками деревьев или же на играх с моими распущенными локонами, что взметались под порывами недовольного ветерка, лишь с долей вероятности осмеливаясь отрезать свои же возможности рушить каждый объект.
Мы с Дино переглянулись — в одних лишь глазах читалась неподдельная тревога. Образно билась некими волнами и лёгкая обеспокоенность, вместе с тем нерушимая, едва ли по щелчку пальца стираемая в порошок, и я нахмурилась ровно в момент лёгкой встряски: прирученный дракон растерял ранее обретённый контроль над своими же силами. Вначале он просто брыкался в воздухе и не поддавался натиску Дино. Видно, провокация с чьей-либо стороны повлияла на теперешнее состояние морского существа, его добила либо погода, либо подстава Феникса и Люцифера — я подняла голову ввысь в желании проверить мальчиков и, лишь убедившись их полному недоумению, что ясно и четко выражалось на лицах, приняла необдуманное решение.
— Спрыгиваем с него, — обращаю взор на взбешённого дракона и стараюсь перекричать ливень: — Дино, спрыгиваем, иначе никак, — он молчит. — Слышишь?!
— Ты права, — киваю и одобряю его на автомате проделанный взмах крыльями. Правда, не так эпично, как хотелось бы, это выглядит: нарушитель сегодняшнего покоя сбивает с ног каждого на своём пути. Дино — не исключение, это временное ненастье действует на мозг, не разрешая здраво мыслить. Без всяких формальностей и помышлений я повисаю в воздухе на мощных крыльях, что отчаянно порхали над землей, и на расстоянии трёх метров над уровнем неба отыскиваю сквозь прослеживающийся туман фигуру Ангела.
Потерян из виду.
Я различаю лишь крики неизвестных птиц, мнусь и виляю из стороны в сторону, безотказно веря до последнего, что зрение не подведёт и укажет на путь истинный. Всю меня сотрясает очередная искра молнии, очередной предвестник катастрофы, проникающий в глубину слуха, — и рябит в глазах, когда стоит сфокусироваться, как следует.
Мир теряет свой окрас, что некогда был насыщен розоватым оттенком, а земля уходит из-под ног лишь когда тень очерчивается в ясную фигуру и показывает себя всему свету — Субантры.
Чёртовы существа длиною в два метра были схожи на полу-растение, полу-птицу и полу-человека, прежде всего, благодаря своеобразным крыльям, что росли в районе лопаток. Бледно-зелёный оттенок кожи и ещё более странная на вид голова — вместо глаз им характерны тёмно-фиолетовые разветвления — лишь усугубляла ситуацию, а на макушке, подобно шапочке, только-только распускающийся бутон алого соцветия создавал внутри неприятное сжатие всех органов.
Хотелось кричать, глядя на то, с какой скоростью недюжинное количество существ сокращало дистанцию между беззащитными неземными. Затем, стремглав, умчаться прочь. Потом я вовсе, под состоянием шока, тупела на глазах и не сдвигалась с места. Видимо, ещё не до конца осознавала, на какую болезненную гибель иду — Субантры готовы растерзать всех, в независимости — дочь Серафимы ты или посланница Шепфы. Им важно лишь одно: человек, жертва, еда. Всё совмещается лёгким путём и вполне приятным на вкус — а это значило лишь одно: гибель неминуема, визит в Небытие неизбежен.
Я поразительно долго и громко втягивала воздух, беспомощно порхая над землёй — сквозь белёсую полосу тумана не просвечивался ни один предмет, хоть как-то схожий на мимолетный шанс спасения. Казалось — это ли конец?.. Она приближается. Стремительно. Неудержимо. Это охваченное местью существо не остановит ни один вразумительный неземной, ибо понимание приходит сразу: здесь Субантра не ласкать каждого Ангела прилетела, а потрошить. И — в лучшем случае — обливаться кровью я буду не больше десяти секунд, ровно до тех пор, пока окончательно и бесповоротно не кану в межзвёздной пустоте.
Её клешни тянутся ко мне — нас разделяет лишь необъятная грань воздуха. Ещё секунда, ещё мгновение, ещё по глупости утерянный миг на спасение, и меня бы не стало.
Но он появился из ниоткуда, точно ангел-хранитель, несущийся на крыльях ночи. В тот же миг — резкий толчок и отзываемая боль.
Тьма.
Вездесущая, кромешная. Её сети манили, муровали всё тело и не давали шанса как-либо выбраться. Было душно. Хотелось пить. Жажда сковывала все движения и не давала нормально реагировать на происходящее. Казалось до невозможности сложным распахнуть веки и открыть взору вид на покров солнечного дня — и это действительно было так. Первая мысль, что пришла на ум — гибель. Тощая рука тотчас взметнулась вверх — нет, в сознании. В способности умещалось произвольное шевеление конечностями, и пренебрегать ими хотелось в самую последнюю очередь.
Третья попытка открыть глаза не ограничилась каким-либо успехом. Я не чувствовала собственного тела, безрассудно допускала грузную думу о потере зрения и кривилась от давящей боли в районе всей головы. Конечность была настолько тяжёлой, что всего на долю секунды пришлось сравнить её с мешком картофеля — а без зрения и слуха обоняние усилилось в несколько раз.
