i. emptiness
Теплый песок, становящийся горячее с каждой секундой под лучами карибского солнца, кажется мягкой постелью. Калум сладко зевает, не думая открывать глаза. Переворачивается с бока на бок, чувствуя, как тело становится все влажнее и влажнее, что даже рубашка липнет к мокрой спине. Жарко, но сонливость берет верх, и он лишь подкладывает руки под голову, чтобы было удобней. А потом становится так прохладно, будто лежишь в тени дерева и лучи палящего солнца не достают до тебя, не ласкают кожу. В тени приятно, свежо и...
— Какого черта?!
Он ладонью хватается за щеку, что краснеет и полыхает огнем. Сон будто рукой сняло. Точнее его рукой и сняло. Женской, но до чего тяжелой рукой. Худ пятиться назад, задницей волочется по песку, что забивается в штаны. Парень вскакивает на ноги, которые, словно ватные, предательски подкашиваются в такой неподходящий момент. А затем помутненный после сна взгляд фокусируется на женской фигуре. В голову закрадывается мысль, что прохлада была все-таки от тени, но вовсе не дерева.
— Ты кто такая, черт тебя дери?
Калум слишком часто моргает, настолько часто, что кажется, будто взлетит сейчас на своих длиннющих ресницах куда-то в небо, но затем с грохотом упадет обратно на землю. Он пытается сфокусироваться на ее лице, а в голове будто барабан натянут, по которому без остановки лупят аборигены с местных островов, да так лупят, что перед глазами вспыхивают искры. Больно.
— Жалкое зрелище. — Незнакомка заправляет курчавую прядь за ушко, а затем кричит слишком уж громко, — Я тебе сейчас объясню, кто я есть, убогий ты пропойца!
Калум недоумевает, хватается обеими руками за больную голову и чувствует, как земля под ногами начинает вращаться.
— Уважаемая, можно немно-о-ого тише? Совсем чуть-чуть?
Он взмахивает рукой, оставляя расстояние размером с миллиметр между большим и указательным пальцами. Девушка пытается что-либо разглядеть, но мужские руки так сильно дрожат — сложно что-либо заметить при такой-то тряске. Уголки женских губ саркастично скользят вверх, а испуганный взгляд Калума — вниз. Медленно, с предельной осторожностью, будто там не рука вовсе, а гадюка. Девушка с копной кудрей насмешливо наблюдает.
— Вот же черт, — выдыхает Худ, а затем что-то так сильно бьет в область солнечного сплетения и он выкрикивает эту фразу еще громче, падая на песок, будто замертво. Но нет, он жив. Переводит перепуганный взгляд на девицу, подозревая, что этот удар ее рук дело, но та стоит в метре от него с таким оскорбительно-скучающим лицом.
Сердце Калума бешено колотится в груди, только по телу гоняет, кажется, не кровь, а ледяные ветра с самого холодного уголка планеты. В одно мгновение в этой жаркой карибской сковородке становиться так зловеще холодно — смуглая кожа покрывается невидимой людскому глазу корочкой льда. А внутри растет вширь сквозная дыра, парень даже уверен, что слышит свист сквозняков где-то внутри и чувствует страх. Сковывающий конечности, черной вязкой слизью обволакивающий подкорку головного мозга — настоящий животный страх. А затем такой укол боли в самое сердце, от которого он неестественно выгибается в спине и даже хочет закричать, но в горле пусто — голоса нет. Лежит с открытым ртом, жадно хватая воздух, а на лицо падает то, чего на Карибах отродясь не было — маленькие льдинки — снег. Тая, проникает ядом под самую кожу, но уже не больно. Теперь никогда не будет больно, лишь страшно и... пусто?
— Пусто, — будто из последних сил шепчет Худ, улыбаясь, словно слабоумный, а затем кладет руку на грудь в области сердца, — Тут... пусто.
В глазах девушки томная грусть, а в ушах лишь шум из морских глубин. Она улыбается, но не Калуму, что бездыханно лежит на песке. Улыбается с сожалением, смотря куда-то перед собой. На ресницы падают хлопья снега. Девушка чувствует присутствие черного где-то изнутри, или же она чувствует полное отсутсвие чего-то. Отсутствие того, что люди нарекли душой.
Калум лежит на уже холодном песке и видит бескрайнюю синеву неба. Напоминает о море, но не трогает. За несколько минут до пустоты тронуло бы, даже, может быть, пустил бы слезу, а сейчас — не трогает.
— Что это? — Парень садится, вытягивая ноги вперед, — Ты ведь тоже это чувствуешь, верно?
Девушка замирает, буквально врастает в песок, пуская длинные корни в самую глубь на километры. Глаза становятся шире и шире с каждой секундой, а лицо краснеет и перекашивается. Наконец, она срывается с места и оказывается возле Калума в ту же секунду, возвышаясь нам ним крепостью.
