Райтобер 11. Хитоши Шинсо
Тема - Монастырь.
Способность Т/и - знать или понимать что-либо, не изучая этого предварительно и не сталкиваясь с этим ранее.
Монастырь, залитый полуденными лучами солнца, представлял собой пасторальное зрелище. Скромные кельи, лишь на время покинутые своими обитателями, полный спелых овощей огород и ухоженный сад – все говорило об уединении и отрешенности от мирских забот. Одна только церковь выделялась из простого пейзажа. В стране давно были тяжелые времена, и знать не скупясь одаряла пожертвованиями духовных проводников, надеясь загладить грехи и хоть после смерти обрести покой. И вот – золотом окутанное, возвышалось местное святилище над миром стремительно бедневшего люда, обещая возвышение к господу после тягот жизни. Вот только сколько ни молилась Т/и, до бога так достучаться и не смогла. И лишь одно знание так и осталось сокрыто от нее – вопрос о его существовании. Зато точно знала, кто может ей помочь вместо него. Потому сегодня и прокралась она с Хитоши в монашью обитель, пока все святоши собрались в городе – костры на площади полыхать сегодня будут не стихая, и молитв произнести предстояло им порядочно.
Во что священники вкладывались с такой же охотой, как и в церковь, так это в винные погреба – Т/и бы не удивилась, найди она там вина старше мощей святого, выставленных за алтарем. Но удовлетворилась и бутылочкой, закупоренной сто лет назад. И еще одной такой же – уже для себя. Но даже зная, зачем они сюда пришли, Т/и, лишь зайдя в церковь, замерла на пороге, словно пойманный в силки звереныш, в благоговейном испуге рассматривая фрески, выполненные с таким изяществом, что казалось, вышли из-под рук вовсе не человека. На каждой – благие деяния и страдания за веру, грозный взор божества и распростертые объятия матери. Спасение и падение, благословение и кара. И Т/и пришла сегодня за вторым. Стряхнув наваждение, вспомнила с ненавистью, зачем пришла и покрепче ухватилась за едва шевелившийся мешок. Хитоши, тоже испуганно-благоговейно озиравшийся, сжал руку Т/и в своей, вспотевшей и едва дрожащей. Вместе они смогли наконец оторваться от почти-божественного творения.
Костры на площади жгли ведь тоже во имя бога. Ради спасения. Умер король, нагрянула война, голод давно уже обуял страну. И во всех бедах виноваты лишь они – ведьмы. Ведьмы, среди которых назвали и ее маму, не умевшую ни читать, ни писать, ни толком считать. Не умевшую отличить зверобой от полыни и не знавшую латыни. Не Т/и, к которой любое знание заскакивало в сознание, стоило лишь пожелать. Нет, ее маму, не совершившую в жизни ни единого проступка. И сейчас, когда все собрались на площади, ее мама будет одной из тех, кто будет гореть на костре как служительница Дьявола, участвовавшая в свержении страны в ад. Как и множество других, ни в чем не повинных женщин. Сжав кулаки, Т/и кивнула Шинсо и подошла к алтарю.
Стоять за ним – кощунство, не имея священного сана. А уж тем более брать ближайший канделябр и разбивать стекло, укрывавшее мощи святого. Он, отмучавшийся, лежал уродливым и негниющим трупом у всех на обозрении, пока ее маму сжигали. То, что от нее осталось. Т/и удалось мельком увидеть маму после всех тех пыток, что потребовались на добровольное признание в колдовстве. И кошмарнее зрелища она не видела в жизни. Тень пышущей здоровьем женщины, измученная и изрезанная, израненная, едва сидящая на косом стуле. Одного лишь воспоминания хватило, чтобы воспламенить в ней ярость, и вот Т/и уже со всей силы била по стеклу – раз за разом, вбивая осколки в труп.
- Т/и, хватит, поранишься ведь, - ласково сказал Хитоши, приобняв ее за плечи и отводя от постамента. Стекло осыпало гроб и пол, отражая солнечные лучи.
- Я в порядке, - тряхнула головой Т/и, хватая за узды свою ярость и усмиряя ее на время – не сейчас она нужная ей. – Прости, что напугала.
- Все хорошо. Я понимаю, - Хитоши взял с алтаря священную книгу и смел осколки в сторону, освобождая место для художеств.
Достать агнцев было легко – ягнят в крестьянских хозяйствах летом полно. Сложнее было заставить себя провести кинжалом по их горлам, подставить миски, а потом рисовать собранной кровью на скользком полу. Прикусив от усердия язык, Т/и упрямо выводила чужие письмена, геометрические фигуры, которые ей раньше не доводилось видеть, и не переставая кляла того, кто создал такую печать. Хитоши в это время ходил по церкви и менял свечи на их, специальные –с примешанными к парафину растертыми листьями бузины.
