Глава XI. Гнилая внутри и снаружи
Итак, если свет, который в тебе, — тьма, то какова же тьма?
* * *
Циферблат молочного цвета и круглой формы висит на стене, а чёрная стрелка мчится, отсчитывая секунды. Я помню, что отец любил что-либо мастерить или же чинить, в особенности, если дело напрямую было связано с элементами часов. Матушка, увы, не разделяла увлечений своего мужа — каждый вечер твердила, как абсурдно с его стороны заниматься столь нелепым, да ещё и неоплачиваемым занятием. В чём-то, вероятно, она была права — денег не хватало на оплату долгов, рабочих рук так тем более. Однако же, когда отца останавливали все её замечания? Подкаблучником он не являлся, даже если другим, более взрослым, казался тем ещё лентяем.
О папе у меня гораздо больше тёплых воспоминаний, напрямую связанных, прежде всего, с детством. Помнится, он любил устраивать утренние собрания, на которых обычно выступал с желанием обустроить день по расписанию. Тогда он выглядел забавным комиком на утреннике с красным шариком на носу и запасом разноцветных ленточек в кармане.
С мамой же дела обстояли иначе: суровость не сходила с её лица даже в моменты счастья и радости. Ребекка относилась ко мне, как к самому настоящему уплачиваемому долгу Шепфа — с лёгким пренебрежением и подобием заботы. Она проявляла себя во всех сферах жизни, и я не могла понять даже сейчас, что именно послужило оправданием к такому выработанному характеру. Упрямство — её избитое клише. Сказать, что внутренним миром я пошла в мать, всё равно, что нарушить девятую заповедь.
Ближе ко мне был, бесспорно, отец. С ним я проводила больше времени — удовлетворённая и спокойная. Довольная тем, чем мы занимались при жизни на Земле: копались в конструкциях дедушкиного автомобиля, резвились на природе, исследовали всю территорию небольшого дачного садика, сигали со всего размаху в местное озеро Паркен-Стрит и, в конце концов, понимали друг друга. Папе я доверяла, ему могла рассказать любую тайну — страшную, мало волнующую, или же, напротив, до ужаса секретную. Именно он стал моим лучшим другом в мире, где каждый второй, под маской самой невинности, лицемерен и алчен.
Его не хватало. В нём я нуждалась. Он был мне необходим.
Иногда эта тоска перерастает во что-то большее, чем обычная скорбь; гнусное чувство одиночества, выбраться из которого помогали в основном совершенно незнакомые бессмертные. Правда, на весьма короткий срок.
И даже сейчас резкий, совершенно внезапный толчок двери вынуждает вздрогнуть. Я сразу понимаю, что это Мими. Взбалмошная соседка.
— Ох, Вики!.. — Мими плохо скрывает разочарование, когда замечает меня возле письменного стола и делает, откровенно говоря, довольно красноречивую мину — мол, разве не в библиотеке по вечерам я убиваю время?
Странно, но это так. Сегодняшний вечер решила провести в полном одиночестве, без книг и тетрадок, без приставучих Ангелов и прочих отвлекающих вещей. Ми, судя по всему, не ожидала увидеть меня в комнате. Чуть удивлённая дьяволица продолжает стоять в дверном проёме, облокотившись на его деревянный наличник, и скрещивает руки на уровне груди. Сегодня на ней оголяющий грудь кожаный топ, растрёпанные волосы и размазанная помада тёмного оттенка. Мрачная, щемящая — с ней мы не похожи.
— Ты сегодня пропустила вечерний сеанс? — спрашивает она прямо. — Что же, ещё есть время до окончания.
— Прогоняешь меня из общей комнаты? Нехорошо это, Мими. С вежливостью ты явно не дружишь.
— Советую поскорее смыться, Вики, — она шумно выдыхает, чуть поджимает губы в тонкую линию и только тогда, продолжая буравить меня взглядом, выкрикивает знакомое имя: — Марк, можешь заходить! Моя соседка, видимо, только рада будет посмотреть, как мы трахаемся.
— О, Господи! — Я изумляюсь, прежде всего, её выбору. Думаю поначалу, что она шутит, но, увы, нет — одна рука Ромиреса, перехватившая её талию, тому доказательство. На роль нового парня она выбрала неподходящую кандидатуру. Мими слепа, и если ей не втащить мозги раньше, потом будет поздно.
