Княжья кошка | 18+

Прошло семь лет.

Аксинье было уже шестнадцать, её мать в это время уже была посватана за её отца. Из-за чего обеспокоенные замужестовм родители уже начинали подыскивать своей дочери подходящего мужа.

Длинные белые волосы, серебряные, будто в них навечно поселился иней, тяжелой косой падали ниже пояса. Глаза — синие, чистые, как небо после дождя, — смотрели спокойно и чуть насмешливо. Игривый румянец детства сменился ровным матовым свечением щек — таких, что загляденье, да только женихи что-то не ехали.

Да дело было вовсе не в красоте Аксиньи, а в её тени, которая на пять лет старше, на голову выше, а в плечах шире.

Демьян вырос в богатыря. В двадцать один год — косая сажень в плечах, кулачищи как бревна, а сам красивый, рыжий, с темными глазами, которые стали еще глубже, еще опаснее. Ходил без шапки даже в мороз — волосы его горели, как лисий хвост на солнце, и девушки в городе только вздыхали, когда он бревна таскал на стройке или дрова рубил, скинув кафтан, на ветру. Сила в нем была великая: на всех гуляньях в силовых потехах первый, на ярмарочных кулачных боях — тоже, никто не мог его одолеть.

Крутились рядом с ним девицы разные, но надолго не задерживались.

Так все и жили.

Приближался праздник весеннего равноденствия. Масленичная неделя. В городе — пестро, шумно, пахнет блинами и хмелем.

Гулянье разгорелось к ночи. Площадь пылала кострами — высокими, рыжими, языки лизали небо, искры улетали в звёздную черноту. Ряженые в соломенных масках плясали вокруг огня, кто-то бил в бубны, кто-то пел тягучее, древнее, от чего мурашки бегут по коже. Пахло жареным тестом, дымом, прелыми листьями — весна только начинала дышать, снег под ногами был рыхлым, хлюпал, не хрустел.

Аксинья с Варькой кружились в общем хороводе, смеялись, растрёпанные, раскрасневшиеся. Коса у Аксиньи растрепалась, белые пряди падали на глаза и плечи — она смеялась.

— Варь, гляди, — шепнула Аксинья, кивая в сторону. — Как Митька на тебя засматривается. Красный как свёкла, стоит у столба, не подойдёт.

— А и пусть, — буркнула Варька, но сама стрельнула глазами, улыбнулась в угол губ. — Ещё натанцуюсь с ним. Вечер длинный.

Варька ловко выскользнула из хоровода — и через минуту уже была у Митьки, что-то шептала ему на ухо, тащила за руку в темноту, между амбаров. Аксинья только покачала головой и осталась у костра одна.

Музыка играла медленнее, хоровод рассеялся. Аксинья танцевала одна — легко, как птица, не для кого-то, для себя. Глаза закрыты, руки подняты, пальцы трепещут в такт бубну. Белые волосы переливались всеми цветами из-за пышушего жаром костра.
По другую сторону от огня сидела шумная компания парней.

Демьян был в центре. Ноги расставлены, в одной руке — глиняная кружка, другой рукой он лениво обнимал прижавшуюся к нему всем телом Глафиру. Высокая, тонкая, черноволосая служанка в доме Аксиньи. Глаза светло-зелёные, мерцают в свете костра. Льнула, что-то шептала на ухо, касалась губами мочки.

— Демьян, — тянула она, медленно, вкрадчиво, — пойдём отсюда. К реке. Там темно...

Он пил. Смотрел через костёр. Туда, где быстро плясала в такт музыки тонкая белая фигура, сливаясь с языками огня.

— Демьян! — Глафира дёрнула его за рукав, привлекая внимание. — Ты меня слышишь?

— А? — Он повернул голову, посмотрел на неё, но взгляд был пустой, сквозь девушку. — Слышу.

— И что скажешь?

Он ничего не сказал. Отставил кружку. Отодвинул Глафиру — не грубо, но так, что она сползла с его коленей и обиженно вскрикнула.

— Ты чего?

Он уже вставал. Тяжело, неторопливо. Поправил ремень на поясе. Посмотрел на Глафиру — сверху вниз, равнодушно, будто перед ним пустое место.

— Не сегодня, — бросил и пошёл.

Не оглянулся.

Парни за его спиной присвистнули:

— Демьян!

— Потом.

— Глашка, ты чего его не удержала? – спросил кто-то из парней с полной кружкой хмеля. На что Глафира лишь фыркнула.

Она сидела и смотрела вслед Демьяну. В светло-зелёных глазах горела обида — острая, ядовитая. Потом перевела взгляд на белую фигуру у костра, к которой приближался Демьян.

