Часть 7
Адель Шайбакова не терпит ситуации, когда чувствует себя лохом, но происходящее иначе как «проебалась» и не назовёшь. Кровь, головокружение и канцелярский нож, все еще лежащий в кармане кудрявой. На глазах всё размазано. Она их щурит, приглядываясь к рукам Вики, которые прижимает Зыгарь. Адель только хочет, чтобы её руки также кто-то сжимал, но сейчас вместо них у нее только сжимается одиноко сердце.
И что теперь? А теперь позор на глазах стынет. Она не осмеливается их поднять. Ирина расскажет всем девочкам, и несчастную Адель польют грязью. Забуллят, изобьют до крови, и ничего от неё больше не останется. Адель по-настоящему страшно становится.
Никто не осмеливается первым разрушить звенящую тишину, царившую в комнате. Слышно только нервное дыхание, а руки Шайбаковой сами по себе трясутся. Прикрывая их сзади, она делает быстрый шаг вперёд, чтобы смыться с этого ужасного и грешного места.
Глаза в один миг разбегаются по их лицам, оглядывают их с ног до головы. Адель замечает, как взгляд Вики уставлен на её окровавленные руки. Шайбакова их сжимает. Сильно, так что ногти впиваются в ладони.
Они не должны были её видеть. Шайбакова готовилась к другому исходу событий и даже подготовила план, способный вернуть Вику к ней назад. И почему всё сложилось именно так?
Разве судьба не должна была сжалиться и свести их в другом месте и в другое время?
Даже та самая встреча в тот раз в гостиной кажется лучше, чем нынешняя — тёмная и мрачная, окутанная запахом боли и селфхарма.
— Блять, Адель... — произносит нервно Николаева, сжимая свои губы — по привычке.
Шайбакова сглатывает, пытаясь не подавать виду, что взволнована. Единственное, чему она радуется — голосу Вики, которая произносит её имя отчётливо. Эти её бесконечные «Шайбакова...» поднадоели, честно. Адель мечтала, чтобы интонация голоса была другой.
— Ты в норме вообще? Головой думаешь?
Адель не в норме. В последнее время она изжила из себя всё и вовсе потерялась.
Вика приближается к ней, неожиданно выхватывая сплетённые, окровавленные руки. Но вместо беспокойства ловит на себе мерзкий и тошнотворный взгляд. Будто селфхарм — это что-то запрещённое. Будто он не должен был добраться до Адель. Шайбакова всего-то хотела, чтобы Вика покинула ненавистное ею сердце.
— Вик, давай сделаем вид, будто ничего не случилось, нам неприятности не нужны, — повышает наконец-то свой голос Зыгарь.
— Ну так сваливай, никто тебя здесь не держит. — огрызается Адель.
— Успокойся, это даже не тебе было адресовано.
Вика поворачивается, показывая жестом той уходить. Ирина глаза слегка закатывает, но этому не противоречит. Плетётся молча в комнату розового факультета — как послушная собачка. Наверное, проявляя такую покорность, Ирина все еще надеется стать подружкой Вики.
А Николаева тем временем тащит Шайбакову в ту самую комнату, в которой та резалась. Пальцы Вики смыкаются на израненной коже как кандалы; Адель шипит, когда свежие порезы под давлением снова начинают сочиться багровым, пачкая чужие ладони.
— Разве ты не получаешь должного внимания от Гастелло? — цедит слова сквозь зубы, вжимая Шайбакову спиной в закрытую дверь.
— Да при чём здесь вообще она? — отталкивается назад, вырываясь резко из хватки. — Пошла бы со своей Ириной. С нихуя, блять, докопалась, будто режу не свои, а твои руки. Ты же прервала наши недоотношения, так куда ты лезешь?
— Лезу, потому что знаю всё. Ты же жалость ищешь! Видно по тебе, строишь из себя бедолагу, а на деле пытаешься заполучить всё внимание девочек.
Вика ничего не знает о ней. Не знает, как она страдает, как убивается по брюнетке и как сильно жалеет о содеянном.