Запах в неизвестной местности стоял до омерзительности противным, он был смешан со слякотью, грязью и чем-то более масштабным. Я же, вслепую вкушая остатки неуловимых ноток табака, в конце концов позволила комочку тошноты подкатить к горлу какими-то периодическими спазмами. В остальном добивала голова, что трещала по швам и болела в висках и затылке. Иными словами, ухудшала и без того паршивое состояние.
На уши давила гнетущая тишина. В тот момент было не просто тихо, было бесконечно, можно сказать, до тошноты тихо. И мне точно не нравилась эта обстановка — она снедала. Именно. Утомляла. Безостановочно приходилось дышать и жадно хватать ртом воздух, буквально трястись от боли в суставах и ноющего недуга в глубинах всего тела, и я не стала томить себя ожиданиями в этот сложный для нормализации всех органов период — резко села, так и не осознав, где вообще нахожусь, и сплюнула сгусток слюны с привкусом железа. Ожидаемо на устланную травой почву упала капелька крови. Всего капелька, но такая неуместная и странно привлекательная, что на рефлексе веки прикрылись — от глаз всё равно не было никакого толка.
«Не это ли Ад?» — думалось вначале.
«Или же я угодила в Небытие за все содеянные грешки?»
Однако же в конце концов приходившие на ум догадки оказались ошибочными, ни одна не являлась обоснованием происходящего. Исключительно после полной концентрации внимания на собственных чувствах я поимела возможность сжать губы и вскинуть голову вверх.
— Отупела, Уокер?.. — встречает с наихудшим приветствием сын самого Владыки Преисподней. Его чёрные, как уголь, волосы намокли и спадали на гладкий лоб несколькими прядками, с кончика носа спадала влага от дождя, а пышные реснички скапливали жидкость практически ежесекундно. Он здесь — рядом, придерживает за талию и стоит на коленях. Первый раз, как бы непривычно ни было, тревога в голосе Люцифера не скрылась от моих навострившихся ушек — обычно он умело прикрывался равнодушной миной. В момент же полного осмотра всех частей тела, лицо его выражало спектр самых разных эмоций. И к моему большому удивлению, среди них было что-то помимо привычного для Демона недовольства. — Это было глупо.
Знакомая фраза, как если бы слышимая раньше, представляет собой некое дежавю, и я бы отыскала на задворках подсознания истинного хозяина схожей реплики, если бы не оглушительный вскрик, что прервал наши минутные переглядывания. Глубина его кровавых зениц завлекала своеобразным водоворотом весь некогда обращённый к нему интерес — он бы добился своего, не будь болезненный стон, кой донёсся рядом, столь отчетливо принадлежать Дино.
Не медлю и не оправдываюсь, просто отталкиваю Люцифера от себя подальше, тотчас подрываясь с места. Дыхание само собой задерживается на пути издержки, а ноги волокут едва живое тело к источнику звука. Мне опять страшно. Страшно от того, что может открыться взору, страшно представить, какая участь ждёт белокрылого, если произошло то, о чём я безотказно думаю. Страшно бежать навстречу настоящему ужасу, страшно предугадывать дальнейшие события, вот-вот готовые произойти.
Страшно осознавать, в какую грязь и мерзкое предзнаменование я вляпываюсь с каждым пройденным шагом — его крики будоражили всю меня, действовали на замедление восприятия окружающих вещей, мешали контролировать нахлынувшие эмоции и поток горячих слёз. Именно скопление людей вокруг одной фигуры будили во мне давно позабытое: я не имела терпения и выдержки в тот злополучный момент, расталкивая всех вокруг себя.
Точно начатая замедленная съемка вдруг коснулась меня, и мир провалился во тьму. Сотни тысяч криков души, что побуждали остановиться, не возымели какого-либо определённого действия — зря. Лучше бы я оказалась в пасти мерзкой Субантры, лучше бы распивала горячий травяной чай с Мими в Небытие, нежели узрела подобную картину: Дино, невинный Дино, мой дорогой Дино, единственный человек, кого я почитаю и кому я доверяю — на предсмертном одре.
Лежит, придерживается за бок, стонет от нескончаемой боли и захлёбывается кровью. Былое румяное личико побледнело и стало вовсе не таким, каким казалось при жизни: фарфоровая, еле впитывающая в себя жизнь кожа походила на самого настоящего призрака. Он не дышал. Не хватался отчаянно за уходящую жизнь.
Дино уже был мёртв.
— Нет, — качаю головой слишком часто, чем следовало бы. Скопление ангелов расступается, как если бы зная, что следует уступить место, а сама я падаю на колени и с минуту разглядываю его безжизненное выражение лица. Губы приоткрыты, веки плотно прилегают к глазным яблочкам — я кривлюсь от испытываемых ударов судьбой, но беру его голову в свои руки. — Нет-нет-нет-нет, очнись, Дино, очнись, прошу тебя.
Все молчат — так, как хранят тишину наиболее понимающие и скорбящие, так, как ценят минуту отчаяния бессмертные. Так, как если бы все уже давно смирились с гибелью невинного, что не могло не нервировать ещё сильнее.