— Чувствую? Чувствую?! Конечно, черт возьми, я чувствую это! Чего разлегся? Вставай! Ну же, поднимайся!
Она хватает его за тонкую ткань уже не белой рубашки, тянет вверх, пытаясь поднять, а та с треском стонет. Худ встает, еле держится на подкашивающихся ногах, но поднимается. Похмелья будто и в помине не было — вытеснено холодом и чернотой.
— Ты знаешь чья это вина? Кто виноват в том, что в груди пусто? О, я тебе сейчас расскажу, если не прибью раньше! — Она тоненьким указательным пальцем тычем прямо в крепкую грудь пирата. — Это все твоих рук дело, мерзкий пират! Грязный и мерзкий! Ненавижу тебя! Ладно ты испоганил свою жизнь, но мою-то за что? Ах да, вы ведь, пираты, любите уничтожать все, что попадается вам на пути — не важно, живое или нет. Неживое? Сломаем. Живое? Сделаем неживым и тоже сломаем. Твое кредо, да?
Калум смотрит на бьющуюся в истерических конвульсиях девушку, терпит болезненные удары в грудь. Не такую реакцию она ожидала от пирата. И когда юная особа в очередной раз заводит руку для удара, Худ перехватывает ее воздухе, сжимая тонкое запястье в своей шершавой ладони, а потом совсем не в тему выдает:
— Как тебя зовут?
— Мэредит, — растерянно шепчет она, не отводя взгляда от карих глаз Калума, который все еще сжимает ее запястье в своей огромной руке, но уже не так крепко.
— Мэ-ре-дит, — повторяет Худ. Шепчет, будто лаская женское имя языком, будто жадно целуя его. Пробует на вкус. Доволен вкусом.
Мэредит пытается выдернуть руку, когда хватка Калума становится не такой крепкой, но тот болезненно сжимает руку и дергает за нее так, что грудь девушки вплотную прижимается к мужской груди. Слишком близко. Неправильно близко. В кудрявой голове мысли кричат: "Опасность! Все за борт!" и по очереди выпрыгивают с корабля. Мэредит перестает дышать. Беглым взглядом осматривает его загорелое лицо, пытаясь прочесть его эмоции, но все попытки тщетны. Парень склоняется над ней, касаясь щетинистой щекой о ее, заправляет курчавую прядь с бусинкой на конце за покрасневшее ушко и обжигает тонкую женскую кожу своим горячим дыханием. Мэредит тяжело дышит, а тело ее захлестывает волна мурашек.
— Перестаньте истереть, барышня, и спокойно объясни мне, что произошло.
Она, будто завороженная, кивает и тогда Калум отпускает ее руку, самостоятельно делая шаг назад — отодвигается от девушки. Мэредит потирает запястье, ноющее жгучей болью, пытается спрятать раскрасневшееся лицо в длинных кудрях и мысленно подбирает нужные слова для будущего рассказа.
Она расскажет ему, непременно она расскажет ему. Расскажет о том, как он — пьяный вусмерть — шел по улице раскачиваясь из стороны в сторону, словно лодка в порту во время шторма, как она вышла от своей давней знакомой, прижимая к пышной груди старое издание шекспировских сонетов, как оглядывалась по сторонам, потому что ходить после полуночи дамам небезопасно, и как испугалась, когда перед ней из неоткуда появилась крепкая мужская фигура — его фигура. С ужасным запахом алкоголя изо рта и полудюжиной пустых бутылок рома в мешке из под муки. Расскажет о том, как мешок этот оказался на ее голове, как из дрожащих рук выпал сборник с пожелтевшими страницами (его, между прочим, очень жалко). Как веревка — нет, канат — окольцевал ее запястья и как громко она кричала, но все лишь закрывали деревянные ставни окон, запирали тяжелые двери и игнорировали происходящее. Мэредит расскажет ему о том, как к утру он вломился в лавку какого-то сомнительного торговца, на прилавке которого стояли склянки с, кажется, органами и мутными жидкостями, а у сáмого потолка весели пахнущие очень странно высушенные травы. Она расскажет ему, что Худ, безнадежный пьянчуга, вдруг решил, что девушка его собственность и продать ее можно за песо. Подумать только, за песо! А так же о том, что душу он свою даже не продал, а пропил, будто у него в шкафу лежит еще сотня и менять их можно каждую неделю.
И она рассказывает ему. Долго, громко и слишком эмоционально. Рассказывает все до самых мельчайших деталей.
___
𝐍𝐎𝐓𝐄
кто затянул с главой? (представим, что не я)
и мне не стыдно
НАКОНЕЦ-ТО Я СДЕЛАЛА ЭТО, УВИДИМСЯ ТЕПЕРЬ ЧЕРЕЗ ГОД, ПОКАСИКИ