— Шепфа, это во-первых, — поправляет меня дьяволица, сильнее прижимаясь к прессу своего избранника. Едкая улыбка не сходит с её губ, и ей явно приносит удовольствие то, как, слегка пошатываясь, они в обнимку проходят в самую глубь покоев. — А во-вторых, Вики, усмири свои ангельские замашки. Ты не глупа, — отстраняется от мужчины и с расстановкой обходит кресло, — так будь добра понять двух отчаянно влюбленных и свалить.
Выдыхаю — какую же крупную ошибку она совершает, сама того не понимая.
— Пока он не уйдёт, я никуда не свалю, Мими. Ты не ведаешь, что творишь. Даже не смей.
— О, ещё указывать мне будешь? — тянет она, едва на грани смеха. — В твоих советах, к счастью, не нуждаюсь. Мне нужен лишь послушный уход примерного ангелочка. Будь добра, — ещё тише шепчет в самое ухо дьяволица обжигающие мочку просьбы. — По хорошему уйди, пока не поздно.
— Дело твоё, — давлюсь неприязнью, видя вовлечённого в осмотр комнаты Марка. — Но, помни, что тебя предупреждали, Мими. Плакаться ко мне потом не приходи.
Гордость велит остаться, но мне и вправду нужно в библиотеку, да и вмешиваться в жизнь соседки мне не очень-то и хочется. Пускай делает, что хочет. Плевать.
* * *
Подобно смерчу, сметающему всё в округе, врываюсь в библиотеку с небольшой кипой книг в поисках Дино. Почти сразу нахожу заядлого книголюба у деревянной скамейки в отдалённом углу и плюхаюсь на сидение рядом.
— Дино, — дарю ему самую искреннюю и доброжелательную улыбку, на какую только способна. — Вечер добрый?..
— У тебя он явно не задался, — он двигается, освобождая мне место. — Что случилось?
— Брось, пустяки. Уже не важно, какая на этот раз стычка с Мими произошла просто потому, что-о... — я с широкой улыбкой кидаю украденную с Земли книгу на стол. — Вот.
Ангел в тот же миг пододвигается ближе и сверлит глазами название моей добычи.
— Ромео и Джульетта. Шекспир. И как ты угадываешь все те книги, которые я хочу прочесть, Вики? — тыльной стороной ладони он двигает вещь к себе, не сводя с меня пристального взгляда. — Для меня это целая головоломка.
— Уже знаю твои книжные предпочтения. Наслаждайся. Я помню, как ты восхищался...
— Гамлетом, да. Может, тебе тоже посоветовать что-нибудь? Библиотека просто захламлена различными учебниками. Та же история Небес, думаю, пригодится всем Новопризнанным.
Гляжу на него с доверием, изучающе. Что-то всё-таки в белокрылом поменялось — то ли хвостик, собравший все прядки вместе, тому причина, то ли заторможенная реакция. Он заметно погрустнел, стал менее активным в разговоре и, как я могу судить, менее внимательным на уроках. И эти мешки под глазами...
— Всё в порядке?.. Ты сам не свой сегодня. Может, хочешь выговориться? — аккуратно сжимаю его плечо, терпеливо выжидая ответа. — Ты правда можешь довериться мне.
Возвращаю руку с его плеча на своё колено. Возможно, ему неприятно моё касание, не знаю. Дино понуро опускает голову и вздыхает:
— Ты любишь его?.. — Я бросаю на него всё своё непонимание. — Люцифера. Испытываешь ли ты к нему что-то?..
— Его? Я? — в пределах разумного, конечно, думаю, что сейчас закричу от досады. Разве мы давали повода для сплетен? Разве, помимо неприязни к Высшему, я показывала Дино, что чувствую что-то ещё?
Смотрю на Ангела и понимаю, что спрашивает он всерьёз. Спокойно, будто уже смирившись с ответом.
Дино действительно считает, что я что-то чувствую к Люциферу.
Как нелепо. И как страшно в моей голове это звучит. Я ищу способы убить Демона по приказу Шепфа, а друг считает, что во мне есть какие-то чувства к сыну Сатаны, который в буквальном смысле меня терроризирует. От Дино нужно убрать те романы, что он намеревается прочесть, ибо они плохо влияют.
Мне нужно дать ответ, однако медлю. Хочу донести до него свою позицию спокойно и без ссор, но его сомнения во мне ранят.