Мои глаза были стеклянны — в них отражалось то самое отчаяние и упадок сил. Два ничем не примечательных зрачка словно бы раскрывали всю суть и уязвимую натуру той, кто действительно считался ослабшей — во мне бурлило желание не делать абсолютно ни-че-го, забиться в угол и качаться из стороны в сторону, с таким отточенным фанатизмом, что даже ценности, построенные, казалось бы, веками, не способны были вывести состояние из транса. Я повержена — и день за днём, как в колеснице крутилась, без шанса остановить этот мир, что преподносит адские перемены.
Выглянувший из-за туч спутник Земли бросал особо ценные лучи яркого света на бледное, омрачённое жизнью лицо. Царило спокойствие, и оно бы было таковым, если бы не один очень и очень прискорбный факт.
Дино мёртв.
И не наступает то самое время, когда под натиском сомнений ты решаешься выбраться из омута грузных дум, когда раскрываешься, подобно бутону цветочка, и отдаёшься во власть этому самому солнцу. Когда позволяешь царице Дня управлять тобою, завладевать и распускать сети серебряных нитей, а после, как пристало человеческой жертве, в одночасье встречать вечер и весьма не любимую ночь — тогда всё возвращается на свои круги.
Помнится, Дино никогда не питал особой слабости к определённому времени года, любое, по его мнению, хорошо по-своему — лето он жалует из-за морского бриза и лёгкой прохлады, зиму только лишь по причине появления всеми любимого снежного покрова, а осень и весна для него однотипны, — и в какой-то степени я поддерживала его, правда, не так бурно, как хотелось бы.
Я вообще не дорожила им ровно до тех пор, пока окончательно не потеряла.
Портрет его, что вырисовывался в голове и приобретал различные оттенки, всегда цеплял за душу и дарил сердцу некое умиротворение. Вспоминая все наши посиделки, ночные дилеммы, споры и незаменимую никем поддержку — я просто таю, расплываюсь в лёгкой полуулыбке и поддаюсь воспоминаниям. Как делаю и сейчас, стоя на коленях перед ним, придерживая его голову в надежде, что разум мой облагоразумится и перестанет томить себя пустыми намерениями вернуть друга в этот жестокий мир, ибо мрачная перспектива так и плевала в лицо: всё кончено.
Меня теплила лёгкая надежда — что, воспользовавшись моментом, я сумею вернуть единственного дорогого человека обратно на Землю. Останавливал меня лишь неоспоримый факт: искусственное дыхание здесь, на Небесах, может не сработать.
Для концентрации внимания понадобилась уйма времени, и хоть веющая прохлада отрезвляла, очищала разум от бренных мыслей, дурящих голову зазря, ничто и никто не мог отговорить меня в конце концов не вдыхать в него новую, ещё более беззаботную жизнь. Привыкшая всё держать под своим контролем, я смотрела только на него. Улыбалась только ему. Шла только в его сторону и не отступала назад, когда мужчина переходил черту дозволенного. Потому как далее последовало бы только одно: влечение, страсть и любовь.
Он пах душистыми маслами — им был пропитан каждый миллиметр его одежды, каждая клеточка и каждый ранее не тронутый участок тела. Я сведена с ума от того, как боюсь потерять его, как боюсь сделать что-либо не так, и именно поэтому колеблюсь, не решаюсь и в конечном счёте останавливаюсь на пол пути: наши губы едва соприкасаются.
Слышу тяжёлое дыхание Люцифера. Спиной ощущаю этот потерянный взгляд, шёпот учащихся и визг Лилу, что только сейчас выбежала на территорию кампуса. Однако же вижу лишь непроницаемое лико потенциального мертвеца, как если бы накрытое полотном, лицо Дино. Мягкие черты, манящие губы, и дыхание в самом деле перехватывает ровно в тот момент, как я не выдерживаю и поддаюсь вперёд, накрывая столь желанные уста своими.
Секунда. Две. Три. Слитые силуэты, разорванная нить невесомости — это не то чувство, испытываемое с Люцифером, не то ощущение легкости и парения, кое вдохновляет и травит душу, нет, напрочь позабытое не способно затмить проводимый миг наедине с сыном Сатаны. Шармом и шансом заполучить никем не тронутое обладает лишь один — и пока душа свербит, как бы повелевая вырвать последние остатки сознания, я ощущаю слабое торжество: Дино открывает некогда прикрытые веки.
Он здесь — живой, озорной. Он снова с нами.
* * *
Тёплые струйки, выходящие из-под крана, спадали на обнаженные плечи и опускались в самый низ — по какой-то неизвестной всем причине душ приносил чувство лёгкости и невесомости. Именно чарующие свойства жидкости, в способности которой вполне себе умещалась возможность скрасить весьма сложный день, доносили до терзаемой трагедией души крупицы полного покоя и тотального погружения в свои думы. Выходило это не так грациозно, как могло: всё же, я до сих пор была обеспокоена некоторыми событиями, что произошли в моей жизни совершенно внезапно.
И ни одно не напрягало больше, чем повеление олицетворения Тьмы, кое формировалось в голове основательно, с тайным посылом:
Влюби в себя Дино.
