Слэклайн

Сеул окружён горами. На фоне неба, которое начинает казаться до безобразия светлым для полуночи, именно они возвышаются насыщенным чёрным. И стоит только посмотреть в сторону, из беспросветной темноты попадёшь в совершенно другое измерение. Миллионы синих огоньков, каждый — чей-то дом или офис.

ДжиСон закуривает, вспоминая подробности последнего вскрытия. Его смена давно закончена, вот только возвращаться в своё жилище нет никакого желания. Он чиркает зажигалкой, добавляя новый оттенок — красное свечение огонька, на фоне которого так и останется гореть ночной город. Всегда продолжающая тлеть сигарета бросает едва ли видимый свет на пальцы. В морге не встречается ничего, кроме серого, синеватого и белого. А смерть в глазах Хана не имеет цвета вообще; жаль, что приходится наблюдать за её последствиями ежедневно.

А как ни крути, работник морга... Это такая профессия, на которую возвращаются даже после смерти. ДжиСон бы наверняка оказался в первых рядах сомнительных «чёрношуточников», которые непременно использовали бы эту фразу каждый день вместо «доброе утро». С коллегами всё равно приходится сохранять субординацию, зато этого не приходится делать с...

— И долго ты там собираешься стоять? — хмыкнул мужчина, затягиваясь.

Из мало освещённого участка показывается чёрный капюшон, и силуэт, наконец, становится всё чётче, пока не равняется с Ханом, оказавшись рядом. Рукава толстовки велики, умудряясь закрывать изящные длинные пальцы, спина ровная, а пара глаз показывается далеко не сразу, заставляя ДжиСона сдаться и повернуть голову первым:

— Поздоровайся нормально хоть раз, — подлинные эмоции проступают, как бы старший не пытался их спрятать. Улыбка крадётся по щекам, в конечном итоге побеждая. — Феликс.

Наконец капюшон опускается, являя миру не только растрёпанные белые локоны, но и россыпь веснушек, так бросающуюся в глаза на фоне белоснежной кожи.

— Я не наложил в штаны только потому, что ещё не ужинал, — он выдыхает всё же как-то беззлобно, посмеиваясь. — Я скучал, Ликс. И всё равно, перестань подкрадываться ко мне, словно тень.

Феликс слабо улыбается, не налаживая зрительного контакта, но кивает в ответ, всё же давая добро на «нормальное приветствие»:

— Здравствуй.

«— Тебе всего двадцать лет, Феликс. Неужели тебе никогда не хотелось заняться чем-то другим? Разве впереди не было совсем ни единой возможности? Или ты слишком привык к нынешней жизни? Кто вообще может привыкнуть к тому, что ему что-то угрожает ежесекундно?

— Знаешь, Хан, есть точка, иногда пересекая которую ты больше не просто вернуться, а даже обернуться не в силах. У меня то же самое, но пересёк я её с рождения. Так было решено, но не мной. Жаловаться бессмысленно, а потому нужно просто что-то делать. Если я остановлюсь хотя бы на секунду, поток сметёт меня».

ДжиСон молча вытягивает руку, держащую снимки, в сторону блондина.

— Я посмотрел и перепроверил всё, что ты хотел. Тело уже кремировали, так что официальных записей нет, но... Шея пробита предположительно острой шпилькой, такая всегда безжалостна, если приложить достаточно сил. Хотя ты и так знаешь...

Блондин коротко кивает, пряча ладони. Его взгляд всегда вызывает у ДжиСона вопросы, описать, как и объяснить его — сложно. Он смотрит в какое-то определённое место и одновременно никуда, будто видит то, что не могут обычные люди. Хан не знает, что он имел в виду, говоря про «поток, который может снести».

Но, кажется, под этим словом он подразумевал жизнь.

Если старший привык ассоциировать всё с цветами, то в случае с чувствами, которые вызывает Ли... Привет, дальтонизм. А может, сетчатка души просто не в состоянии воспринять что-то настолько новое. Феликса ему понять несложно — просто невозможно, и всё. Но это не мешает сочувствовать. И радоваться ответной улыбке как победе, потому что она слишком редко появляется на ещё совсем молодом лице. К тому же, Хан не сомневается, что кроме Ирон её никто и не видит.

— О самоубийстве не может быть и речи, — ДжиСон по привычке перебирает сигарету, рискуя обжечься, но продолжает. — Очень жестокое убийство. Там тебе и следы сопротивления, и побои, и, в конце концов...— старший пытается собраться с мыслями, успокоить нервы. — Вот такое. Я уверен, что по личным причинам. «Просто так» обычно убивают иными способами. Есть идеи, кто это мог бы быть? Ирон явно поднимет всех подчинённых на уши. А если кто-то в этом городе ещё не её подчинённый, то я уверен, что... Скоро им станет.

