Песчинка

Ночная смена начинается в десять. Ровно в двадцать один пятьдесят пять Джеха заступает на пост, принимая дежурство у Со Сонгю. Тот трет глаза, зевает и протягивает планшет с отчетом.

— Всё спокойно, — говорит он, поправляя галстук, который за день успел съехать набок. — Ужин съела почти полностью. Рис оставила, суп выпила. В сад сегодня не выходила — сказала, голова болит. Спать легла в девять.

— Лекарство давали?

— Она отказалась. Сказала, что привыкла. — Сонгю пожимает плечами. — Твоя смена до пяти. Потом придет Чон Миён. Она дневная. Если что — звони.

— Кто это?

— Женщина-охранник. Из главного корпуса. Госпожа Юджин распорядилась, чтобы днем с Анной была женщина. Для... этики, что ли. — Сонгю усмехается. — Типа, чтобы никто не подумал, что к ней подкатывают. Хотя кому она нужна, эта перепуганная мышь?

Джеха сжимает челюсти, но ничего не говорит. Сонгю уходит, насвистывая какую-то мелодию, а он остается в коридоре восточного крыла, один под светом тусклых бра.

Коридор узкий, стены обиты тканью цвета слоновой кости. Под ногами — толстый ковер, заглушающий шаги. В конце — дверь в спальню Анны. Он садится на стул, который ему поставили вчера, и прислоняется спиной к стене. Планшет в руке показывает камеры, датчики движения, пульсометр — на запястье Анны браслет, передающий данные в систему. Сейчас пульс шестьдесят два. Спит. Или делает вид.

Он выключает звук на планшете и просто сидит. Тишина такая плотная, что слышно, как гудит вентиляция где-то под потолком. Где-то далеко, в другой части особняка, хлопает дверь — кто-то из прислуги идет на кухню за ночным чаем. Потом снова тишина.

В час ночи Джеха слышит, как Анна ворочается. Пульс на планшете подскакивает до девяноста. Он встает, подходит к двери и стучит тихо, одним костяшкой.

— Анна-сси?

Тишина. Потом всхлип.

— Войдите.

Он открывает дверь. В спальне темно, только лунный свет пробивается сквозь щель в шторах. Анна сидит на кровати, поджав колени к груди. Лицо в тени, но он видит, как блестят ее глаза.

— Кошмар? — спрашивает он.

— Нет, — она качает головой. — Не могу уснуть. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу эту комнату. Стены. Потолок. И так каждый день.

Он молча садится на стул у ее кровати. Она смотрит на него, потом отводит взгляд.

— Вы не спите по ночам?

— Моя смена.

— Вы можете спать. Я никуда не денусь. — В ее голосе — горькая усмешка. — Куда мне идти? Окна закрыты, двери заперты, на руке браслет, который покажет, если мое сердце забьется быстрее, чем у кролика.

— Я не сплю на посту, — говорит Джеха. — Это входит в обязанности.

— Обязанности, — она повторяет слово, как проклятие. — Вы делаете всё, что она говорит? Чхве Юджин?

— Не всё.

— А что не делаете?

Он молчит. Она ждет, потом вздыхает.

— Расскажите мне что-нибудь, — просит она. — Что угодно. Просто чтобы не слышать, как тикают часы. Они здесь везде. В стенах. В полу. Я слышу, как время проходит, и от этого хочется кричать.

Джеха смотрит на нее. В полумраке она кажется еще моложе — девочка, которую заперли в красивой клетке. Он думает о том, что мог бы сказать. О войне, о смерти, о Рании. Но она не заслуживает этого груза.

— В Барселоне, — начинает он, — есть одна площадь. Каталония. Там всегда много голубей. Их кормят туристы, и они стали такими наглыми, что садятся на головы, на плечи, выхватывают еду из рук.

— Вы были там? — она чуть оживляется.

— Проходил мимо. Однажды видел старуху, которая кормила их с ладони. Она была вся в голубях, как в белом облаке. И смеялась. Смеялась так громко, что прохожие оборачивались.

— Она была счастлива?

— Наверное. На минуту.

Анна улыбается. Слабо, уголками губ, но улыбается.

— А вы? Вы были счастливы в Барселоне?

— Нет, — говорит он честно. — Я просто выживал.

— Как я.

— Не совсем. У вас есть дом. Еда. Крыша над головой.

— У собаки в приюте тоже есть еда и крыша, — она смотрит на него с вызовом. — Но собаку никто не спрашивает, хочет ли она сидеть в клетке.

Джеха не находит, что ответить. Она права. И от этого еще горше.

— Вы видели моего отца? — спрашивает она вдруг. — В тот день, когда... когда на него напали.

— Видел.