Такова воля сына Сатаны, выполнять которую обязаны все неземные, находящиеся в эпицентре ста метров от преемника тёмного Лорда. Таково его желание, его склонность к неосознанному причинению боли, его необузданное влечение распотрошить заклятого врага, зверская прихоть и сладкий привкус окончания запретной пытки — а озвучивал отравляющую разум прихоть он пропитанным отравой голосом — тембр, как и в обычные случаи, представлял из себя былую неповторимость: бархатный, в меру приятный, с лёгкой хрипотцой и той самой бессмертной одержимостью власти.
Неукоснительный приказ звучал в глубинах подсознания, достигал самых его задворок, уничтожал каждую встающую на пути преграду и выливался в безудержный крик ярости. В самый настоящий вопль с мольбой о помощи. Оглушая и парализуя с ног до головы, воля эта самая постепенно превращалась в невыполнимое задание, приводить во исполнение которое добрая душа отказывалась напрочь. Было уже абсолютно безразлично — сдаст ли Люцифер всю мою сущность сраному Небесному Совету, помилует ли, сжалится, или своими же руками лишит жизни, в одно мгновение скрутив тонкую шейку самой невинности, потому как любая участь посчитается заслуженной, если я опущусь до такого уровня, что решусь не ослушаться избалованного краснокрылого. Лучше сгнить или сгореть заживо, нежели поиметь возможность разрушить крепкую дружбу с тем, кто один-единственный заслуживает моего доверия. Правда, с ровно такой же уверенностью могу заявить, как дорого задание Создателя Вселенной.
Слабый холодок шёл табуном по тонкому покрову кожи, пробирая до самых костяшек, сердце придавливала свинцовая тяжесть, а я ёжилась и злилась, пребывая в чёртовом одиночестве ровно три часа и сорок шесть минут. Безжалостный приказ отпрыска Сатаны свербел глубоко в мозгу, в заключении которого жить и существовать на Небесах не придётся, ибо снедающее чувство вины сгрызет раньше положенного времени без остатка. Уверена более чем: ангелам не приемлемо злорадствовать и спасаться бегством. Тем более, если безжалостный удел окажется похлеще смерти и, по сути, хуже любого другого наказания. Был бы у меня шанс положить всему этому конец, разрушив каждую аудиторию чёртовой школы, поквитавшись со всеми особо возвышенными — клянусь, непременно бы им воспользовалась. Однако же таковых, увы, не существовало и довольствоваться приходилось лишь тем, что было дано с самого утра пасмурного дня.
Заносчивая Лилу, понимающий Дино, разъярённый Геральд и куча домашней работы на завтра сделали протекающие сутки красочнее втрое, а то и вчетверо раз больше. Впредь никакая каменная дверь, прикрытая резким порывом, не поднимет мне настроение. Я истомлена и до последнего надеюсь, что ужин поднимет настроение, а пока... Пока задача поставлена чётко и ясно. Увы, в его исполнение не входило то, что в итоге было мною выполнено: намерение поправить закрученное на самой макушке полотенце вскоре испарилось прямо перед глазами, и я вздрогнула, выпуская из рук обертку белокурых локонов.
— Выглядишь... весьма прозаично, Уокер, — лёгкое поджатие губ — всё, что я вижу перед резким разворотом на сто восемьдесят градусов после выхода из душа. Совершенно неожиданное появление самого сына Сатаны в покоях бывшей Непризнанной настораживало, но, видно, только меня саму — сам же мужчина лишь деловито откинул пепельные локоны, скрепляя тыльной стороной ладошки непослушные прядки волос с остальной шевелюрой. Отчего-то всегда уложенная причёска в этот раз была слегка растрёпанной, словно бы он, зная, как я неравнодушна к подобной стрижке, намеренно взъерошил приятные на ощупь волосы. Однако же, чего бы не добивался Демон, в этот раз он не оторвётся на моей резко вспыхнувшей злости, — я само спокойствие, пусть знает и смирится с этим.
— Чем удостоилась такой чести, Люцифер?.. — брезгливо выпаливаю, наряду с этим чувствуя всем своим нутром, какой неизменный аромат манящего сандала, что исходил из чистокровного сторонника тёмной стороны, въелся не только в пыльный воздух, но и, по мере приближения Высшего к моей персоне, благовоние настигло и меня саму. Уже теряя всякое благоразумие, я решительно вдыхаю всеми лёгкими парящий неподалёку кислород и, старательно игнорируя его усмешку, раскрываю когда-то прикрытые от досады веки, разворачиваясь к нему лицом.
— Во всём ищешь какой-то подлог, Непризнанная, даже в те моменты, когда делать этого не стоит.
— Вопрос мой вышел вполне доходчивым: что тебе нужно? — запрокинутая назад голова, кой пришлось держать позицию отдалённого расстояния между лицом собеседника, уже трещала по швам. — Выглядишь расстроенным, — с полуулыбкой отмечаю проскользнувшую грусть в его зрачках. — Неужели так тронул наш резкий рост в отношениях с Дино...