— Актриса, о которой говорят, — склоняет голову Ли, размышляя, — это ведь не просто так, да?

— Это было бы слишком банально, — почему-то не даёт продолжить Хан. — Поступай, как знаешь, но не зацикливайся только на ней. У ДокЁн, в конце концов, столько же врагов, сколько и у вас с Ирон.

— Нет. Она давно вырвалась из порочного круга, — подмечает младший, спеша разубедить. — Поэтому то, что с ней произошло... — Феликс мотает головой, будто пытается прийти в себя. — Этого не должно было случиться...

Фотография, появившаяся в его ладони и поблёскивающая при движении руки — не та, которую дал Хан, ведь на тех лишь будоражащие душу изображения ранений погибшей девушки. А на этой относительно счастливые улыбки на фоне полуразрушенной квартиры и три человека... Их обладатели. ДжиСон смотрит с сочувствием, и на просьбу Феликса закурить протягивает зажигалку.

Ли чиркает, наблюдая за тем, как огонь поднимается вверх, достигая предела. Но этого достаточно, чтобы поджечь одно единственное, что было дорого душе. Изящные пальцы придерживают за край, пока «прошлое, оставшееся на бумаге» горит. А затем, подходя к краю, он наблюдает за тем, как остатки развеваются по ветру. Прежде, чем полностью отпустить — закуривает от горящей фотографии. Хан молча наблюдает, понимая, что граница, при которой «его дело» перестанет быть просто помощью и превратится в «не его собачье» — очень тонкая.

Оставаясь в паре шагов, за спиной блондина, ДжиСон рискует спросить:

— Что ты чувствуешь, глядя на этот город с крыши?

— Я чувствую, что смогу сделать его своим.

Настолько мгновенно, как будто Феликс уже отвечал на это. Но не иначе, как самому себе. ДжиСону вовсе не смешно, потому что когда он задал тот же вопрос МинХо без задней мысли, он честно и даже излишне серьёзно ответил:

«Я чувствую, что просто обязан очистить его от преступности. Неважно, где, когда и как много их на самом деле. Я сделаю всё, что в моих силах и за их пределами».

Сложно жить, когда оба твоих близких человека знают разное, а и одно, и другое — неполная правда. Причём касается это жизненно важных вопросов. МинХо не поймет и не простит, если узнает, с каким человеком в столь тёплых дружеских отношениях непростительно долго находится Хан. Феликс пожмёт плечами, потому что ни для кого не секрет, что эксперт-криминалист и полицейский — понятия нераздельные. И тем не менее, ДжиСон не сдавал его достаточно раз, чтобы стать частью зоны комфорта. Поэтому сейчас он сделает то, что привык делать, то, что должен:

— Пока ты всё ещё здесь, — Феликс оборачивается, сталкиваясь с серьёзным взглядом Ханом. — ВонХо. Пусть он притормозит, а ты сам будь осторожнее, желательнее вовсе залечь на дно. Полиция уже знает... Они нашли распотрошенное тело в ЁнСамдоне. Особый отдел серьёзно взялся за возобновление того дела, связанного с торговлей органами. Да и сейчас же сентябрь.

ДжиСон ненавидел ложь, но был обязан макаться в неё не с головой, да с пятками, полностью топясь в конечном итоге. Вина в отношении МинХо сдавливала лёгкие сильнее морозного воздуха, при котором белели ресницы в январе. То, что он делает — фактически подстава для всего полицейского отдела и МинХо, и ХёнДжина вместе взятых. Но ничего не поделаешь. Позволить обоим Ли столкнуться — значит допустить их верную гибель. На один и тот же вопрос они отвечают одинаково, а значит — взаимноисключающе. Получить этот город может только один и никто в одночасье.

Хан пытается жить лучшей жизнью, видеть и оставлять в ней лишь хорошее. Последствия смерти часто бывают страшны, а с Ли она связана змеиным узлом — а значит самым крепким. Обрезать его придётся только вместе с жизнью. Но кто виноват в том, что даже при таком раскладе Феликс и есть то самое хорошее, что так сильно ДжиСон желает сохранить?

— И обязательно передай Ирон мои соболезнования.

***

— Твоя очередь! — выкрикивает НаЁн, когда на её сторону выпадает кубик с большим количеством точек. — Правда или действие?

— Правда.

— Ты издеваешься? — хмыкает девушка, одновременно с этим умудряясь хохотать без толики стеснения. С МинХо всегда спокойно и комфортно, но сейчас в крови ещё и находится некоторое количество алкоголя. — Я и так знаю о тебе всё.