— Он мне безразличен. Не знаю, почему ты считаешь, что это не так, — твёрдо говорю я, глядя в его глаза — голубые, пронзительные. Дино, судя по всему, ожидал услышать подобное: его выражение лица остаётся прежне безучастным. Он отводит взгляд.
— Ты спросишь, почему я спрашиваю тебя об этом, — догадывается он. — Этому есть причина. Я просто не хочу, чтобы ты, — запнулся, чуть скривившись. — Не хочу, чтобы ты страдала.
Страдала... Дино относится ко мне, как к маленькой сестре, не зная, что я уже отдаю отчёта своим действиям. Мне не нравится то, что он смог засомневаться в моей ненависти к Люциферу, считая той же девицой, вешающейся ему на шею, и что ещё хуже — он может быть прав.
— Если ты так этого хочешь знать, то нет, Дино, я не ведусь на подкаты типичного бабника и сыночка Сатаны, как наивная идиотка, к тому же, после того, как...
Тут же запинаюсь и прикусываю губу. Чёрт. Чуть не проговорилась. Упоминание о Шепфа ни в коем случае не должно срываться с губ для тех, кто в моём долге не просвещён.
— Извини, — всё, что говорю перед тем, как спешно слиться с фоном книжных полок.
* * *
Изношенные, но всё ещё годящиеся для услужения корешки книг носят самые разные названия к своему содержанию, однако же ни одно чёртово слово и близко не стоит с тем, что мне нужно.
Моих губ касается ухмылка только в ту секунду, как, минуя по меньшей мере сотню стеллажей, я нахожу отсек буквой «C». Самая неоценимая, самая подходящая, самая сокровенная и желанная вещь таится под кипой учебников по мифологии.
Пособие лишь для Высших. Твердый бордовый переплёт с золотыми прописными буквами. И значимое слово: «Яд». В моих руках отныне.
— Вау, ты умеешь читать, — хрипотцу Люцифера различаю сразу. Скрипя зубами от отвращения, делаю вид, будто бы к этой книге беру ещё одну, теперь уже для Ангелов, чтобы отвести внимание от улик. Внутренне я млею, а сердце с гулким грохотом падает в пятки от одной только его фразы. Когда поворачиваюсь к нему, то придерживаю на виду лишь маскирующий журнальчик.
— Люцифер, добрый вечер, — холод и сталь его уже не удивляет, он привык к нашей взаимной неприязни. — Чем обязана?
— Просто проходил мимо, — говорит небрежно Высший.
Он стоит в нескольких шагах от меня самой, чуть облокотившись правым боком на уголок небольшого стенда новостей. Руки сложены на груди, бровь изогнута в немом вопросе, а в глазах пляшут озорные огоньки, не сулящие ничего хорошего — всё в своей коляде, ничего нового.
— Как ущербно, полукровка касается выдающихся сочинений Высших Демонов, — он кивает в сторону моих рук, нервно сдерживающих книги, и даёт понять, что всё видел. От этого я морщусь — как же. Плохая из меня шпионка вышла.
— Прости?.. — старательно делаю вид, что ничего не понимаю, и крайне незаметно ретируюсь к выходу спиной. — Слушай, времени на споры у меня просто-напросто не хватает, прошу извинить. Бежать нужно, и как можно скорее.
Это мой шанс увильнуть от правды — необыкновенный, ценный, хрупкий. Чтобы сохранить его и запустить в действие, нужно всего лишь держаться естественно, не выдавать себя отчаянным сердцебиением и как можно скорее нормализовать дыхание.
От тебя, Уокер, требуется лишь сохранение самообладания и стальная выдержка. Так держись естественно, Вики, держись, мать твою, естественно.
— И зачем тебе книга для правильного изготовления яда? — вопрос выходит сухим, но я вижу в его глазах тень испуга.
Ещё один вопрос, из ряда вон выходящий — и держу пари, никакая стража не отцепит меня от этого засранца. Он всегда всё портит. Это неисправимо.
Выдыхаю, набираясь сил, в желании <i>после</i> выдать гениальную отмазку. На ум, как обычно, не приходит ничего толкового, и, если учитывать собственное положение, отрицать смысла не имеет.
Однако я держусь уверено. Не использовать это — грех.
— Хоть отвечать на твой вопрос я не обязана, всё же, скажу, — глубокий вдох — всё, что нужно для полной концентрации. — Фенцио задал сделать доклад по... теме на выбор. Решила выбрать то, до чего никто другой не додумается. Яды, зелья, — кривлюсь при перечислении. — И всё такое. Могу рассказать поподробнее, но, думаю, ты уже заснул.
