for a peso's worth; c. hood

Калум закрывает глаза и откидывается на песок, который можно сравнить с адским котлом. Кожа с рельефной спины, кажется, слезает пластами, но это не страшно — раны зарубцуются, а на их месте останутся лишь гладкие розоватые следы от ожогов.

Мэредит сидит рядом, накручивает темные пряди на тоненькие пальчики с короткими ноготками. Переодически она украдкой глядит на парня, сжимающего зубы от боли, но с песка не поднимающегося, из под веера темных ресниц. Ожоги — будущие украшения Калума. Это не просто царапина-безделушка, не имеющая никакой ценности, а настоящий бриллиант, сокровище. О да, Калум Худ, пожалуй, богатейший человек, ведь тело его с головы до пят украшают шрамы да ожоги. Вот там, сбоку, под самым сердцем красуется длинный уродливый (наипрекраснейший) шрам, оставленный пиратской саблей, что рассекает широкую смуглую грудь надвое.

— Дай-ка разобраться. — Калум поднимается и пересаживается в удобное положение рядом с Мэредит. — Хочешь сказать, что я и вправду продал твою душу за песо?

Девушка лениво кивает. Бусинки в волосах пляшут.

— А свою за бутылку рома?

Та снова кивает, пальчиком выводит незамысловатые рисунки на раскаленном песке, пытаясь отвлечь себя от всей той ненависти, которая вот-вот выплеснется из нее, словно лава из жерла вулкана.

— Подумать только! — Парень вскакивает с места, возмущенно разводя руками, поэтому Мэредит даже вздрагивает от неожиданности. — Как мог ром, мой верный и единственный друг, так подставить меня? Нож в спину от того, от кого меньше всего ожидал. Жизнь так несправедлива!

Девушка закатывает глаза, поднимается с земли, стряхивая песчинки с бежевого подола платья и подходит ближе к Калуму.

— Уважаемый, пóлно ломать комедию, бога ради. Что это еще за песнь алкоголика? Лучше придумай, как нам вернуть души обратно, потому что не знаю как ты, а я в своей очень нуждаюсь.

Худ удивленно раскрывает рот, а затем быстро захлопывает его. Смотрит на Мэредит, потом снова открывает рот в попытках что-то сказать, но на ум ничего не идет.

— Знаешь, — все таки начинает он, — Откуда ты, такая острячка, вообще взялась? Лучше поблагодари меня за то, что я всего лишь душу твою продал, а не убил в той подворотне. Вы же, дьяволицы, ничего не стóите.

— Поблагодарить? Непременно! Вот прям сейчас же это и сделаю! — Она падает в ноги Калума, и из припухлого ротика вырываются речи, насквозь пропитанные ядовитым сарказмом, способным оставить химические ожоги на коже, — О великий, многоуважаемый пират, благодарю тебя за то, что ты был так благосклонен ко мне и не отобрал принадлежащую мне жизнь! Спасибо тебе, священный носитель мужского достоинства, что оставил меня, недостойную девичью дрянь, в живых! Дай бог здоровья детям тво-...

— Матерь божья, да понял я, понял, — перебивает Калум, и, о боже, щеки его впервые за долгое время покрываются пунцовым, — так может отсутствие души это вовсе и не порок, а некий дар свыше? — но тут же они обратно приобретают бронзовый оттенок.

— ...внукам твоим дай бог здоровья, правнукам и праправнукам! Дай бог здоровья твоим родителям, родителям твоих родителей и родителям родителей твоих роди-...

Он тяжело вздыхает и, накрывая лицо огромной шершавой ладонью, шепчет:

— Невыносима, — а затем голос его становится уверенным и твердым, таким глубоким, гортанным, от которого по коже мурашки, — Поднимайся! Нечего тут валяться.

Но Мэредит продолжает какофонически коверкать и спаривать слово "родители", не поднимая головы. Калуму думается, что язык ее, вероятно, бритвенно-острый, способный оставить раны на сердце и в... душе? Постойте, но души ведь у Калума теперь и нет, поэтому и бояться ему нет смысла. Да и была ли она вообще когда-нибудь?