— Уверена?

— Конечно, мы же знакомы не первый год, — уверенно, но всё равно отчего-то по-детски часто-часто кивает НаЁн. — До мельчайших подробностей.

— Задавай вопрос, на который, как считаешь, знаешь ответ. И мы должны ответить одновременно.

— Самые худшие люди в этом мире? — и спустя мгновение. — Раз, два, три... Преступники!

— Люди, обижающие животных.

Им надувает губы: — Это да, но...

— Преступники сами собой. Но если кто-то обидит Суни, я забуду про инструкции и отрублю ему голову, не дожидаясь суда, — настаивает Ли, вспоминая про свою кошку.

— Ладно, признаю, — соглашается девушка. — Быть отцом трёх котов = ответственность ещё та. Я проиграла. Что ты от меня хочешь?

— Даю последний шанс. Если сейчас рассмешишь меня, плачу за выпивку, берегу твои копейки и нервы, — хотя это явно будет легко.

— Балерина поднимает ногу вбок как кто?

Ли дёргает бровью: — Как... Балерина?

— Как собака возле гидранта.

НаЁн взрывается от смеха. На самом деле, МинХо тоже. Глаза щурятся от маленькой истерики так сильно, что начинают болеть одновременно с животом, который оба пытаются тщетно придержать, но Им в итоге бухается на подстилку, на которой они сидят, забивая на волосы, что прикрывают покрасневшее лицо. Пытается уточнить, что имела в виду, но Ли и так всё понятно — поэтому и не может прекратить хохотать.

— Ты победила.

— Отлично! Тогда мой вопрос, — она пытается сдуть пряди, лезущие в лицо, вновь садясь в позу лотоса и пытаясь отдышаться.

У МинХо широкие плечи, на которых белая рубашка похожа на шутку. Открывает вид на выпирающие ключицы, бегающий при глотках пива кадык дополняет картину вместе с впервые за долгое время не уложенными волосами. Лицезреть подобное мечтает не только каждая здоровая и зрячая сотрудница отдела, но и многие прохожие, но как на зло — только не Им НаЁн.

Ли же не может прекратить любоваться, а под воздействием алкоголя Им не меняется на 180 градусов, просто делает, что хочет и всё, расслабляется. И это позволяет рассматривать, не получая в ответ ответственного «Что? У меня рубашка мятая? Вот блин, знала же, что заметно... У тебя нет с собой переносного утюга, чистюля?». Всё и правда сложнее, чем она может себе представить.

— Ты можешь меня рассмешить, — кивает Ли. — Я обезоружен, признаю. Но ты всё равно не знаешь меня достаточно, — и щурит глаза не вызывающе, как привык, а почему-то... Несколько разочарованно.

— Раздражаешь, — хихикает Им, обнимая прохладную жестяную банку и прислоняя к щеке, пока размышляет. — Хотя, знаешь, ты всё-таки прав.

Зря МинХо надеялся услышать правильный ответ.

— Нам уже по тридцать с хвостиком. Я не понимаю, почему ты всё ещё холост. Это единственное, чего я о тебе не знаю наверняка.

МинХо бы подавился пивом, а может и воздухом в собственных лёгких, но слышать подобное от Им слишком предсказуемо, даже надежды на фоне реальности становятся бессмысленной фантастикой.

— Вот, например, та девушка, на свидание которой ты опоздал, — начинает перечислять НаЁн. — Ты специально, что ли? Отшиваешь всех подряд, притворяешься холодным, хотя я уверена, что твои щёки горячее моих, когда ты смеёшься... Да и... Ты же до умопомрачения пунктуальный. МинХо, что за фигня, скажи мне? Ты хочешь умереть в одино...

— Ты ничем от меня не отличаешься, — отвечает тем же Ли, но безобидно. — Хочешь умереть в одиночестве? — и кривляется, зараза.

— Может, так надо...— мрачнеет НаЁн, погружаясь в свои мысли. Упс, МинХо, перестарался? — Я виновата только в одном твоём проваленном свидании, чего ты на меня стрелки переводишь-то?

«На самом деле во всех тысячи», — молча подмечает мужчина. — «Только ты не понимаешь этого».

— Ну да, подумаешь, почти десять лет назад не смог нормально встретиться с девушкой, которая нравилась. Но я же не виновата! Ты помнишь господина Мина, он был безжалостен. Кто виноват в том, что он приковал нас на сутки? Не наручники, а рок судьбы какой-то...