— Он... он сильно изменился?

— Он выглядел испуганным. И виноватым.

— Виноватым? — ее голос дрожит. — Перед кем? Перед той женщиной, которую убили? Или перед Чхве Юджин?

— Перед вами, — говорит Джеха. — Я видел его глаза. Он знает, что вы здесь. И ему стыдно.

Анна отворачивается к стене. Ее плечи вздрагивают, но она не плачет. Только сжимает одеяло так, что костяшки белеют.

— Стыдно ему, — шепчет она. — Стыдно, а приехать не может. Позвонить не может. Написать не может. Потому что она не разрешает.

— Я попробую устроить вам встречу.

— Вы уже говорили. — Она поворачивается. — Но вы ничего не сделали.

— Я ищу способ.

— Какой способ? Вы — охранник. Она — хозяйка вашей жизни. Вы не можете ничего сделать.

— Могу.

Она смотрит на него долго, пытаясь понять, не лжет ли. Потом медленно кивает.

— Хорошо. Я подожду. Но если вы обманываете...

— Я не обманываю.

Она ложится, натягивает одеяло до подбородка. Глаза закрыты, но дыхание неровное.

— Посидите со мной, — просит она. — Пока не усну.

— Посижу.

Он сидит, смотрит на нее, и думает о том, что обещание, которое он дал, почти невыполнимо. Организовать встречу Анны с отцом — значит пойти против Чхве Юджин. А против нее никто не идет и не остается в живых. Но он уже шел. И остался. Пока что.

Она засыпает через полчаса. Дыхание становится ровным, пульс на планшете снижается до шестидесяти. Джеха встает, поправляет одеяло, которое сползло на пол, и выходит в коридор.

В три часа ночи он слышит шаги на лестнице. Легкие, быстрые, почти неслышные, но он уже знает походку. Секретарь Ким.

Она появляется в конце коридора в темном костюме, с планшетом под мышкой. Останавливается в трех шагах, окидывает его взглядом.

— Как проходит смена?

— Спокойно.

— Она спит?

— Да.

— Пульс?

— Шестьдесят.

Секретарь Ким кивает. Подходит к двери, заглядывает в глазок. Джеха стоит, не двигаясь.

— Госпожа Юджин хочет, чтобы днем Анну охраняла женщина, — говорит она, не оборачиваясь. — Чон Миён придет в шесть. Ты познакомишь ее с распорядком. И... — она поворачивается. — Не позволяй Анне слишком много говорить. Она склонна к манипуляциям.

— Каким манипуляциям? — Джеха чувствует, как желваки твердеют.

— Она умеет вызывать жалость. Плачет, рассказывает о своем несчастье. Мужчины на это ведутся. Думают, что могут ее спасти. — Секретарь Ким усмехается. — Но ее не спасти. Она — разменная монета в большой игре. И чем быстрее ты это поймешь, тем лучше для всех.

— Она — человек, — говорит Джеха. — Не монета.

— Ты так думаешь? — Секретарь Ким наклоняет голову. — Посмотри на нее. У нее нет образования, нет профессии, нет навыков. Ее держали взаперти с детства. Она не умеет готовить, не умеет работать, не умеет даже общаться с людьми. Единственное, что она умеет — это быть дочерью Чан Седжуна. Это ее единственная ценность. И если она перестанет ею быть, она превратится в ничто.

— Вы говорите о ней, как о вещи.

— Потому что в этом мире она и есть вещь. — Секретарь Ким делает шаг к лестнице. — Не забывай об этом, К2. И не позволяй себе лишнего.

Она уходит так же бесшумно, как пришла. Джеха остается в коридоре, и впервые за эту ночь ему хочется курить. Но курить в особняке запрещено. Он сжимает кулаки и смотрит на дверь, за которой спит Анна. Она не вещь. Она — девочка, которую сломали. И он знает, что значит быть сломанным.

---

В пять утра Джеха сдает пост Чон Миён.

Она приходит ровно в пять, без опоздания, в такой же черной форме, как у него, только с короткой стрижкой и тяжелым взглядом. Лет тридцати, лицо без косметики, губы сжаты, осанка идеальная. Она не представляется, просто берет планшет и пробегает глазами отчет.

— Всё спокойно? — спрашивает.

— Да.

— Она вставала?

— В час. Не могла уснуть. Поговорили полчаса, потом заснула.

Чон Миён поднимает глаза. В них — холодное любопытство.

— О чем вы говорили?

— О Барселоне.

— Впредь не разговаривайте с ней. Это не входит в обязанности.

— А что входит? — Джеха чувствует, как злость поднимается из груди.

— Обеспечивать ее безопасность и соблюдать распорядок. — Чон Миён отводит взгляд. — Вы свободны.