— Ты ебанутая? — выдает Адель единственное, на что хватает дыхалки.
Вика смотрит на изуродованные руки Адель с такой неприкрытой брезгливостью и болью, что у той внутри всё выжигает дотла.
— Селфхарм — это не выход, — проговаривает, губы сжимая.
— Это выход для меня, Вик. Единственное моё спасение, — почти что шепчет. — Никто не готов меня спасать. Не готов вытаскивать из чёртовой ямы.
Николаева молчит, пытаясь будто подобрать правильные слова, чтобы её поддержать. Но вместо слов она без задних мыслей срывает с себя верхнюю одежду, оставаясь только в чёрном топе. Низ живота выбит татуировками, которые отчётливо запомнила Шайбакова еще с прошлых разов.
— Если хочешь потрахаться сейчас, момент не самый лучший.
— Присмотрись.
Свет из окна ложится прямо на татуировки. Под чёрными линиями проступают тонкие белёсые полосы — старые шрамы, слишком многочисленные.
Под темнотой они, оказывается, незаметны, но, приглядевшись, можно заметить всю накопившуюся боль под ней.
Не подумав, Адель потянулась руками к её животу, поглаживая гладко и мягко, медленно опускаясь к её талии, продолжая их рассматривать с интересом.
— Я надеялась, что вырезами привлеку внимание родителей и брата, что они вскоре это заметят и меня пожалеют. А сейчас чувствую, что была совершенно безмозглой идиоткой, — усмехаясь. — Жалеть меня не нужно.
Окровавленные пальцы оставляют на коже мажущие, уродливые следы, перечёркивая старые шрамы чужой болью.
— Я и не жалею. Ну и как, раны заметили?
— Заметили, но вместо поддержки возненавидели меня сильнее. Что ж поделать, я для семейки лишь в рабство гожусь. — Вика выдавливает смешок.
Руки Адель опускаются. Теперь всё становится ясно. Вика и здесь брала на себя роль рабыни, отдавая ей свое прекрасное тело. Шайбакова чувствует ужасную вину — она всегда всё портит, ну что за дура...
Пустые глаза Вики говорят о многом. Например, о том, что она пережила, будучи ребёнком. И это касается обеих. Став чужими для общества, они попросту не замечали, как отдалялись ото всех. Особенно от самих себя.
— Как только отсюда выйдем, я въебу твоему брату и заставлю его перед тобой извиниться. Обещаю.
Вика не глядит. Тянется к своей одежде на полу, легко улыбаясь.
— Постарайся не улететь первой от его удара.
Вика натягивает толстовку обратно — медленно, будто совсем не торопится прикрывать перед ней собственные шрамы. Адель разглядывает, как ткань снова скрывает белёсые полосы, и внутри почему-то становится мерзко. Не от неё, а от грёбаной себя.
Потому что столько времени думала, будто страдает здесь только она. Будто только её пожирают изнутри. Будто это только она такая особенная и сломанная. Будто только она, разваливаясь на куски, умеет улыбаться всем подряд.
Как же хуёво.
Николаева поправляет ворот, пряча шею под тканью, и наконец переводит взгляд прямо на неё. А взгляд у нее уставший.
— Жди здесь, пойду поищу, чем можно обработать эту рану.
***
Перекись шипит на порезах, а Шайбакова морщится, отворачивая голову в сторону.
— Больно? — тихо спрашивает Вика.
Больно было, когда Николаева впервые начала избегать её взглядов, делая вид, будто между ними ничего не было.
— Нет, терпимо.
Вика молчит некоторое время, аккуратно заматывая бинт вокруг её ладони. Пальцы у неё холодные, прямо как тогда.
— Ненавидь меня, — шепчет Николаева. — Только не режь себя из-за этого, прошу.
Шайбакова смотрит на неё долго. А после вдруг тянется вперёд, утыкается лбом в её плечо, тяжело закрывая глаза. И впервые за долгое время не чувствует себя одинокой.
У Вики внутри остались ещё чувства нежности, но она их прячет как что-то постыдное. Блять.