Ли хмыкает, вспоминая причину. Всё потому, что они отвратительно (не)ладили, буквально подставляя друг другу подножки во время физического экзамена с препятствиями. «Малолетка», как тогда называл её вечно возмущённый Ли, висла на перекладине как груша, а с его помощью и вовсе с треском оттуда валилась. Но было одно «но»: капитан Мун ТэИль сказал, что девушку сразу зачислили на второй курс Полицейской Академии только потому, что она сотрудничала с полицией, и вообще «ты должен приглядывать за ней».

МинХо может только улыбаться мыслям о том, каким именно образом их решили «сблизить», при том, что никто из двоих этого не хотел. Просто сказали: «вот наручники, расцепим, когда пройдёте все препятствия вдвоём». А сработало-то всё равно хорошо, раз сейчас, спустя десяток лет, они смеются над собакой и гидрантом.

— Уже поздно, — заканчивает Ли, — давай я проведу тебя домой.

— Да тут пару кварт-а-а-алов, — тянет шатенка, сладко зевая и даже не пытаясь прикрыть рот рукой. Супер-сила МинХо заключается в том, что он не зевает вслед за ней, а просто скептически смотрит.

— Может тогда тебе напомнить про то, как я тебя на себе волок в метро после вечеринки восемь лет назад?

— Не стоит, — жмурится Им, вспоминая, как фото с их участием потом ещё несколько лет всплывали в чатах на кнопочных телефонах первокурсников.

Если для описания их отношений в первые годы слова «плохие» недостаточно, то можно вспомнить хотя бы о том, как вроде терпеливая Им, встав перед одногруппниками вытянула палец вперёд уверенно, выпалив: «Вы мне все не нравитесь! Особенно ты!» — указывая на МинХо, между прочим. Разумеется, что все удивились, когда Ли тащил отрубившуюся после седьмого стакана НаЁн на себе, так ещё и шипел на остальных, чтобы не дай Боже не разбудили, пока они ехали в метро.

***

Ветер приподнимает отросшую чёлку обладателя уже другого лика, прячущегося под чёрным капюшоном. ЧонГук сидит на открытом этаже, пока сбоку остаются только строительные леса. Приостановленная стройка оказалась единственным местом, из которого был хорошо виден коттедж Дженни, и сейчас даже на привычном расстояния стал заметен включившийся свет.

«Снова проснулась», — кивает своим мыслям Чон, искренне не представляя, что он должен делать дальше. Но раз его задача — это её защита, то на первых порах достаточно просто наблюдать и подоспеть в случае чего. Стать ближе придётся, но какой человек в своём уме подпустит к себе подозрительного парня?

Плюс лишь в том, что Дженни и без того немного «не от мира сего», а посему шанс есть. Он стал гораздо значительнее, учитывая, что ЧонГук сказал в их последнюю встречу. Наверняка это было не зря.

Ранее.

Дженни резко тормозит, вцепившись в руль и по инерции даже немного подаётся в сторону лобового. Благо, ремень помогает миновать знакомства лба со стеклом. Зато не помогает миновать предстоящего шока в голосе:

— Что ты сказал? Сбежал из детдома?

В попытке безболезненно и без последствий избежать встречи с подозрительными мужчинами в отеле, оба уселись в машину, на которой сюда докатилась Ким, зажавшая в результате педаль газа снова. Да так сильно, что аж до хруста в пальцах босой ноги, потому что при побеге обуться не представлялось возможным. Дженни уже даже не бралась сходу выяснять, кто такая девушка, пытавшаяся её прикончить, но непременно хотела понять это в ближайшем будущем. Ибо «какого она вообще?!»...Вопрос без ответа «кто такой парень справа от меня» появился только по миновании третьего светофора. Хотя кто кого сейчас обманывает — Дженни не затормозила на красном ни разу. А вот вопрос никуда не делся, или ЧонГук просто не хотел дожидаться его уточнения. «Ты кто такой?» — было вполне достаточно.

— Давай я просто довезу тебя, куда скажешь. И дам автограф, будет на память. В полицию я тебя не сдам, — замотала головой девушка. — Сама знаю, каково это...

А узнать в парне «опасного преступника», за которого взялся даже Интерпол — не судьба. Потому что она была элементарно отрезана от СМИ. Если бы Ким включила новости или радио, в первой же строчке, секунде услышала бы о самой себе. Избегать подобного было предпочтительно.

О прошлом Дженни ЧонГуку неизвестно, но он вполне в состоянии заметить момент, в который то ли падает бетонная плита, то ли отпускаются предрассудки. Что-то зацепило Ким, а потому...

от Автора: Огромное спасибо за ожидание и за поддержку 💖