Лишь завершив всю печать, рискнула Т/и откинуться назад и тяжело вздохнуть. Работая швеей, она привыкла держать руку твердо, но в этот раз ни одной ошибки нельзя было совершить, ни единую линию вывести криво. И вот – кровавое клеймо въелось в плитки пола, а свечи расставлены по своим местам. Можно было и передохнуть – разлив по бокалам вино, они сели у стены. Пытались растянуть удовольствие, насладиться алкоголем, как это делали взрослые. Но вышло лишь скривиться и залпом осушить.
- Горько, - проворчала Т/и, отставляя бутылку в сторону.
- Потому и пьют, - усмехнулся Хитоши и переплел пальцы с ее.
- Не передумал мне помогать? – спросила Т/и, приваливаясь к его плечу. Острому, мальчишечьему, а все же родному. Столько бессонных ночей они провели вместе, столько раз ускользали от своих родителей, лишь бы посидеть немного, насладиться прикосновениями и близостью. Они успели узнать друг друга так хорошо, словно и правда были половинками одного целого. Но их затея была слишком рискованная, и втянула Хитоши она в нее лишь потому, что одной не справится. А ярость в ней горела временами сильнее любви.
- Следующим сожгут меня. И так ходят слухи, что я людей околдовываю, всякое делать заставляю, - хмыкнул Шинсо. – А ты моя возлюбленная. И если ты идешь в ад, я пойду с тобой. И гореть желательно только после смерти, а не до.
- Гореть мы будем в любом случае. Но хотелось бы и других прихватить. Тех, кто виновен, - прошептала Т/и. Темнело, и монахи скоро явятся сюда на вечернюю мессу. А с ними и вся верхушка инквизиции, высшие церковные святоши. Кто же смог бы пропустить первую волну показательных сожжений ведьм?
Первые несколько дней после ареста мамы Т/и вместе с отцом оббивала пороги священников, умоляла понять, что никак не могла связаться с нечистым ее мама. А видела лишь фанатичное безумие в глазах, безразличие к человеческой жизни. И, хоть того и не хотела, но знала – не смягчить их приговор никакими уговорами, никакими доводами разума. Потому и не было к ним у нее жалости – вся была припасена для тех, кто подпитал своими телами «священный» огонь. Вылив вино из второй бутылки на мощи, уложенные на границе круга, Т/и глянула на Хитоши. Было пора. Но сначала – притянуть его к себе, прильнуть к губам, не отрывая взгляда от его глаз, Горький привкус, но все так же приятно, волшебно, лучше всего. И когда Т/и попыталась отойти, Шинсо просто не дал – обнял за талию, прижал к себе, словно и сам никак не мог насытиться. А когда все же отпустил – задержался кончиками пальцев на ее руках. Все же, они и сами не знали, чем для них закончится сегодняшний вечер.
Несмотря на это, твердыми руками они по очереди надрезали себе обратные стороны рук. Т/и знала, что так будет чуть меньше боли. Кровь закапала на мощи, на печать, на расставленные в углах свечи. Сцепив руки, они запели. Тренировать произношение пришлось долго – латынь давалась обоим тяжело. Язык мертвых, раздававшийся в пустой церкви, притягивал тени, разжигал ярче проклятые свечи, искажал пространство. Фрески дрожали, грозясь развалиться, нимбы, золоченной краской нанесенные, тухли, словно погашенные свечи. Сами стены то сужались вокруг Т/и и Хитоши, обхватывая каменной клеткой, то вытягивались вверх, будто пронзая небеса. Пол расступался обожженной трещиной, языки пламени трещали и танцевали под ними, а руки, обугленные до костей, тянулись и хватали за лодыжки, ногтями впиваясь в мясо и мышцы, пока миллиарды голосов выли, моля о недостижимой пощаде. В следующую же секунду она снова видела лишь кровью ягнят начерченную печать.
Но останавливаться было нельзя. Зажмурившись, Т/и прогоняла в мыслях картинки одну за одной – мама после пыток, костры, довольные морды священников. И ярость разгоралась в ней все ярче, напоминая, почему нельзя было останавливаться. Жертва сегодня была принесена богатая, пусть и не ее руками, но и сама она пожертвовать была многим – своей жизнью, если это поможет отправить в ад раньше всех тех, кто руку приложил к массовому убийству. Проклятая молитва произнесена, и Хитоши на секунду сжал крепче ее руки.
Т/и подняла голову и посмотрела на него – и увидела чужие глаза. ЕГО глаза.