— Отпрыск Фенцио? — губы парня расползлись в ещё более широкой улыбке, вскоре вовсе позволяя грязному ротику подавить пробирающий до костей заразительный хохот. Несомненно, ему доставляло удовольствие вот так выслушивать мнение одной из полукровок о его личности, нисколько не заботясь о возможном оскорблении, вот-вот готовом вылиться из моих уст. На озвученные слова он лишь качнул головой, как если бы посчитал безразличным всю промолвленную реплику, сделал шаг вперёд, в неуловимое мгновение сокращая дистанцию между нашими телами, и решительно остановился на расстоянии вытянутой руки. Всё его внимание было приковано ко мне — взгляд блуждал по слегка неподготовленному к осмотру лицу: щеки приобрели пунцовый цвет, а следом багровели и уши, за которые и были заправлены несколько намокших златых прядей. Цепко, подобно целеустремлённому коршуну он пытался словить мои беглые по всему помещению полные синевы глаза, а я знала, что, поддавшись нескончаемому влечению, вступив в игру под взором восхитительно притягательных алых очей, вновь позволю ему с каждой секундой поедать и наслаждаться своей же слабостью. Снова окажусь в сетях высокомерного мальчишки, и не в моих силах будет противостоять ему.
— Что же ты, Уокер, боишься? — Очевидно, подрагивающая нижняя губа от мандража и сцепление рук у самого локтя вывели его к правдивому предположению. Сводит кустистые брови он домиком и недолго всматривается в лицо — глаза тем временем осматривали пол. — Брось, меня не следует принимать за извращенца. С Непризнанными я не сплю.
— Полезная информация, ничего мне, кстати, не дающая, — стальные нотки в моём обыкновенно мягком голосе слегка удивили Демона. Одни его лукавые отблески в свинцовых глубинах как бы показывали, на сколько процентов он доволен закипающей яростью своей собеседницы — в данный момент цифра переваливала за сорок. — Если ты пришёл поговорить о том, что было сегодня утром... То знай, — пересекаюсь с ним взглядом, и в тот же миг жалею о содеянном — держу пари, он готов испепелить меня целиком и полностью. — Я искренне благодарна тебе за спасение. Искренне. Весьма удивил, конечно, твой поступок сохранить жизнь такой никчемной, как ты выражаешься, полукровке, и всё же, ты спас меня от неизбежной гибели, что весьма благородно с твоей стороны.
Задумалась — возможно, в первый раз увидела наяву в нём некий отблеск, свет, некогда прикрытый самым настоящим мраком. Быть может, только сейчас, не раньше и не позже, в пока ещё нераскрытых глубинах действительно саднил просвет, кой пропускал сквозь расщелины исчадия Ада лучики подобия добра. И они бы освятили всю местность ярким свечением, если бы Люцифер не являлся таким, каким является сейчас: он эгоистичен, самовлюблён, аморален и не имеет ни одного похвального качества.
Если раньше я ещё надеялась проникнуться к Демону хоть какой-либо симпатией, то сейчас, без сопутствующего успеха, до меня дошло, что это просто-напросто невозможно. Он всегда будет дико раздражать, и вряд ли когда-нибудь своё мнение я поменяю — только если парень сделает что-то из ряда вон выходящее, совершит такой поступок, в результате которого кардинально изменится моя позицию — тогда, сознаюсь, поспешные выводы делать ещё рано.
Он шагнул навстречу, и впредь нас не разделяло абсолютно ничего, кроме оставшихся ничтожных миллиметров. На рефлексе, словно бы выжидая подходящего момента, паника постепенно запускала механизм и душила абсолютно всё молящее прекратить сие пытки горло нескончаемым потоком пробирающего страха — я не имею ни малейшего понятия о зверских помыслах самого последнего мерзавца на всех вездесущих Небесах, не могу и закраться предположениями, на что он способен, какое возмездие по истечении времени взбредёт в его голову и какая мелкая ошибка, допущенная мною ранее, будет наказуема. Ляжет ли на плечи грех, испытанный судьбой, проявит ли себя в полной мере та слабость, что завладела телом в момент «лёгкой встряски рядом с ним» — от всего того, что в скором времени претворится в жизнь — кровь стынет в жилах, дух захватывает невообразимой идеей прямо здесь и прямо сейчас извлечь кинжал из-под красной шёлковой сорочки, грозясь вонзить в плоть принца Преисподней.
Возможно, всему есть своя причина, какое-то значительное объяснение, и порыв Люцифера в данный момент с силой сжать запястье оправдает какое-либо событие в его жизни, возможно, он расценил какие-то мои действия, как нечто оскорбительное в свою сторону, и потому столь яростно ноздри Высшего раздувались с каждой просчитанной секундой. Вполне возможно, что молва о наших с Дино отношениях, что переросли в нечто большее за прошедший месяц, растрогали его до безумия и контролировать себя Люцифер просто-напросто не мог, а, может, причина вовсе кроется не во мне.
Что бы то ни было, одно ясно точно — я загнана в клетку, заперта на десятки замков, обречена на веки веков питать силы заблудших в самую глушу душ и целить тех, кто наиболее дорог. Ибо лишившись свободы, начинаешь намного больше ценить ранее не столь важное — я благословила, как бы отчаянно не звучало, действительно благословила любого соседа, кто вторгся бы в покои и уличил Высшего в запретном, кто спас бы от его кровожадных рук.
