Слэклайн

2006 год, осень.

Маленькая комната в жилом доме с тремя этажами, где вместо дверей на входе покрывала, а на трещинах окон скотч, через который всё равно с лёгкостью проходит пронизывающий рёбра осенний воздух. Отслаивающаяся штукатурка, скрипящие форточки и крики соседей, что живут в смежном дворе. А такое — редкость для уже относительно расстраивающегося Сеула, в котором каждый третий проводит жизнь в новых зданиях.

Девчушка, о которой так и хочется сказать «кожа-да-кости», но с опиской «но-до-чего-же-обаятельная», делает долгую затяжку. Её взгляд цепляется за маленького мальчика такого же худощавого телосложения. Он шагает, глядя себе под ноги и изредка пинает камушки носком потрёпанных кед, из которых уже наверняка вырос, учитывая, что костлявые пятки в обветрившихся мозолях торчат сзади, полностью не погружённые. Она так долго и безотрывно смотрит, что в итоге давится, запустив в лёгкие слишком много дыма. Ирон прикрывает рот рукой, случайно стирая свою яркую помаду, а затем почти беззвучно ругается.

Ребёнок поднимается по открытой лестнице, сбоку каждой ступеньки на которой стоят цветы таких же бедных аджумм, живущих по соседству. Почти никто не поливает растения по утрам. Он разувается перед входом, постукивая по стене, хотя о его появлении и так свидетельствуют покрывала с пришитыми к ним бусинами, которые издают звуки. Подрагивают, заставляя девушку, что лежит на цветном, но всё же грязном матрасе, повернуться.

— ЁнБок...

А потом чёрные круги, привлекающие внимание при взгляде на лицо, уступают место улыбке. Шатенка с трудом принимает вертикальное положение, сильно кашляя, а мальчик подсаживается рядом, протягивая руку с мешочком, который так спешил показать.

— Здесь есть немного рисовых пирожков.

Девушка почти сразу оживает, но вместе с тем и озадачивается:

— Ты же не украл их, правда?

— Нет, правда. Я поливал цветы госпожи Сан четыре раза в день. Удивительно, что они не захлебнулись.

Она смеётся, принимая подарок, и гладит по голове, про себя думая, что цветы могут захлебнуться только любовью и вниманием, которое получают от людей, полностью лишённых каких-либо жизненных удобств или того же ощущения безопасности. Таким людям, как правило, сложнее отдавать тепло, и эти трое — единственные, кто справляется, создав самые выносимые условия в стенах Богом забытой, разваливающейся квартиры.

— Значит эти цветы будут зелёными-зелёными и вырастут очень красивыми.

— Ты тоже, — звук подрагивающих бусин колышет слух снова, говоря о вошедшем. Младший тоже поворачивает голову вбок. Ирон стоит в проёме, улыбаясь. — Ты тоже вырастешь очень красивой. Только съешь всё. Малой так старался, знаешь ли...

— Разве ты сама не должна поесть?

— У меня сегодня клиенты, — напоминает старшая, присаживаясь на матрас, рядом с ЁнБоком. — Живот же должен быть плоским, а я если начну есть, то не остановлюсь. Да и тебе еда нужна сильнее.

Они разговаривают много и долго. Ирон пытается убедить, что всё в порядке, и пятнадцатилетняя ДокЁн должна есть больше, раз оказывается простужена по их вине: единственное свободное место оказалось возле вечно сломанной, переклеенной скотчем форточки, а сквозняки никого не обходят стороной, не щадят.

— Вот какая у тебя мечта, Ённи? — по-братски прихватывает за плечо Ирон, что достаточно хрупкая, но всё ещё выше двенадцатилетнего Ли. — Ты же уже придумал?

— Да, — уверенно трусит головой мальчик, на носу которого распускаются созвездия в виде коричневатых веснушек. Он бегает под солнцем слишком часто. — Я хочу уехать жить в Австралию.

— А как же мечта стать полицейским?

— И работать там полицейским, — смеётся ЁнБок, а ДокЁн одобрительно кивает. — Я буду поливать цветы сто раз в день, — планирует Ли, — и тогда соберу достаточно денег.

