iv. "the magic is created here"
Солнце давно зашло за горизонт, и во власть вступила ночь, загребая весь город в свои объятия, накрывая все вокруг темной вуалью, расшитой золотыми нитками. Все жильцы городка на Ямайке закрывали ставни, тушили свечи и не спеша готовились к отходу ко сну. Бодрствовали только пропойцы в пабах и проститутки в борделях, а также тот самый пират Калум и отчаявшаяся девушка в бежевом платье, что тащилась рядом с ним, будто, потеряв душу, она потеряла и дом.
Неужели бездушному и вправду некуда вернуться? бездушного никто не ждет? бездушный теряет право на существование? И справедливо ли каждого бездушного человека называть «бездушным» в самом плохом значении этого слова, когда, зачастую, люди, имеющие души, еще более бездушны, чем те, кто потерял ее? Тут стоит говорить о потери лица, потери человечности.
Мэредит не ощущала себя так, будто превратилась в какого-то бездушного монстра, готового безбожно отрезать чью-нибудь голову и надеть ее на палку, сделав пугало. Не ощущала он и резкого прилива злости и ненависти, как не ощущала и холодного равнодушия. Однако, кое-что она все таки ощущала — пустоту и зябкость в области сердца, будто кто-то тупым ножом вырезал комок мышц и забыл заштопать рану, оставил там сквозную дыру, через которую дули самые холодные северные ветра. Это ощущалось так, будто вместе с сердцем вырезали и всю радость, любовь и желание жить. Простые вещи, которые раньше дарили радость, теперь оказались пустыми, обыденными, даже бесполезными.
— О, мисс, ну можно сделать менее кислое лицо? Такое очаровательное должно улыбаться, а не унывать, — тяжело вздохнув, выпалил Калум с неким раздражением, но это все еще слышится так, будто он пытается подбодрить ее.
Она лишь глядит на него, и пирату кажется, что его окатили ушатом ледяной воды. Такие холодные, пронзительные, но до чего грустные глаза.
— Послушай, я знаю, что прямо сейчас ты ненавидишь меня, вероятно, даже хочешь распотрошить мое тело или заживо скормить кракену, но у меня есть несколько идей на этот счет, когда у тебя, полагаю, нет ни одной. — Он зарывается ладонью в густые сальные волосы. — Просто не делай такой вот вид, ладно?
— Такой это какой? — наконец-то подает она голос, и Худ чувствует облегчение, отдающееся коликами в кончиках пальцев.
— Такой, будто я во всем виноват.
Ее лицо слишком жутко искажается. Калум даже успевает подумать о том, что через минуту ему, возможно, придется собственноручно проводить обряд экзорцизма. Тонкие женские бровки неестественно выгибаются, а челюсть становится все ближе и ближе к земле, готовая со стуком удариться о твердую поверхность. Мэредит чувствует что-то странное где-то внутри, но не в области сердца (там, к сожалению, все еще пусто), а ее покрасневшее лицо горячеет с каждой секундой.
— Ты и виноват, мерзавец! — Голосок звонко скачет по улице, эхом уносится вдаль.
— Ой, да брось ты, — отмахивается пират, — Может, я и виноват, но давай сделаем вид, будто это не так.
Калум из всех сил пытается улыбнуться как можно более очаровательно, но улыбка его больше походит на собачий оскал. Несколько металлических зубов блестят в свете нарастающей луны.
Девушка тяжело вздыхает, невзначай поправляет складки на уже пыльном платье и опускает взгляд в пол. О чем вообще можно говорить с мужчиной, с пиратом, который все равно не понимает своей неправоты?
— Давай прибавим шагу, — он в который раз хватает ее за руку, и Мэредит уже даже не пытается выдернуть руку из его хватки, — Мы уже близко.
«Близко к чему?» — мгновенно прокрадывается мысль в кудрявую голову, но затем девушка быстро гонит ее прочь, ведь: «Да какая, к черту, уже разница? Будь, что будет!»
И это "будь" станет для Мэредит поистине грандиозным.
Ей кажется, что все это превращается в персональный ад — усталость в ногах, боль в голове и пустота в груди, а еще в желудке, который стонет и стонет глухим утробным звуком.
Они блуждают с самого утра, как дураки, пытаясь отыскать что-то несуществующее, что-то, что нельзя увидеть и прикоснуться к этому «что-то» нельзя тоже.
Час, когда душа вернется в женское тело, кажется Мэредит химеричным, настолько далеким и невозможным, но слово "сдаваться" никогда не входило в ее глоссарий. Превозмогая усталость, голод и боль в ногах, она не подает виду, что ее силы и нервы на исходе, хотя и прошел такой смехотворный отрезок времени.
А можно ли вообще доверять этому человеку, пирату? Мэредит вдруг понимает, что совсем рядом может поджидать страшная опасность; однажды он уже продал ее душу, так что остановит его от продажи ее тела? От одной только мысли об этом тело будто прошибает изнутри, по спине стекает холодный пот.
— Выглядишь испуганной, — спокойно, будто просто констатируя факт, произносит Калум, немного сбавляя шаг, чтобы она, с трудом передвигающая ноги, не отставала от него, — Мы уже близко, ускорься.
— Ты час назад говорил то же самое, — раздраженно, даже ядовито выплевывает Миранди, а затем останавливается и застывает на месте, — К черту, у меня больше нет сил.