Но таковых не было и быть не могло.
Меня охватила боязнь чего-то немыслимого, она грозилась выразиться на лице — однако же я изо всех сил топтала эту самую слабость и стояла напротив него с абсолютно непроницаемым лицом. Лишь заламывала пальцы то ли в предвкушении, то ли в нетерпении от последующего приказа сраного «покровителя» — звучание последних мысленных слов вынудило меня скривиться, впоследствии чего, неприязненно передёрнувшись, я снова неохотно встретилась с ним взглядом и расцвела в выжидательной улыбке, словно волевым усилием подавляла резко нахлынувшее влечение врезать по его мерзкой физиономии. Не имея права начинать драку, мне приходится довольствоваться одними яркими мечтами и картинками у себя в голове.
— Надо же, Уокер, с каждым днём ты поражаешь меня всё больше, — умышленно повышает риск быть услышанными Демон. Сжатое пальцами мужчины запястье краснеет, а ему плевать. Пришедшее пристрастие врезать по мине — не лучшее решение в данной ситуации, и осознать это мне, к счастью, удалось намного раньше.
Лучше просто подавить закипающую ярость, Вики, просто подави её.
— Не тяни, Люцифер, — слегка дрогнувший голос не ускользнул от внимания мальчишки. Тот, удивлённый напором, всё равно казался таким же непробиваемым, каким был всегда, подобно прочной скале — его не сломить. — Говори, за чем пришёл, и вали от греха подальше.
Выражение лица мужчины тотчас меняется на нечто доселе не читаемое — я не могу понять, что он чувствует в момент пылающего между нашими телами жара, потому и жалею о собственной поспешности излить яд. В его улыбке отныне перестала скользить нескрываемая издёвка, а в кровавом зареве вести хоровод заводные бесы. Судя по всему, перекрытый доступ к кислороду затронул не столько нуждающейся в кислороде организм, сколько весьма ценный ум.
— Ты любишь его?.. — вопрос заносит хлёсткую пощёчину над щекой, и мир перестаёт существовать, когда ясное и чёткое отрицание проносится перед глазами. Как не пристало Высшему Демону, отдавая во власть целые минуты для грузных раздумий, он лишь спустя время спешно уточняет: — Сыночка Фенцио.
В мгновение ока вернувшись от лучины вечно недовольного эгоиста в облик требовательного мужчины, с поразительной энергией он не отдавал себе отчёта в том, какие вещи творил, что делал и насколько это выглядело подозрительно. Им двигали эмоции, сейчас, как никогда. Вязкая на вкус горечь от обиды — на глазах у всех я дала понять, как дорожу Дино.
Молчание. Для каждого своё: надежды на вторжение постороннего в покои томили меня. Приходилось удваивать усилия, лишь бы посильнее распылить влечение, что обволакивало невидимой оболочкой. Приходило оттягивать момент истины — тело потряхивало, ноги становились ватными с каждой просчитанной секундой, а сердце ёкало пуще прежнего. Я не хотела лгать, ибо это самый коварный грех, но и молвить правду, вступая в его игру, тоже. Между мной чётко и ясно стоял выбор из двух зол: повиновение Люциферу, предательство Шепфа. Безусловно, ни то, ни другое, меня не устраивало.
Секунды перетекали в целую вечность, когда, превозмогая усталость, я дурела от мысли нашей близости. Он пользовался показной слабости — факт, не подлежащий спору, потому как беспочвенны были его расспросы, они просто-непросто не должны были его волновать, но волновали.
— Поцелуй меня.
Шорох, посторонние звуки — в момент его тирады меня не волновало абсолютно ничего, лишь страх потерять собственную невинность, авторитет, звание лидера в рядах Ангелов. Он этого и добивался. Добивался того, чтобы виданная ранее тревога окутала и, спустя некоторое время, ещё и замуровала всё тело видимой пеленой. Высший явно хотел потопить доступное трудом уважение, жаждал опозорить перед всеми, в том числе и друзьями, которые прежде и не догадывались о том, что я смогла бы сотворить, буквально добровольно уничтожить построенное годами. Один поступок, сейчас возможно начатый, мог понести за собой самые ужасные последствия — исключение из школы, в которую я вложила немало усилий, потеря репутации и навсегда испорченная жизнь. Я сгнию, испорчу всё, что только было создано мною, если позволю этому мальчишке зайти за грань позволительного — допустить этого моя натура не могла. Даже несмотря на яро пылающую гордость, ей приходилось покорно следовать указаниям Демона, большой палец которого коснулся заострённого подбородка.
Он ведь знал, как я дорожу своим высоким положением в школе, и именно поэтому решился на столь низкий шантаж. Его жалкое существование пробуждало во мне не только боязнь стать изгоем, но и, несмотря на всю мелочность и алчность Люцифера, я не могла терпеть и игнорировать крутящуюся вокруг его персоны вереницу из напыщенных девиц. Не в моих способностях было контролировать поток тех эмоций и желаний, готовых уничтожить каждую, кто хоть подышит в его сторону. Это не в моих силах, нет.