— А я буду посещать больше прослушиваний, — обещает девушка.

Они начинают спорить, перечисляя, что ещё могут сделать для исполнения мечты, а Ирон смотрит на это с затаивающимся дыханием, восхищением, потому что в таких разговорах всегда молчит сама. Не скажет же при подруге и маленьком мальчике, что всё, что она может сделать — это начать обслуживать больше клиентов. Не скажет, что её мечта это вовсе не сказочные пони и солнечные материки, а что-то слишком приземлённое и человеческое.

— ДокЁн, — почему-то именно сейчас отвлекает младшую она; Ан всего пятнадцать, и вроде вся жизнь ещё впереди, а потому: — Если нам суждено разойтись, не имеет значения, на сколько... Я обещаю, что найду тебя и Феликса. Как бы далеко нас не раскидало.

— Хорошо, — улыбается девушка. — А я обещаю, что обязательно дождусь нашей встречи, если нас разлучат. Вплоть до неё и после, обещаю... Тебе не будет за меня стыдно, Ирон. Я надеюсь, что ты будешь гордиться.

***

Сейчас, 2014 год.

Что заставляет преступников убивать? Убийство в состоянии аффекта, из-за неуравновешенности или личностное — три совершенно разных вещи. И последняя самая явная. Люди, которые чувствуют глубже, совершают преступление изощрённее.

Но, кажется, кроме «жажды денег» и желания присвоить отдельное звание «олицетворения восьмого смертного греха» — у сентябрьских ничего нет. Теней не понять, потому что их методы слишком жестоки. Не по-человечески.

МинХо изучает старые дела тщательнее, чем когда-либо. Ему не хочется выпускать НаЁн из виду ни на мгновение, но он не может покушаться на свободу того, кто не смыслит своей жизни без неё. Им вольна делать всё, что пожелает, и максимум, на который имеет право Ли — предупредить, попытаться отговорить. Не более, и он это понимает.

Отец вызывает в свой кабинет, чтобы осудить происходящее. Уведомляет об отдельном плане, что разработала команда ХёнДжина, и уверяет в том, что МинХо пора бы уже начать его догонять. У Хвана как два отдельных бонус-двигателя на ракете самовлюблённости, потому что сильнее этого у него ничего не будет — очевидно, разве нет? Вот только такой ресурс предполагает собой поспешное принятие решений, которые быстро приведут в тупик. Лино, в конце концов, знает о «сентябрьском деле» больше, чем он. Зато отец уводит разговор от него, прикрываясь сомнительным «к слову»:

— Тебе стоит прекратить делать это.

— Делать что? — пытается сделать вид, что не понимает, МинХо.

— Ты помнишь, какой у нас был уговор. Я не хочу, чтобы ты оставался одиноким.

— В моём доме всегда чисто, я умею стирать, готовить, гладить и всё то, что обязан делать любой взрослый человек. Как можно хотеть жениться только для того, чтобы это за тебя делал кто-то другой?

— Ты перекручиваешь, МинХо, — отец откидывается на кресле, как мученик, но таких в этой комнате как минимум двое. Потому что оба понимают, о чём речь, но Ли без боя не сдастся, не признается. — Иногда намного лучше отвернуться от цели.

— Что ты такое говоришь?

— НаЁн больше не в полиции, вот что. Тебе стоит прекратить быть таким зависимым от женщины. Эмоции, которые ты подключаешь к расследованию, только мешают.

— А я думаю, что это наоборот не даёт мне опустить руки. Я, — Ли хмурит брови, не сомневаясь в правильности того, что скажет, — сначала служитель закона, а потом уже твой сын. Ты ведь мне то же самое сказал много лет назад.

«В первую очередь я служитель закона, а во вторую — твой отец. Эти места не поменяются».

— Это одна из причин, по которой тебе стоит помнить, что отстранение — лишь вопрос времени, и моя рука не дрогнет.

