iii. missing seller
— Ненавижу тебя! — Отчаянный крик — нет, вопль — отскакивает от стен из старого кирпича и пружинистым эхом бежит меж домов по узкой улочке.
Она падает на колени, не обращая внимания на пыль и раскаленную карибским солнцем брусчатку. Девушка упирается ладонями о камень, разогретый, кажется, до тысячи градусов по Цельсию, крепко сжимает маленькие кулачки, оставляя краснеющие следы от ногтей на ладошках. По мягкой, совсем еще юной коже стекают солоноватые дорожки, оставляющие пощипывающие следы — они стекают к самому подбородку, скапливаются и скапливаются там, а потом капля становится совсем тяжелой и падает на землю. Раздается едва слышный шипящий звук, как тот, когда вода попадает на раскалившуюся сковороду.
— Я клянусь тебе, как только я верну свою душу обратно, твоя в тело не вернется уже никогда! — Реплика ее насквозь пропитана ненавистью и злобой, змеиным ядом. — Хотя, о чем это я? У таких, как ты, души-то отродясь не бывает, грязный, мерзкий пират.
Узкие улочки сменяют друг друга одна за другой, они, словно шнурки на корсете у какой-нибудь наимилейшей дамы, как те, из Англии, переплетаются в некоторых местах и снова расходятся по разные стороны.
Мэредит бежит так быстро, что Калум со своей тяжелой шпагой на поясе и огромным количеством колец на пальцах с небольшим количеством пыли под ногтями — весь этот металл тянет его вниз — попросту не успевает за этой проворной дамочкой, которая грациозно лавирует по вымощенным камнем улицам. Она стремительно несется вперед, а потом, понимая, что этот поворот утром она абсолютно точно не проходила, а если быть точным — не пробегала сломя голову — возвращается на пару десятков шагов назад. Она крутится и вертится, проворно забегает в переулки, заглядывает за всевозможные углы, и Худ не может понять того, откуда в ней столько бодрости в столь жаркий час.
— Да стой же ты! — кричит он, отставая уже на несколько метров. Пират хватается за бок, в котором что-то неприятно, даже болезненно покалывает, сгибается пополам, пытаясь отдышаться. В голову закрадывается мысль о том, что пора бы меньше кутить, потому что организм его с трудом выдерживает литры рома и килограммы не самого лучшего табака. На суше все по-другому. Здесь слишком жарко и... сухо? Здесь не пахнет этим потрясающим, будоражащим, вызывающим тысячи мурашек по бронзовой коже океаном. Здесь морская соль не оседает в легких, приятно не сушит кожу. Здесь отвратительно жарко, когда там было бодряще и свежо. Здесь убийственно скучно, убийственно неприятно, убийственно не то.
— Ты точно-точно не помнишь дорогу? — в который раз спрашивает Мэредит, и в который раз Калум отвечает ей:
— Святой ром, да я был пьян вусмерть. А ты, между прочим, была здесь утром. Сбежала и забыла?
Оба тяжело вздыхают и продолжают поиски дальше. Город большой, тут и целый день блуждать можно, а души искать надо — они не ждут.
Когда жара едва ли спадает, идти становится немного легче. Немного легче Калуму, у которого будто открылось второе дыхание, но не Мэредит, что совершенно выбилась из сил — голод и усталость говорили сами за себя. Теперь она плетется за Худом, еле переставляя ноги, но все еще резво осматриваясь по сторонам.
— Ты там чего, на мель села, мисс в-заднюю-точку-ужаленная? — недовольно спрашивает Калум, останавливаясь и оборачиваясь через плечо, чтобы посмотреть на эту черепаху.
— Я голодна, — отвечает она, готовая упасть на землю прямо сейчас и даже пропуская мимо ушей очередную пошлость из уст пирата, — И от воды бы тоже не отказалась.
Худ недовольно цокает и, закатив глаза, выдает слишком уж грубо:
— Бесполезная, избалованная сушей девчонка! — Он импульсивно взмахивает руками, твердой походкой идет к девушке, и та язвительно хочет что-то ответить, но пират перебивает ее, как только она открывает рот, — Давай! Пошли! Вернем души и пойдешь восвояси!
Он с силой хватает ее за тонкое запястье, на котором красуется отвратительный фиолетовый кровоподтек, оставленный жесткой веревкой. Мэредит до хруста сжимает челюсть от боли и что-то злостно шипит пирату, но тот лишь едва ослабляет хватку и продолжает тащить ее по переулку.
— Стой! — кричит она, но Калум не останавливается. Девушка пытается вырваться из его хватки, крепко упирается ногами в землю, но тому хоть бы что, — Дай стой же ты! Это здесь!
Калум мгновенно застывает на месте, словно статуя. Разжимает сухую ладонь, поэтому Мэредит, пользуясь случаем и не теряя ни секунды, отдергивает свою руку.
— Ты уверена?
— Уверена, — бурчит она, потирая запястье, что так болезненно ноет.
— Ладно, давай просто зайдем туда прямо сейчас, заберем то, что изначально принадлежало нам и разойдемся, как в море корабли, — как-то слишком неуверенно говорит Калум. Его ладошки немного потеют, да и вообще ведет он себя нерешительно. Потратить весь день ради того, чтобы потом застопориться у этой самой двери? Раньше Худ не церемонился: врывался, отбирал человеческую жизнь и уходил прочь, забирая с собой самое ценное, а сейчас суша за какой-то малюсенький промежуток времени сделала из него сопляка, слабака, неспособного на прежние поступки.