Отшатываюсь от него — принц Ада делает шаг вперёд, затем второй. Возвышается надо мной за счёт существенной разницы в росте, а я нервно сглатываю, когда он останавливается вплотную. Спешу отвернуться, но Высший слишком крепко удерживает мой подбородок и приподнимает его чуть выше. Тону в разгорячённой лаве, что плещется на дне его радужек, и, кажется, теряю последние остатки рассудка, что в мгновение исчезли в бездне боли, слёз и крови. Челюсть сводит лишь при малейшем кинутом взгляде в его сторону — мне не хватает кислорода, не хватает времени, чтобы остановиться и подумать. Уже совершенно плевать на всё вышеперечисленное, ибо жар, что источает тело Люцифера, расплывается и по моему организму нарастающим с каждой секундой желанием. Чёрно-алый оттенок в глубинах его водоворота не исчез, а лишь сильно потускнел на фоне даже столь неяркого горизонта, губы расплылись в хищной улыбке — меня тянуло к нему, безумно тянуло в эту загадочную негу страсти и похоти, что переплеталась мнимыми ниточками и ложилась на хрупкие плечи невидимой дымкой безумия. Всецело он действовал на меня, подобно наркотику, затмевая всех предыдущих ухажёров, и медленно, но уверенно накрывал мягкими на ощупь губами мои уста.
Сердце пропустило один удар в бешеной попытке не вырваться из грудной клетки — сквозь сбитое дыхание я смотрела на него обезумевшими глазами и всеми силами пыталась уловить тонкие нотки энергии в воздухе. От него тянуло приятным ароматом ванильного ликёра и лесных орехов, которые в сочетании с сахарной клубникой сводили с ума и всецело опьяняли рассудок. Впору я была готова отдаться во власть будущего Владыки Преисподней, всем нутром вдыхая и ощущая тягучее вожделение. Невесомые прикосновения к самому кончику подбородка оставляли на коже невидимые ожоги, что разносили желание и умиротворение рядом с ним по венам.
— Ты хочешь меня, Уокер, — наследник Ада прошептал последние слова прямо в губы, дразня властным касанием, кое так и подмывало углубить невесомый поцелуй, прыгнув в омут с головой, не задумываясь о последствиях. С ним нельзя по-другому — он особенный и каждый его вздох, каждое прикосновение, каждое отзываемое мурашками слово — особенное.
И сейчас мне хотелось лишь одного: остановить время, как можно дольше продлить его, разделить с тем, кто выдыхает приевшийся запах табака прямо в моё лицо, кто оставит в памяти сладкие следы от волн нежности, и подобный прилив чувств послужил сигналом Люциферу, как знак согласия — он без лишних слов разрушил хлипкую стену, которую мы тщательно выстраивали годами, дабы разрушить в одночасье.
Люцифер перехватил руки одним резким движением, поднимая их выше головы, и в буквальном смысле припечатал туловище к стоящему поодаль шкафу. Что-то упало, разбившись вдребезги о пол, что-то вот-вот было готово взорваться от сгорающей духоты в покоях, но ни он, ни я, не останавливались, смакуя каждое дающееся мгновение близости. Его поцелуй был настойчивым, но в то же время нежным — влажный язык скользил по нижней губе, исследуя каждую клеточку, что пропиталась трепетом и медовым волнением, а я поддавалась ему и обвивала его шею тонкими руками, проводя по ней острыми ноготочками и оставляя белые следы, что без сомнений отпечатаются в памяти каждого из нас. Он крепко держал меня за талию, углубляя поцелуй и нависая надо мной, с каждой секундой становясь всё ближе и ближе, подобно ненасытному зверю. Просто помешанные — неистовое желание слиться воедино нарастало с каждым вдохом и выдохом, с каждым обжигающим кожу новым слоем поцелуя, губы от которого уже опухли и покраснели. Он — думающий, что всё по-настоящему, и я — ликующая победе, в развязке которой загнала его в ловушку; мы оба просто отдались друг другу.
Неохотно позволила ему стянуть с себя одежду — в глазах Дьявола, после порыва отстраниться, слепо шаря по декольте в поисках завязок от платья, разгорался огонь желания. Он разорвал телесный контакт, испепеляя своими зеницами, а я пылала в его руках в возмутительной близости абсолютных противоположностей. Демон и Ангел — контраст тепла и холода — только ещё больше разыграли нарастающее в самом низу живота возбуждение, что связывало узелки желания в одно целое и протягивало по всему телу. Руки, крепкие и сильные руки наследника Сатаны мучительно медленно проходили по каждому изгибу тела, оставляя маленькие иголочки после краткого и лёгкого касания, что впивались под кожу, вызывая приятные покалывания. Воссоздавали в пустыне души под гнётом власти роковой это приятное наваждение.
Глаза в глаза — пронзающий зрительный контакт, да такой, что мурашки мелкой россыпью покрыли каждый уголок наших тел. Они проникали в самую глубину души и оставляли там сладострастную дрожь, в то время как возбуждающая эйфория протягивалась между нашими телами, проводя разряды тока, импульсами отдающиеся в районе груди. Чего я не ожидала, то сбылось — он здесь, рядом, нависает надо мной, прижимает к стенке шкафа жгучим торсом, дразнит исследованиями по всему декольте и вынуждает позабыть обо всём, что сейчас так тревожит.