— А так же причина, по которой ты не обязан смотреть на меня не как на подчинённого. Я — капитан убойного отдела, а значит, прошу вас, Господин Ли, — специально переходит на высокий стиль парень, — обращайтесь ко мне, как к работнику. И позвольте вести дело так, как я считаю нужным. Если окажется, что вы правы, я обещаю, что передам свой пост другому человеку.

Взгляд отца меняется очень заметно, но МинХо сделан не «из другого теста», а в принципе из другого материала. Может быть даже стали, которая обладает удивительной сверхчувствительностью. И когда Ли уже собирается уходить, вслед ему прилетает:

— Просто помни, что когда любовь превращается в зависимость, она становится безобразной. И если ты сейчас же поедешь на место преступления один, — не иначе как на телепатическом уровне подчёркивает отец факт того, что Ли начал нащупывать ключи от машины в кармане рабочих штанов, подходя к двери, — значит я был прав. Из-за неё у тебя страдает критическое мышление.

МинХо хлопает дверью. Отец прав в плане любви, потому что... Именно его любовь в своё время стала той самой уродливой зависимостью. И для самого Ли, и для его матери.

Но разве ребёнок обязан повторять ошибки своих родителей? Всё произошло так, как произошло только потому, что старший Ли не смог отпустить возлюбленную. А МинХо наступать на те же грабли не намерен, даже если будет больно до скрежета в зубах.

***

Когда Дженни поднимается с постели, её волосы тут же приобретают одну из самых пугающих форм. Особенно отчаянный сравнил бы их состояние с «ушами инопланетянина», но есть всего одна причина, по которой то же самое приходит на ум и самой Дженни.

— Что за сволочь включила своё радио? — шепчет Ким, готовясь задушить собственными руками соседа, который, судя по всему, вышел на утреннюю зарядку и притащил с собой динамик, из которого доносилась песня:

«Отправляю сигнал, слови мой сигнал!»

Дженни зло распахивает окно, чтобы перекричать колонку, вот только вовремя одёргивает себя: если сейчас о её местонахождении узнает хотя бы одна душа, то всё — пиши пропало. А колонка того же не стоит, да? В Корее сейчас нет человека, который не знал бы её, так что... Окно приходится закрыть. Дженни искренне недоумевает, за что ей, заснувшей с горем пополам в четыре утра и проснувшейся в восемь не по своему желанию всё это? Кто пытается испытать её нервы? И когда единственным мало-мальски похожим на «успокоение-выход» решением кажется «попить воды» и шатенка идёт на кухню, там её ждёт новая неожиданность...

Под очередную строчку «слови мой сигнал!» глаза девушки и правда расширяются до космических, пока прядь, которую хоть как-то прежде держала невидимка, отскакивает в сторону. А вот и средство, которым можно словить сигнал... С Космосом.

На диване точно не миражем лежит тело подростка, который подтянул к груди колени, подперев объединёнными ладошками щеки.

Вчера.

Супер-смелая — первое имя Дженни, особенно, когда нужно вынести мусор. Именно поэтому, наверное, она вооружилось ножом, чтобы просто выйти на своё собственное крыльцо. Отсутствие инстинкта самосохранения или его переизбыток? В любом случае звук капель дождя вколачивался в сонным разум, как гвозди, не давая заснуть. А бессонница стала первооткрывателем генеральной уборки. Сейчас же холод целовал рёбра, проникая внутрь и заставляя опасения стать ощутимее. Обостряя их.

Набравшись моральных сил, девушка дёрнула ручку. Она максимально уязвима, стоя на крыльце, а главное — совершенно одна в данный момент. А на неё уже пытались напасть... Но там...

Всего лишь парень, сидящий на ступеньках под ливнем и обнимающий свои же колени. Он находится в легком дрёме, который на первый взгляд легко нарушить.

— Пф...— с облечением и презрением к своему паникёрству выдохнула Ким, но спустя мгновение поняла: никакого спокойствия быть не должно.

«Что он вообще здесь делает?» — вот, какая мысль должна была появиться у нормального человека.

Но у Дженни появилась иная:

«Он как собака».

