Глава 4. Суженый
Демьян ушёл затемно, но тяжесть его пребывания осталась. Казалось, даже стены горницы Светозаровых пропитались можжевельником и той горькой, звериной силой, что исходила от него.
Аксинья не спала. Сидела у окна, перебирала струны гуслей, но музыка не рождалась — только тихие, беспокойные звуки, похожие на вздохи.
— Ну что, дочка, — отец подошёл, положил тяжёлую руку на плечо. Светозар был мужчина видный, с проседью в бороде, но в глазах — усталость и забота. — Хороший жених. Пригожий. Богатый. Ответственный — это видно.
— Дом у него добротный, — мать Анна сидела у свечи, вышивала, даже не поднимая головы. — Мать его, Марфа, одна хозяйство тянет, а он — сила молодая. Не пропадёшь с ним.
— И с хозяйством нашим управится, — добавил отец. — Нам, старикам, наследник нужен в доме. А ты у нас одна, Аксинья.
Она молчала. Смотрела в тёмное окно, где апрельская капель стучала по карнизу, и думала: «Почему они не спрашивают, хочу ли я?».
Хотя тон их был добродушный, но, как чувствовала Аксинья, возможности отказать ей не дают.
Днём Аксинья была тиха. Ходила по дому, помогала матери по хозяйству, улыбалась служанкам — но взгляд её был пуст, словно она смотрела сквозь всё и всех. Варька забежала на минуту — спросить, как дела, — но Аксинья только отмахнулась: «Потом, Варь. Потом».
Она не могла слова вымолвить, горечь съедала само сердце и способность говорить. Слова застревали в горле. Как объяснить отцу с матерью, что в груди — не радость, а свинцовая тяжесть? Что при виде Демьяна не сердце замирает, а холодок ползёт по спине?
Демьян был красив. Богат. Силён. Любая девка в городе мечтала бы оказаться на её месте. А она — нет.
Почему? Что хотела найти Аксинья такого, чего не было в Демьяне.
Поздним вечером, когда отец ушёл в свою опочивальню, а в доме стихло, Аксинья подошла к матери. Та сидела у лучины, перебирала нитки для вышивки — завтрашняя работа.
— Матушка, — тихо сказала Аксинья. — Я не пойду за него.
Анна подняла голову. Глаза — такие же синие, как у дочери, — смотрели спокойно, без удивления.
— Отчего же?
— Не чувствую я к нему ничего. — Аксинья села рядом, голос дрожал, но она старалась держаться. — Душа у него тёмная. Самолюбив он. Ему не жена нужна, а трофей подстать ему. А я... я не люблю его.
Мать помолчала. Потом сказала ровно, без жестокости, но и без нежности:
— Аксинья, ты ещё ничего не понимаешь. Любовь не сразу приходит. Не ищи в женихе друга сердечного — ищи опору. А Демьян — партия добрая. И к тебе он неровно дышит — не каждая такой судьбы дождётся.
— Разве ж это судьба? Я ничего не... — начала Аксинья.
— Чувства — перебила ее мать – дело наживное. Ты родственную душу искать вздумала? Так и не найдешь никого. Одна останешься. А кто наследника родит? Кто хозяйство продолжит? Мы с отцом не вечны.
Анна встала, подошла к дочери, поцеловала в макушку — холодными, сухими губами.
— Подумай, дочка. Завтра Демьян придёт за ответом. Доброе слово скажи. А глупости из головы выкинь.
И ушла.
Аксинья осталась одна. Сидела у окна, на коленях — гусли, которых она так и не тронула. За вымытыми стёклами капал снег, звёзды прятались за тучами, и только ветер выл в трубе, как истерзанная душа.
Она плакала тихо. Не в голос — так, чтобы никто не слышал. Слёзы текли по щекам, падали на струны, и те издавали жалобный, едва слышный звон. Будто гусли плакали вместе с ней.
— Что же делать? — прошептала Аксинья в темноту. — Как быть?
Ответа не было. Только весенняя капель за окном. Только ветер. И где-то далеко — ночной собачий лай.
Она открыла окно, легла на постель, укрылась с головой, обняла себя обеими руками и сжалась в комочек. Лежала так долго, пока не задрожала от холода и сил на горькие слезы не осталось. Тело сильно клонило в сон, она начала зевать. В полудреме закрыла окно и упала на постель.
Платок, подаренный Демьяном впитал в себя все слезы, пролитые его хозяйкой за эту ночь.
А на рассвете поняла: выбора у неё нет. Демьян придёт — и она скажет «да». Потому что отказать — значит ослушаться отца с матерью. Потому что Демьян не простит. Потому что девичья доля — не своя, а родительская.
Или... не скажет?