Некогда воздвиженная стена, что разделяла нас друг от друга, совсем понемногу рассыпалась мелкими осколками под натиском сильного удара общего разгоревшегося желания быть ближе, чем дозволял того этикет. И каждое его спешное решение коснуться горячей ладонью до бедра, каждое нежное движение, скользящее по чувствительной коже, оттягивало край антично-белого оттенка одеяние.
Воздуха катастрофически было мало.
— Прекрати делать это, Уокер, — сжатый со всей силы кулак встретился с деревянной стеной, и действие это побудило меня слегка вздрогнуть. Он тяжело дышал, опалял шею прерывистым дыханием и с усилием сдерживал себя, чтобы не сорваться с цепи и не захватить всю меня в свою неограниченную власть, что получалось чрезвычайно плохо. — Прекрати контролировать меня. Прекрати управлять чувствами, вверять, что особенная, и что я не могу не реагировать на открытые провокации, прекрати вынуждать меня испытывать чувство ревности и представлять, как ты можешь быть чьей-то, но не моей из-за сраного запрета.
Ядовитое шипение, встреча глаз — в границах его зениц плескались волны отчаяния, они были полны желания. В них разгорался целый пожар, и я удивилась, но не показала виду: лишь запустила пальчики в его угольно-чёрные волосы, слегка оттягивая их и, наряду с этим, вызывая недовольный рык.
Особенная — именно это слово прокатилось по всему сознанию, а дрожащие коленки уже не могли удерживать на ногах. Он больше не сдерживал себя: открыл ещё больше пространства для жарких поцелуев и оставлял на шее ярко-лиловые отметины, через полопавшиеся капилляры которых сочилась алая кровь, как бы помечая: она моя, и ничья больше.
Расстилающийся перед глазами туман — я не отдаю отчёта своим действиям, позволяю ему перехватить лодыжки, обвивая ноги вокруг торса. В заевшем проигрывателе — трещавшей по швам голове — звучат грубо брошенные слова; они сносили крышу и открывали доступ к активному проявлению инициативы: я плюю на непорочный характер ангельской музы и тянусь к пуговицам его чёрной рубашки. Мужчина опережает — не отрываясь от исследования губ, он спешно и нетерпеливо растягивает каждую запонку, столь же небрежно выбрасывая облачение на пол. Я сижу на письменном столе, и уже знаю, какой беспорядок откроется взору после утоления жажды — а Люцифер всё мучил ожиданиями. Нетронутое никем другим платье оказывается на полу следом за его рубашкой, открывая вид на оголённую, аккуратную и упругую грудь, прикрытую лишь бюстгальтером цвета слоновой кости.
Секунда, ещё одна, три, четыре, десять. Всякий отчёт времени теряет смысл, ровно в тот волнительный миг, когда преемник Тьмы валит на кровать уже истомлённое ожиданиями туловище. Стремительно нависает надо мной, и я судорожно сглатываю, уже не с такой уверенностью дотягиваясь до левого бедра в поисках кинжала.
Он жалок. Жалок, если подумал, что я в самом деле отдамся ему, жалок, если посчитал, что после всего случившегося я испытываю к нему хоть подобие симпатии — жалок, если доверился одной-единственной, бывшей Непризнанной. Следует верить кому и чему угодно, но точно не посланнице Шепфа.
Абсолютно все звуки мгновенно исчезают, другие образы становятся нечёткими, а смешавшийся в одно целое запах парфюмов и наших тел бьет в нос резко и неожиданно, так, что каждый втягивает этот аромат посильнее, балуя тонкий рецептор. Неистовое желание слиться воедино накрывает нас волной цунами — он нагибается, в который раз лаская тонкую кожу, а я зажмуриваю глаза от насаждающей попытки отговорить саму себя не делать этого.
В борьбу противоречивых чувств вторгается мысль — если не сейчас, то когда? Если не сейчас ты докажешь свою верность к Создателю, то в какой момент слабости, в какой другой миг, Вики?
Ответ был очевиден, действия ясны: рука непроизвольно соскользнула с пурпурно-бордовой шёлковой повязки и спешным движением извлекла перочинный ножичек. Я прикрыла глаза, а с губ сорвался едва слышимый стон — наши тела разгорались в агонии страсти. Неконтролируемые, одержимые друг другом, мы не замечали никого вокруг себя, когда следовало быть осторожными.
Закон Неприкосновения — именно его без зазрения совести мы рушим прямо здесь и прямо сейчас, когда в любую секунду в покои готова ворваться соседка и уличить нас в самом настоящем преступлении.
И я не сразу осознаю, насколько правдивы были мои догадки: мысли материальны. По иронии судьбы, по закону подлости и самой настоящей катастрофе, это происходит, этот кошмар наяву, то, чего мы оба боялись, хоть и не силились об этом заводить разговор.
Мгновение, и дверь с громким хлопком отворяется, а из неё — не глупая Лилу, не двое отпрысков Сэми и Ади, и даже не чёртов Дино.
Это была грёбаная, великая и неукротимая Серафима — Ребекка Уокер.