— С радостью! Надеюсь, что больше никогда в жизни тебя не увижу! — с отвращением выплевывает Мэредит, подходя к двери, — Ну? Чего ты застыл?
Калум вытряхивает из головы все ненужные, отвлекающие мысли и всем своим весом наваливается на тяжелую деревянную дверь. Она мгновенно поддается и отворяется с характерным скрипом. Двое переглядываются между собой и заходят, оглядываясь по сторонам. Калум мгновенно бросает взгляд на стойку, за которой обычно должны стоять торговцы. Пусто.
— Может он наверху? — спрашивает Мэредит, но это скорее не вопрос пирату, а банальное предположение, а затем очень звонко кричит, — Эй, извините, здесь есть кто-нибудь?
Но в ответит лишь раздается "нибудь" — эхо, отразившееся от стен. От пустых стен. Калума это настораживает, потому что он хоть и необразованной, но то, как работает эхо знает. И Мэредит тоже знает, поэтому понимает, что помещение опустело.
— Странно, — бросает Калум, направляясь к лестнице, ведущей к жилому этажу, — Осмотрись здесь, а я поднимусь наверх.
Девушка кивает. Подозрения медленно заползают в ее голову, словно паучок лезет в черепную коробку, забравшись через ухо — так же неприятно, даже омерзительно. Высокая фигура пирата скрывается во мраке помещения, Мэредит остается одна. Она быстро замечает, что помещение стало совершенно пустым: на полках больше не стоят баночки с мутными жидкостями, а под самым потолком не висят пахучие травы на тоненьких веревочках. Девушка окидывает всю комнату взглядом, но не находит никаких личных вещей — на вешалке у выхода не висят пиджак и шляпа, не стоят тяжелые ботинки у самой двери, да и вообще здесь теперь как-то мертвецки тихо. Она пытается отогнать назойливые мысли, пытается думать, что все совершенно нет так, как кажется.
— Сбежал, — выносит вердикт Калум, спускаясь по скрипучей лестнице. Мэредит не верит, не хочет верить. — Этот сукин сын сбежал.
Она тяжело дышит, хлопает ресницами и глупо открывает рот, как рыба, которую выкинуло на берег. В ушах стоит какой-то отвратительный шум, заглушающий все внешние звуки — так омерзительно тихо. Смотрит в одну точку, куда-то сквозь широкую грудь пирата, а колени ее дрожат, ноги подкашиваются так, будто она прямо сейчас с грохотом рухнет на пол. Мэредит жадно глотает воздух, переводит взгляд на Калума, который что-то очень эмоционально говорит, но она ничего не слышит, лишь невнятные, далекие отрывки — ощущение такое, будто ее погрузили в ледяную воду. А затем она выныривает.
— Ты! — кричит девушка, а на глаза уже наворачиваются слезы, — Ты во всем виноват!
Она в одно мгновение подлетает к парню, агрессивно тыча в его грудь маленьким пальчиком.
— Мерзавец! Это твоя вина! — Девушка замахивается и что есть мочи бьет его, наносит удары один за одним, выкрикивая разного рода оскорбления. Пират пытается что-то сказать, но Мэредит, бьющаяся в истерике, попросту не дает ему даже раскрыть рот. Горячие слезы обжигают мягкую женскую кожу. Девушка совершенно ничего не видит, потому что пелена из слез застлала ее глаза, она лишь вслепую наносит ему удары снова и снова, повторяя: "это твоя вина!".
Она выходит на улицу на подкашивающихся ногах, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Должно стать легче, но легче не становится.
— Мэред-... — начинает Калум, но та перебивает его:
— Замолчи! — Голос ее насквозь пропитан отчаянием и ненавистью.
— Мне жаль, Мэредит. — Худ виновато прикусывает губу, боясь взглянуть ее глаза, в которых сейчас бушует смертельно опасный шторм.
— Ненавижу тебя! — Отчаянный крик — нет, вопль — отскакивает от стен из старого кирпича и пружинистым эхом бежит меж домов по узкой улочке.
Она падает на колени, не обращая внимания на пыль и раскаленную карибским солнцем брусчатку. Девушка упирается ладонями о камень, разогретый, кажется, до тысячи градусов по Цельсию, крепко сжимает маленькие кулачки, оставляя краснеющие следы от ногтей на ладошках. По мягкой, совсем еще юной коже стекают солоноватые дорожки, оставляющие пощипывающие следы — они стекают к самому подбородку, скапливаются и скапливаются там, а потом капля становится совсем тяжелой и падает на землю. Раздается едва слышный шипящий звук, как тот, когда вода попадает на раскалившуюся сковороду.
— Я клянусь тебе, как только я верну свою душу обратно, твоя в тело не вернется уже никогда! — Реплика ее насквозь пропитана ненавистью и злобой, змеиным ядом. — Хотя, о чем это я? У таких, как ты, души-то отродясь не бывает, грязный, мерзкий пират.
—
𝐍𝐎𝐓𝐄
-aesthetica ты просила пнуть кэла? вот, получите и распишитесь