Он уходит. В лифте он смотрит на свое отражение в зеркальных стенах — помятое, уставшее лицо, темные круги под глазами. Он не спал двадцать часов, но идти в свою комнату не хочется. Там он будет лежать, смотреть в потолок и думать о ней. Об Анне. О ее глазах, когда она просила: «Посидите со мной».

Он выходит на первом этаже и идет в столовую для персонала. Там уже пахнет кофе и тостами. Тётушка Пак стоит у плиты, помешивая что-то в кастрюле.

— А, ночной страж! — она улыбается. — Садись, завтрак готов.

Он садится за стол, и она ставит перед ним тарелку каши, яичницу с беконом, чашку черного кофе.

— Как она? — спрашивает тётушка, присаживаясь напротив.

— Нормально.

— Не нормально, — женщина качает головой. — Она не ест. Вчера суп выпила, рис оставила. Сегодня, боюсь, опять не будет есть. А она худая, как щепка.

— Может, ей нужно что-то другое? — Джеха поднимает глаза.

— Ей нужно, чтобы ее выпустили. — Тётушка Пак оглядывается на дверь и понижает голос. — Но ты же знаешь. Никто не выпустит. А эта новая, Чон Миён, она вообще как робот. С ней Анна даже рта не раскроет. Вчера при ней попросила книгу почитать — та сказала: «Не положено». Какая книга? Почему не положено? Анна же не зверь какой.

— Я поговорю с начальником Джу.

— Поговори, — тётушка Пак вздыхает. — Только вряд ли поможет. У них свои порядки.

Он доедает завтрак, пьет кофе и идет в свою комнату. Но вместо того чтобы лечь спать, садится за ноутбук. В памяти всплывает разговор с Анной: «Вы видели моего отца?» Он видел. И видел, как тот трясся от страха, когда на него напали. И видел, как он смотрел на мертвую любовницу — с ужасом, но и с облегчением. Потому что мертвая любовница — это не скандал, а живая — это крах карьеры.

Джеха открывает браузер, вводит имя Чан Седжуна. Сотни статей, интервью, фотографий. Улыбающийся политик, жмущий руки, целующий детей, обещающий «новую Корею». Ни слова о дочери. Ни слова о том, что она существует.

Он закрывает ноутбук и ложится на кровать. Потолок белый, ровный, без единой трещины. Как жизнь Анны — гладкая снаружи, пустая внутри.

Он засыпает, и во сне ему снится Барселона. Она бежит босиком по камням, и он кричит ей: «Беги!», а она оборачивается, и ее лицо — лицо Рании.

Он просыпается в поту, с колотящимся сердцем, и долго сидит на кровати, глядя в стену.

---

Днем он не спит. Он идет в тренировочный зал, где мастер Сон уже раскладывает маты.

— А, новенький! — Сон хлопает его по спине. — Не спится? Молодой, горячий. Давай, покажешь, чему тебя учили.

Они спаррингуют. Сон быстр, опытен, знает десятки приемов, которые выучил за долгую службу. Но Джеха быстрее. Он уходит от ударов, перехватывает, бросает, и в какой-то момент Сон оказывается на матах, сбитый с ног точным движением.

— Хорош, — мастер Сон утирает пот с лица. — Хорош, сукин сын. Где так научился?

— В местах, где не учат, а выживают.

Сон смотрит на него внимательно, потом кивает.

— Знаю такие места. Я сам из них. — Он встает, отряхивается. — Только там, брат, учат одному — убивать. А здесь нужно охранять. Это другое.

— Разве?

— Разве. Убивать легко. Ты просто нажимаешь на спуск или втыкаешь нож. А охранять... охранять нужно душой. Понимать, кого охраняешь, чего он боится, чего хочет. И иногда — защищать его даже от него самого.

— Вы охраняли людей?

— Охранял. И терял. — Сон подходит к окну, смотрит во двор. — Там, наверху, девочка. Анна. Ты ее охраняешь?

— Да.

— Тогда запомни: она не враг. Она жертва. И если ты начнешь видеть в ней врага, ты станешь таким же, как они. — Он кивает в сторону кабинета Юджин. — А если начнешь видеть в ней женщину — пропадешь. Потому что эту женщину нельзя спасти. Она уже сломана.

Джеха молчит. Сон прав. И неправ одновременно.

Вечером, перед сменой, он встречает в коридоре Чон Миён. Она ведет Анну из сада. Анна в белом платье, босая, с мокрыми от росы ногами. Ее лицо бледное, глаза потухшие. Она не смотрит по сторонам, просто идет, как кукла.

Чон Миён кивает Джеха, передает планшет.

