Княжья кошка | 18+

Все знали: Демьян еще в детстве Аксинью Светозарову себе выбрал. И с тех пор — никому ни шагу. Друзья его шептались, что Демьян однажды ночью волков убил голыми руками (или не волков, а то ли разбойников), когда те на него напали — но это уже из тех историй, что обрастают снегом, как старые пни.

Одно знали все наверняка: парнишка какой-то из соседнего города посватался к Аксинье года два назад, а потом сгинул — ни слуху ни духу. Говорили по-разному: и что Демьян его в лесу перехватил, и что сам уехал куда подальше, только невеста с тех пор сидела без женихов, и никто больше к Светозаровым с предложениями не совался.

— И правильно, — говорил Варькин отец, кузнец Ухват. — Этот лис рыжий любого задушит. Не хочет, чтоб его избранницу кто тронул.

Была у Демьяна одна страсть, про которую мало кто знал, но всякий, кто заходил в его горницу, замирал: на стене, на медных крючьях, висели ножи. Разные — короткие и длинные, с рукоятью из кости, из серебра, из калёного дуба. Он сам их точил, сам рукояти вырезал. Говорили, что нож в его руке — как продолжение пальца: резал хлеб, метнул в цель — никогда не промахивался. И охота на кабана удавалась ему, и в кулачном бою никто не смел подойти близко, когда видел, как он играючи перехватывает засапожник.

Сама Варька за это время похорошела — круглолицая, бойкая, с веселыми глазами-смешинками. Только вот беда: поймали ее с Митькой на задворках ночью, когда они от людей хоронились, целовались тайком. Скандал был страшный. Варьку взаперти держали месяц. Теперь они и не глядели друг на друга при людях.

Аксинья тем временем тихо занималась своим, пытаясь не вспоминать ни той ночи, ни обещания Демьяна. Мать выучила ее на гуслях играть — тонкие длинные пальцы бегали по струнам, выводили мелодии печальные, задумчивые. Она любила играть по вечерам, когда в доме стихало, и свечи гасли, и только лунный свет падал на струны, заставляя их светиться. Было в этом что-то колдовское, но Аксинья смеялась: «Баюн-кот мне на уши нашептал, я и играю».

Весна в тот год пришла ранняя. Уже в апреле снег сошел, солнце грело по-летнему, и в дом Светозаровых, когда смеркалось, постучали.

Аксинья сидела в горнице, перебирала струны, тихо напевая. Мать ее Анна, все еще красавица и рукодельница, вышивала у окна. Отец — боярин Светозар (из древнего рода, но не самого богатого; не бедны, но и не с такой золотой мошной, как у Марфы) — читал свиток у печи, когда стук раздался.

Троекратный. Громкий.

— Свататься пришли, — спокойно сказал отец, откладывая свиток. — Ну что ж, посмотрим.

Аксинья положила ладони на струны, затихая. Сердце екнуло — сама не зная почему.

Служанка отворила дверь. И в горницу, чуть нагнувшись под косяком, вошел Демьян.

Он был один. Без сватов, без отца, без матери. Сам.

На нем был длинный кафтан темно-вишневого бархата, расшитый серебряной нитью — такой дорогой, что даже бояре Светозаровы таких не нашивали. Из-под кафтана виднелась белая рубашка с вышитым воротом. Пояс — кожаный, с тиснением, на боку — нож в дорогих ножнах, с рукоятью из серебра. Сапоги — мягкие, из красного сафьяна. Волосы рыжие, уложены, но одна непослушная прядь падает на лоб. Без шапки — как всегда.

Высокий. Плечистый. Глаза — темные, глубокие, как омуты, — не отрываясь глядят на Аксинью, словно других в комнате нет.

— Здравствуйте, бояре, — сказал Демьян, поклонившись. — Пришёл к вам с делом.

Отец Аксиньи прищурился.

— С каким же?

— Дочь вашу сосватать. — Демьян взглянул на Аксинью — и на миг хищный прищур его смягчился. Почти как десять лет назад, когда вытаскивал её из снега. — Известно, боярин. Не первый год на неё гляжу. Не первый год жду.

— Один пришёл? — Светозар поднял бровь. — Без сватов? Без родичей?

— Зачем мне сваты, — ответил Демьян. — Сам за себя уже давно отвечаю.

Он шагнул вперёд, поклонился ниже, руку приложил к сердцу.

— Согласие дадите — весь мир к вашим ногам положу. Не дадите — за ней ходить буду, пока не передумаете.

Мать Анна усмехнулась тонко, вышивку отложила. Отец молчал, разглядывал молодого человека. А Демьян стоял посреди горницы — широкий, сильный, как дуб вековой, и пахло от него не потом и конюшней (хоть и трудился он наравне с простыми), а дорогим зельем, можжевельником и ещё чем-то горьковатым — то ли дымом, то ли самой его сутью, звериной и властной.

— Я не с пустыми руками пришёл, — сказал Демьян. — По обычаю предков, свату положено дарить невесте дар.

Он отстегнул от пояса узел из алой ткани, развернул его медленно, бережно, как святыню.

Внутри лежал платок.

Белый, как первый снег, тончайшего полотна. Такие дарили невесте в знак чистоты её и будущего дома. По углам — вышивка голубой нитью: то ли звёзды, ло ли птичьи крылья. Голубой — цвет неба, надежды. Птицы — души, что летят к своему гнезду.

В древности платок был не просто подарком. Он становился оберегом невесты: в него завязывали узлы на счастье, им накрывали лицо перед венцом, его дарили в знак принятия в род. Надеть платок — значило согласиться на сговор. Отказаться — разорвать нить.

— Прими, Аксинья, — Демьян протянул платок.

Аксинья под взором родителей приняла подарок, но на голову не надела. Пальцы дрогнули — ткань была холодной, как вода, но мягкой, как материнская ладонь. От платка пахло можжевельником — обережным деревом, отгоняющим злых духов.

— Ну что ж, — сказал наконец боярин Светозар. — Садись, гостем будешь. Поговорим.

Демьян сел. Выпрямился. И глаза его всё так же смотрели на Аксинью, будто она уже была его женой. И она смотрела в ответ — синие глаза в темные, как льдинки весенние в омут. Никто не отвел взгляда.

Позже, когда мать вышла на кухню, а отец с Демьяном о чем-то заговорили в дальнем углу, Аксинья подошла к окну, взяла гусли, но играть не стала — только провела пальцами по струнам, тихо, едва слышно.

Демьян поднялся, подошёл ближе. Стоял за её спиной — слишком близко для невесты, слишком нагло для гостя.

— Невеста моя, — сказал тихо, почти выдохнул. — Дождался.

Аксинья обернулась. Посмотрела ему в глаза — спокойно, без страха, без смущения.

— Посмотрим, — ответила. — Сватовство — не венчание. Я ещё слова не сказала.

Демьян усмехнулся — самоуверенно, по-хозяйски.

— Скажешь. Куда денешься.

Она ничего не ответила. Только вернулась к гуслям, и струны под её пальцами запели — печально, отстранённо, словно уже прощаясь с кем-то, кто стоял рядом.