— Аксинья, — прошептала одними губами. — Дрянь.

Он подошел со спины и подхватил Аксинью за руку – крепко, но не больно, и в глазах его, тёмных, костром отсвечивающих, не было ничего страшного. Только огонь. Только желание плясать.

— Иди ко мне, — сказал он. — Нечего плясать одной.

И она пошла.

Сама не зная зачем. Может, от упрямства («Подумаешь, испугаюсь я его!»), может, от того, что бубны били громко, костры горели ярко, и воздух весенний пьянил, кружил голову без хмеля. Она вложила ладонь в его широкую, горячую ладонь — и они вылетели в круг.

— Глядите! — крикнул кто-то из парней. — Демьян пляшет!

Аксинья по-девичьи усмехнулась — легко, без умысла. И пустилась в пляс.

Она была невесомой, как пух, на голову его ниже. Когда он подхватывал ее за талию, ее белые волосы касались его плечей, руки взлетали, глаза смеялись. Демьян был подвижным, в такт —разворачивался, опускал на землю и вёл её за собой, будто она была продолжением его рук. Он не ломал, не давил — был рядом. В несколько раз крупнее стройной и хрупкой Аксиньи – и это было, надо сказать, даже... красиво.

— Славно у тебя получается! — крикнула Аксинья, когда он закружил её, как веретено.

Он лишь самодовольно усмехнулся и взял её за талию — осторожнее, чем недавно обнимал Глафиру. Повёл красавицу в медленном хороводе. Топот стих, музыка текла плавная, тягучая. Аксинья смотрела ему в глаза — и не боялась. Для нее это была игра. Игра весенняя, масленичная, когда можно всё, потому что завтра — пост, завтра — тишина.

— Хороша, — сказал он тихо, когда музыка замерла. — Пойдём отсюда. Устал я от этого гвалта.

Он не спросил — потянул за руку. Она пошла. Легко, всё ещё улыбаясь.

— Куда мы?

— К реке. Там тихо.

— А что там делать? — она рассмеялась. — Лёд же ещё не сошёл.

— Посмотрим на звёзды, — ответил он. Голос его стал ниже, и она почему-то не спросила больше.

Они отошли от костров. Крики, бубны, смех остались за спиной. Темнота сгустилась, только луна светила, и снег под ногами хрустел — подмерзший к ночи. Аксинья вдруг почувствовала холод. И то, что рука у Демьяна стала горячей, слишком горячей.

— Демьян, — сказала она.

Он не ответил. Остановился у старого дуба, что рос на отшибе, под которым летом целовались девки с парнями. Повернулся к ней. Глаза его в темноте казались двумя углями.

— Что... — начала Аксинья, и не договорила.

Он шагнул вплотную, взял её за плечи — не ласково, как в танце, а крепко, будто боялся, что вырвется. И поцеловал.

Грубо. Жадно. В губы, в шею, не спрашивая и удерживая девушку рядом с собой обеими руками.

Аксинья замерла на миг — от неожиданности, от того, что не поняла, как это случилось. А потом рванулась, уперлась ладонями ему в грудь, оттолкнула, прижатая к дубу.

— Ты чего? — голос сорвался. — Пусти!

Он не пустил. Наклонился, зашептал в лицо горячо, хмельно:

— Не бойся меня...

Его руки ослабли, она вывернулась, отскочила на шаг, споткнулась в снегу. — Ты... ты с ума сошёл?

Он стоял — чёрный на фоне луны — и тяжело дышал. Не двигался. Только смотрел.

— К апрелю, — сказал он, и голос его был уже не тот — не ласковый, не шутливый. — Приду к твоему отцу. Свататься.

Она не поверила.

— С ума сошёл? Я не пойду за тебя!

— Пойдёшь, — сказал он, и в этом «пойдёшь» было что-то неотвратимое, тяжёлое, как осенний лес. — Я не приму отказа. Поняла? Не приму.

Он развернулся и ушёл. Не оглядываясь.

Аксинья осталась под дубом одна. Дрожала.

Из темноты вынырнула Варька — растрёпанная, счастливая, со щекой, раскрасневшейся от поцелуев.

— Аксинья! Ты чего? Лица на тебе нет!

— Всё хорошо, — ответила Аксинья, стараясь говорить ровно. — Пойдём домой. Уже поздно.

Они ушли. А у костра, в стороне, Глафира всё сидела и смотрела им вслед.

— Дрянь, — прошептала она одними губами.

В светло-зелёных глазах горела лютая, как огонь, обида.