— Верно, довольно скучно.
Мы молчим, и эта самая гробовая тишина притесняет нас обоих, считаясь тем самым быстро сгорающим шансом задать давно волнующий вопрос. Бесспорно, Люцифер осведомлён в том, что именно меня гложет, что не даёт заснуть крепким сном, и что в какой-то степени тревожит его самого.
И если я задам то, на что нам обоим необходим ответ, хуже нашим отношениям от этого не будет.
— Зачем ты сделал это? Вчера, в библиотеке. Зачем... хотел поцеловать?
Его мышцы напрягаются, скулы под тусклым светом очерчиваются яснее. Я вижу, как он боялся этого вопроса, и теперь сама немного смущена.
— Зачем? — ухмылка Люцифера меркнет, и он отстраняется от опоры, делает шаг навстречу. Мне мерзок запах его одеколона, и что ещё хуже — мерзко всё в нём и без него. Чувствую, как начинаю тлеть в собственном пылу злости, осознавая, что вопреки всему могла вчера допустить то, что в какой-то мере предотвратила. И оттого ожидать его ответа — та ещё мука.
— Я не контролировал себя, Уокер, не понимал, что творю, не осознавал, на что иду. Моими чувствами словно бы манипулировал кто-то, мною управляли, и сейчас, зная это, обвинить в содеянном я могу лишь твоё жалкое отродье.
Ненавижу его и себя. Его за всё, себя за то, что не контролирую эмоции. Дыхание перехватывает, стук сердца утопает во мраке ночи. Саму себя загоняю в ловушку, в чёртову мышеловку, где шансы на спасение приравниваются к нулю. Люцифер здесь, он стоит напротив, он полон сил и желания выплеснуть очередную угрозу, а я опасаюсь, что не смогу ответить и вполовину так же безразлично, как хочу. Высший дышит мне прямо в лицо, и видимо, как он подбирает слова, чтобы после заявить оскорбительное:
— Ты, Уокер, — та, кого я трахнул бы в самую последнюю очередь, — нависает надо мной широкой тенью, и впредь я кожей ощущаю всё то напряжение, что сковывает движения до неприятного жжения в районе живота. — Единственная, кто посмел бы подлить яд в напиток сына Сатаны. Я не ненавижу тебя, Непризнанная, я всего лишь испытываю жалость к такому жалкому созданию, как ты. Ты мне омерзительна. Ты мне противна.
Сглатываю. Без понятия, как он узнал про яд и свою связь с этим — возможно, догадался. Сейчас он питается лишь моей слабостью, вкушая всю истину, зная, что каждая его фраза отдаётся болью во мне, зная, что всё тело отказывается подчиняться самоконтролю и в любой момент, едва касаясь его пресса, может выдать истинные эмоции. Знает и, пользуясь, упивается, наслаждается этим.
— Мне просто до безумия мерзко твоё присутствие, когда ты стоишь рядом, когда ешь из одной тарелки, когда спишь за другой стеной и когда дышишь одним воздухом. Мне невыносимо ощущать всем нутром это зловоние духов, коим ты распыляешься, невыносимо быть свидетелем твоих успехов и вместе с тем просто до уморительного писка приятно смаковать каждый твой проигрыш. Ты мне безразлична, ты в моём сознании, Уокер, ничтожество, что не достойно ни Земли, ни Небес, — и если хотя бы один раз я дал намёк на свою симпатию — не смей даже надеяться, что это выльется во что-то большее, не смей думать, что я испытываю к тебе какой-либо интерес, потому что если твоё существование и нужно мне, то только для выполнения очередного грязного дельца. Всё, Непризнанная. Ни больше, ни меньше.
Мне должно быть больно от его слов, должно быть обидно от того, что всё то, что он говорит, задевает достоинство, и я принимаю очередные удары, наносимые только им одним, с равнодушным выражением. Люцифер выплёвывает весь яд и всю желчь, а мне приходится молчать, чтобы дослушать.
— Ты думаешь, что я такой тупой и не раскрою твои намерения сразу?.. Серьёзно, Уокер?