Аккуратные тонкие брови дёрнулись от столь странных мыслей, от осознания, насколько непонятно это сравнение. Называть человека так — неправильно, но подумав, Ким нашла и другое объяснение:

«Промокший, несчастный, побитый, слабый, сидит и ждёт непонятно чего. Как только до него понятно донести, что я — не тот, кого он ждёт и ищет? Ещё и на моих ступеньках...».

И правда, чем не собака?

Говорят, чтобы заслужить любовь кота — нужно лезть из кожи вон или, по крайней мере, иметь в его глазах какой-то плюс, причину для уважения. Этот вариант подходит для тех, кто не ищет лёгких путей и готов к испытаниям. Чтобы заслужить любовь собаки, её достаточно принять, потому что у этих животных функция «любить своего человека» стоит по умолчанию и никогда не выключается, как бы этот человек себя не вёл. Так ведь и в жизни. Они отличаются, не лучше и не хуже, просто кому и что подходит. А вот по мнению Дженни, ЧонГук именно представитель вторых. Он здесь без причины, спас её тоже без видимой причины, появился из ниоткуда и... Показывает расположение по умолчанию. Без причины.

ЧонГук ушел «своей дорогой», как и обещал. Разве что, Ким не знала, что эта дорога — её собственный дом.

Капельки спадают на его лицо, спускаясь по длинным чёрным волосам, с которых во время сна спал капюшон. Взгляд Дженни уже не впервые, но намного серьёзнее цепляется за ранки на его лице: разбитую скулу и лопнувшую губу. Она и сама не замечает, как первая смягчённая мысль в голове заставляет присесть на корточки, чтобы лучше разглядеть.

Посочувствовать?

— Наверное, тебя много обижали. Натерпелся же ты...— Ким протягивает руку, не имея ни возможности, ни сил побороться с эмоциями.

Всё так просто. Она жесткая, холодная, не имеющая никаких слабостей, точек для давления. Ничего дорогого сердцу в этом мире у неё нет, а значит и отнять нечего. И ей побоку, а может и не совсем, но пока ещё выносимо, даже когда жизнь крутит за эти слабости как внутри стиральной машинки. Разве что, вместе с гвоздями и подзатыльниками. У Ким получается убеждать себя в том, что всё в порядке. Но стоит ей только посмотреть на существо, чья судьба по крайней мере на пятьдесят процентов напоминает собственную — всё, лёд трогает куда-то в сторону, как при столкновении айсберга с Титаником; здесь только непонятно, кому от такой встречи придётся оказаться перед большей опасностью.

Ким не успевает даже коснуться к промокшим волосам. Чон подаётся вбок, сам того не хотя, и приземляется на её плечо, вводя в ещё большее замешательство. Но Дженни не дёргается и даже не пытается отстраниться, ведь почему-то кажется, что внутри неё же что-то с надрывом треснет, если потревожит его сон.

А его лицо такое молодое. Если присмотреться, аккуратное: нос с мужественной горбинкой — запредельной красоты, естественные переходы, интересной формы губы... Все эти черты, объединяясь, заставляют остановиться на: «Аполлон...».

— Неужели ты собираешься это сделать, Ким Дженни...— обращается она сама к себе, но уже скорее ругая, чем задавая вопрос. Потому что решила. И передумывать не намеревается.

***

«Если все столы в одной комнате начнут двигаться, а тебе будет необходимо выйти, ты будешь прыгать с одного на другой? В комнате, в которой были только мы с тобой и старым матрасом, внезапно столов стало слишком много. И всё они начали двигаться».

2004 год, зима.

Дженни хватается за рукав, тянет на себя, но любые попытки отговорить — тщетны. Они встретились только потому, что Ким проснулась от ужасного кошмара: жуткая комната, двигающиеся столы и летающие в воздухе ножи. Но сейчас она благодарна, потому что в противном случае не смогла бы даже попрощаться. На улице идёт снег. Каждый район города в декабре промерзает до кирпичика, и на опустевших из-за праздников улицах не остаётся никого, кто мог бы помочь ребёнку или потерянному животному. Этот мир для них губителен.