— Ну все, хватит, барышня. — Решительно настроенный он крепко хватает ее за локти и в одно мгновение ставит на ноги, будто она крошечная, совсем как младенец, — Я понял тебя. Перестань вести себя, как душевнобольная, потому что ты начинаешь меня пугать. Того и гляди, вместо поиска души отправишься в дом умалишенных, а там, знаешь ли, совсем не дворец, оттуда назад пути нет.

Девушка хлопает длинными ресницами, смотря прямо в его темно-карие, почти черные глаза, покусывает алеющие губы, и Калуму кажется, что есть какая-то таинственная магия в этой бездушной девице.

— Так говоришь, будто бывал та-... Постой, что ты сказал? Поиск души? Так ты знаешь, как вернуть ее?

В потухшем взгляде вдруг вспыхивает огонек надежды и некого озорства, как у маленького ребенка, ждущего приключений: поиски зарытого клада, как самые настоящие пираты; пускание воздушного змея в небо и бег за ним по влажному песку, пока волны взбиваются в белую пену у самых твоих ног.

Он ухмыляется, скалится, словно волк, и затем выдает жутким шепотом:

— Ворвемся туда, отрежем ему голову и заберем свое, делов-то. Голову заберем, как сувенир, высушим на солнце и заберешь себе на память о таком потрясающем пирате. — Худ очаровательно улыбается и от парочки золотых зубов отражаются лучи солнца, настолько ослепляющие, что запросто могут оставить ожоги на роговицах Мэредит.

Калум усмехается, потому что он готов поклясться, что точно слышал, как она громко сглотнула от ужаса. Пылу явно поубавилось. Ей думается, что с таким, как он, нужно быть осторожней, ведь Калум Худ — пират, как никак, а о таких складывают отнюдь не добрые байки — о таких говорят: "жаден до крови". Каждое слово в такой ситуации может стать последним: он точно в силах отрезать ее язык одним взмахом своей едва поржавевшей шпаги и сварить из него похлебку. Такое яство, пожалуй, будет наваристым и жирным, ровно такое же, как и речи, которые болтает этот сладкий язычок.

— Боже мой, — пират складывается надвое, хватается за живот и громко, заливисто, словно соловей, хохочет, — Расслабься, милочка.

Девичьи глаза, застланные толикой пелинистого страха и обрамленные густым рядом иссиня-черных ресниц, смотрят напряженной куда-то сквозь Калума. Губки ее поджаты и подрагивают — она только что осознала всю плачевность ситуации. Мэредит выглядит слишком испуганной, отчего Худ не может перестать смеяться.

— Идиот, — наконец выдает девушка, громко выпуская воздух из легких.

Страх сходит на нет. Она снова чувствует лишь неприязнь — даже ненависть — к этому гнусному пирату, но до чего же красивые глаза у этого дьявольского отродья и улыбка очаровательная, совершенно не отталкивающая, даже, скорее, слишком притягательная. Излишне притягательная. Мэредит ловит себя на мысли о том, что ей хотелось бы увидеть ее еще ни раз.

— Ну, чего застыла, непутевая? Руки в ноги и вперед, вернем то, что по-праву принадлежит нам! — Он потуже перевязывает выцветшую красную бандану, хватает тяжелый жилет с песка и звонко запевает, — Йо-хо-хо, и бутылка рома!

— Вы серьезно поете это? — девушка как-то странно морщится и вопросительно смотрит на парня.

— Что? А, нет, конечно, нет, милочка, — Калум отводит взгляд в сторону и строит совершенно неловкую гримасу, а затем снова переводит на нее взгляд и так звонко, задорно кричит, — Ну же, души ждут! Шевели своими очаровательными ножками!

Мэредит застывает от такой наглой пошлости, но потом вспоминает, что перед ней необразованный пират, совершенно ничего не знающий о нормах приличия, и плетется за ним по горячему песку.

Но они даже не догадываются о том, что впереди их ждет не самый лучший сюрприз.

—

𝐍𝐎𝐓𝐄

прошел гребаный месяц, а я написала "вот это"
мне стыдно, серьезно
закидайте меня всякими тухлыми штуками
и, пожалуйста-умоляю-молю, оставляйте комментарии, ПОТОМУ ЧТО ЭТО СТИМУЛ, ЧУВАКИ
(надеюсь со следующей главой я так не затяну)