Я сглатываю, не нахожу ответа на и без того риторический вопрос, и просто, как факт, говорю менее уверенно:
— Если бы у меня была возможность убить тебя или, как ты говоришь, манипулировать тобою, — то, поверь, с радостью бы им воспользовалась. Но увы, таковых намерений у меня нет, и, если уж разговор пошёл о симпатии... Зря ты считаешь, что я такая же, как все другие на этих чёртовых Небесах, лечь в постель к принцу Ада которым не доставляет особого труда, потому что лучше я поимею участь падшей к ногам Фенцио, нежели воспользуюсь шансом зайти в твою комнату хоть ещё раз.
— Вот и славно, — он отступает на шаг назад. — Разобрались, — тут уже я зажмуриваю веки. — И, Уокер, — Люцифер чуть оборачивается, с насмешкой почесав кончик носа. — Не плачь. Разве виновата ты в том, что родилась такой... несуразной?
Не реагируй, не реагируй, не реагируй.
Отвечать ему — значит упасть до его уровня. Я Ангел, так буду Ангелом хотя бы сейчас. Молчу, задеваю его плечо и спешно уделяюсь из библиотеки.
* * *
Дверь из белого камня не поддаётся попыткам как-либо её открыть, и медленно, потихоньку я начинаю паниковать — Мими уже давно должна была закончить со своими «делами», освободив место для ночлега. Конечно, и раньше соседка запиралась, но чтобы настолько долго — никогда. Это начинает беспокоить.
Шумно выдыхаю и отворачиваюсь от дверей, думая над тем, чтобы попросить у школьной вахтёрши ключи, хоть и знаю, что к вечеру обычно она уходит. Планы не приводят ни к чему. Я вижу направляющихся ко мне Ади и Сэми, а когда понимаю, что они не к Мими, машу им издалека, подзывая.
— Мне нужна помощь, — сразу говорю им. — Дверь заперта.
Сэми и Ади, двое неразлучников, как всегда стоят рядом друг с другом вплотную, крепко держась за обе руки. Их сплоченность меня всегда поражает, безусловно, в хорошем смысле. Они как огонь и лёд, но неотделимы.
— Может, она на прослушивании? — предполагает Сэми, пожимая плечами. — Тебе бы тоже следовало. К тому же, если станешь будущим президентом — следует лезть во все дыры.
— Это вряд ли, что стану, и всё же, посвяти меня, — развожу руки в стороны и отправляю ему заинтересованный взгляд. — Что за прослушивание?
— Завтра день всяких скучных мероприятий. Чемпионат по Крылоборству, это нудное прослушивание, — Ади запинается, разжёвывая сушёное манго. — Ну, знаешь. Каждый год эти поединки между Ангелами и Демонам в пении. Всё никак определиться не могут, какая из сторон, — громко проглатывает ещё не дожёванное, вытирая липкие от фрукта руки о красную майку, — Богиня Гармонии и Му-зы-ки.
Наблюдаю за всеми его действиям, слегка скривившись — Сэми же, уже привыкший, пинает Демона в бок.
— Ади не прав, поединки — зрелище неописуемое, просто словами не скажешь, как интересно наблюдать за каждым участником. Обещаю, Вики, мы тебе всё объясним, правда, чуть позже.
Ангел подходит к запертой двери и касается её ручки. Не смея отрицать, я киваю и отхожу от входа в комнату — пускай делает всё, что посчитает нужным. Лишь бы меня пропустили в эту чёртову комнату, лишь бы мне не пришлось видеть кого-либо ещё после сказанных Люцифером слов.
Лишь бы зарыться в тёплое одеяло и не вставать с тёплой, уютной кроватки никогда.
Сэми без труда открывает дверь и долго глядит на меня с недопониманием, мол, действительно ли руки такие кривые, что нормально справиться с замком не могут, или мистика причастна. Я верю в первое. Даю право Ангелу заглянуть в комнату, слышу, как он ахает и тотчас прикрывает дверь.
Во мне разгорается жуткое любопытство. Увидел самый сок?
— Ади, уведи отсюда Вики.
Видимо, ещё какой.
— С какой стати?
— Сейчас же.
Без предисловий игнорирую попытки Ади отодвинуть моё туловище с места и влетаю в комнату. Секунды перетекает в целую вечность, когда я переступаю порог и ищу приводящую в ужас картину: Мими, моя долго понимающая соседка, моя приятельница, хоть и не подруга, но хорошая знакомая, довольно популярная дьяволица и изредка прилежная ученица покоится на кафельном полу в самой середине покоев, истекая алой кровью.