Здесь одиноко, холодно душевно. Но телу ведь тепло, если посмотреть вокруг, даже многие комнаты и центральный холл украшены праздничными лентами и вырезанными детьми снежинками.

Дженни хочется плакать, умолять открытым текстом, но всё, что она может — просто дёргать за руку, что абсолютно не помогает. Даже если она крепко обнимет, наваливаясь всем своим хрупким телом, ничего не изменится.

— Пожалуйста, подумай... У тебя же никого нет. Куда ты пойдешь в мороз, под праздники?

— Дженни, послушай, — поворачивается к ней девочка, чьи глаза полны непонятного блеска: слезами назвать сложно, Ким упорно видит там только звёзды. Девочка обхватывает её за плечи со всей душевностью и мягкостью, которые может уместить её физически маленькое, но безумно большое сердце. — Если спросят, никому не говори. Я вернусь за тобой, когда добьюсь успеха.

— Нам ведь всего какие-то несколько лет до выпуска, почему ты не можешь подождать? — старательно крутит головой Дженни, уже и не понимая, что сама скоро впадёт в состояние отрыва от мира. На пороге в Новый год.

— Говорят, как встретишь Новый Год, так его и проведёшь, — девочка поправляет красно-оранжевый шарф на горле единственной подруги. — Я встречу его с мыслями о тебе и о будущем. Я сделаю это, Дженни. У меня всё получится, а потом мы снова будет друзьями, я обещаю. Нет... Мы... Мы не прекращаем быть друзьями, слышишь? Просто на время будем раздельно. А потом опять вместе. Сейчас мне надо идти.

— ДокЁн, пожалуйста, не надо... Не оставляй меня здесь одну. Как же я... Без тебя?

— Я не могу остаться... Прости, но так будет лучше. Я обещаю. Просто дай мне время.

— Я обещаю...— повторяет Ким, как загипнотизированная.

Дженни не успевает осознать. Не успевает понять, каким волшебным образом отдала ДокЁн свой оранжево-красный шарф, не желая слушать возражений, как всё же отпустила её, проводя глазами силуэт, что ускорился, пытаясь перепрыгнуть забор с первого раза. И как влага, наконец, стала причиной плывущей картинки перед глазами, когда маленькая Ким уже бежала к забору следом, спотыкаясь и сразу же утыкаясь носом в сугробы. Ноги проваливались в корку льда над снегом — настом. Он резал мягкую ткань и это ощущалось даже через валенки. А затем, поднимая голову, Ким не видела уже ничего, что могло показать, что «она осталась».

В комнате с судьбами, двигающимися как столы из снов Дженни, ДокЁн нашла выход в побеге из детского дома для того, чтобы найти лучшую жизнь. И она обязательно её найдёт.

Сейчас.

И каким бы ни было настоящее — прошлое не изменить. Как бы ни жалела или ни ненавидела её, в прошлом они — всё ещё единственное, что есть друг у друга. Поэтому факт того, что ЧонГук тоже сбежал из детского дома — цепляет крючками с острейшими наконечниками, протыкает сердце как тот самый лёд тонкую обувь. Но всё же заставляет задаться вопросом: а как быть дальше?

А дальше — звонок в дверь, которую Ким так бездумно откроет, будучи уверена в том, что приехал ХёнСу. Но одно дело «объяснить менеджеру ситуацию» и совсем другое ответить на:

— Здравствуйте, я из полиции, — кивает девушка, стоящая на пороге. — Я расследую дело исчезнувшего подростка, — она протягивает удостоверение, подкрепляя: — Моё имя — Им НаЁн.

от Автора: Песня этой главы: Adele — Turning tables.

Игра слов: Если переводить прямо, то получится «переворачивающиеся столы», но настоящий перевод — смена ролей. Дженни снилось, что она в комнате с двигающимися столами и она увидела, как ДокЁн покидает её, оставляя Ким одну; но на деле ДокЁн всего лишь вышла, чтобы сменить свою роль; перестав быть всего лишь безвольной сиротой.

Огромное спасибо за Вашу поддержку и любовь. 💖