Мэредит чувствует, как ноги ее предательски дрожат, будто они и вовсе не принадлежат ей, а пришили их к бедрам, отрезав у какого-то разлагающегося трупа. Чужие колени подкашиваются от усталости и боли в мышцах. А затем девушка не успевает даже понять, что ноги и вправду не выдержали, как пират ловко подхватывает ее одной рукой, словно тряпичную куколку, что ничего не весит, не давая женскому телу упасть на землю. Их лица так близко друг к другу, а жар мужских рук согревает тело даже сквозь плотную ткань платья. Мурашки бегут по ее спине от тепла, проникающего под кожу приятными покалываниями. Девушка заливается краской и жмурится, боясь даже приоткрыть глаза, а Калуму хочется забрать темные тени, что отбрасывают ее густые ресницы на румяные щеки, чтобы сшить их них лоскутное одеяло.
— Забирайся. — Голос низкий, с ласкающей ухо хрипотцой.
— Что? — Она открывает глаза, когда больше не чувствует тепла от шершавых ладоней пирата и горячего дыхания, опошляющего нежную кожу лица.
Худ стоит к ней спиной, немного наклонившись, чтобы ей было удобнее забраться.
— Быстрее, пока я не передумал.
И она, в который раз за последнии сутки заливаясь краской, робко забирается к нему на спину и кладет ладони на широкие плечи. Калум обхватывает ее ноги поудобней, впивается пальцами в обнаженную нежную кожу на бедрах, — точно останутся синяки, — а затем трогается с места и идет таким быстрым шагом, будто опаздывает на очень важную встречу.
Они идут так минут тридцать в кромешной тьме, — Калум пару раз поудобнее подхватывает ее за ноги, а она крепче сжимает его плечи, копна кудрявых волос постоянно лезет ей в глаза, закрывает ему обзор и щекочет лицо, — прежде чем перед ними предстает небольшое здание, окна которого тускло светятся таинственными зелеными, синими и даже пурпурными цветами. Запах стоит сладкий, даже, скорее, приторный, и от него Мэредит начинает немного подташнивать, а перед глазами все вот-вот начнет кружиться, вертеться, вращаться. И вокруг так тихо, только слышится едва сбившееся дыхание пирата и шум моря в километре отсюда. Девушке на секунду даже кажется, что Калум стал ее личным Анубисом, в том плане, что провел, даже собственноручно (в самом прямом смысле этого слова), принес в загробный мир — настолько здесь тихо, что даже мертво.
— Прибыли. — Он сгибает ноги в коленях, чтобы Миранди было удобнее слазить с его спины. — Добро пожаловать обратно на землю. Запомни этот жест на всю свою жизни, потом будешь рассказывать внукам о славном пирате, совершившем добрый, я бы даже сказала наидобрейший поступок.
Оказавшись на земле, девушка закатывает глаза, полностью игнорируя все сказанное Худом, а затем поправляет подол платья и заинтересованно, но с легким испугом осматривает окружение. Рвотные позывы становятся все сильнее и сдерживать их становится в разы сложнее. Мэредит понимает, что сладкий запах — ничто иное, как миазмы от мертвого разлагающегося тела. Она знает это только по той причине, что отец ее, будучи доктором, порою брал ее в госпиталь, где после эпидемии гриппа штабелями лежали человеческие тела, от которых разило то тем самым сладким запашком, то тухлым мясом.
— Так, напомни мне, где это мы? — Она на пяточках поворачивается в сторону Калума, пристально смотря прямо в его глаза, которые довольно сложно разглядеть в этой темноте.
— Пошли.
Они плетутся в сторону дома с тусклым светом из окон, поднимаются по прогнившему крыльцу, что скрипит и прогибается под их весом, и останавливаются у большой зеленой двери с массивной позолоченной ручкой. И прежде чем отворить дверь, Калум шепотом произносит:
— Здесь творится волшебство, милочка!
И едва ли Мэредит успевает подумать: «Хватит с меня волшебства!», как их взору является девушка: кожа ее лица слишком бледная, явно отличающаяся от кожи на шее; во вьющиеся короткие волосы цвета подгоревшего сахара вплетены пряди из цветных ниток или вроде того — алые, синие, болотно-зеленые, а еще грязно-желтые и фиалковые; а красное платье, открывающее худые икры, кажется Мэредит настолько вульгарным, что перехватывает дыхание от такой пошлости.
— Кто это к нам пожаловал? — Девушка, плавно покачивая бедрами, подходит к Худу, кладет ладонь с острыми ноготками на его щеку и мило улыбается. — Калум, какая неожиданность. Познакомишь своего старого друга со своей спутницей?
Миранди не может оторвать взгляда от милого личика незнакомки, которое совсем не вяжется с ее образом. Девушка чувствует себя глупо, а когда незнакомка с цветными прядями подходит к ней, приподнимая ее голову пальчиком за круглый подбородок, пристально осматривая каждый уголок юного лица, даже неуютно и испуганно.
— Очаровательная, — выдает девушка, возвращаясь обратно к пирату, — Так ты представишь нас?
Парень сводит густые брови так, что между ними образуется складка, а затем ухмыляется и произносит:
— Нина, это Мэредит. Мэредит, это Нина, и она сможет помочь нам вернуть то, что было нагло украдено. Верно, Нина?
Незнакомка, которая теперь имеет имя, кивает, а Мэредит в свей голове пытается обрисовать картину того, что ждет ее дальше, и как в погоне за душой не растерять себя по кусочкам.
—
𝐍𝐎𝐓𝐄
глава? да неужели
не прошло и года
-aesthetica если глава говно, то в этом виновата ты