— Прогулка была на двадцать минут дольше. Завтра сократим.

— Почему дольше?

— Она попросила посидеть на скамейке. Я разрешила.

— Она попросила, и вы разрешили? — в голосе Джеха — недоверие.

— В рамках правил. Сидеть на скамейке разрешено. — Чон Миён смотрит на него без выражения. — Ваша смена начинается в десять. Не опаздывайте.

Она уходит. Анна останавливается у двери в свою комнату и оборачивается. Смотрит на Джеха долгим, тяжелым взглядом.

— Она не разговаривает со мной, — говорит тихо. — Только команды. Встань, сядь, иди. Как с собакой.

— Я знаю.

— Вы могли бы... — она замолкает, сжимает край платья. — Вы могли бы приходить раньше?

— Во сколько?

— В девять. Она уходит в девять. А вы приходите в десять. Я целый час сижу одна. В темноте.

Джеха смотрит на часы. Сейчас половина седьмого. Чон Миён уйдет в девять. Он может прийти в половине десятого. Но если его увидят...

— Я приду в девять, — говорит он.

Она кивает, и в ее глазах на секунду появляется что-то живое.

— Спасибо, — шепчет она и уходит в комнату.

---

В девять он уже в коридоре. Чон Миён ушла ровно в девять, проверив все замки и датчики. Он сидит на стуле, ждет. В девять пятнадцать Анна открывает дверь.

— Вы пришли, — она выглядит удивленной.

— Я обещал.

Она приглашает его войти. В комнате темно, только настольная лампа горит у кровати. Она садится на пол, прислонившись к кровати, и похлопывает рядом.

— Садитесь. Здесь не так одиноко.

Он садится. Пол холодный, ковер тонкий. Она заворачивается в одеяло, подтягивает колени к груди.

— Вы знаете, что она сделала? — Анна начинает без предисловий. — Чхве Юджин. Она убила мою мать. Я это помню. Мне было шесть лет, но я помню. Мама лежала на полу, а Юджин стояла над ней. И улыбалась.

— Откуда вы знаете?

— Я видела. Я спряталась за шторой. А потом пришел отец. И он... он посмотрел на маму, потом на Юджин, и ничего не сказал. Просто ушел.

— Ваш отец знал?

— Знал. И ничего не сделал. — Ее голос срывается. — Потому что боялся. Потому что без нее он никто. А я... я была ребенком, которого можно спрятать. И они спрятали. В Испанию. В монастырь. На десять лет.

Джеха сидит, слушает. Он не знает, что сказать. Слова кажутся пустыми.

— Я хочу увидеть его, — она поднимает глаза. — Я хочу посмотреть ему в глаза и спросить: почему? Почему он выбрал ее, а не меня? Почему он позволил ей запереть меня, как зверя?

— Я найду способ, — говорит Джеха.

— Когда?

— Скоро.

— Вы обещаете?

— Обещаю.

Она смотрит на него, и вдруг ее лицо меняется. Страх, надежда, боль — все смешивается, и она прижимается лбом к его плечу.

— Не обманывайте меня, — шепчет она. — Пожалуйста. Я не вынесу еще одного обмана.

— Не обману.

Он чувствует, как она дрожит. Тонкая, хрупкая, сломанная. И понимает, что мастер Сон был прав: эту женщину нельзя спасти. Но он все равно попытается.

---

В то же время, в «Облаке-9», Алия смотрит на экран, где развернута камера в коридоре восточного крыла. На ней — пустой коридор. Дверь в комнату Анны закрыта. Но она знает, что Джеха внутри. Она видела, как он вошел в половине десятого, и с тех пор не выходил.

Она увеличивает изображение, пытается поймать звук через микрофон в коридоре. Ничего. Только тишина.

— Что ты там делаешь, Ким Джеха? — шепчет она.

Она открывает файл с расписанием Чан Седжуна. Завтра у него встреча в отеле «Шилла» в восемь утра. Встреча с инвесторами. Охрана будет минимальной — секретная встреча, которую скрывают от прессы. Если Джеха сможет вывезти Анну из особняка на час...

Она сжимает стилус. Это риск. Если ее поймают, если кто-то узнает, что она сливает информацию — ее убьют. Юджин не прощает предательства. Но она смотрит на экран, где дверь в комнату Анны закрыта, и думает о том, что за этой дверью сейчас сидит человек, который спас ей жизнь в Барселоне. Или она спасла его? Неважно.

Она копирует файл с расписанием, шифрует его и отправляет на планшет, который Джеха носит с собой. Он увидит его утром. Или не увидит. Всё зависит от него.

Потом она удаляет следы пересылки, проверяет логи, подчищает. Стилус в ее пальцах крутится быстрее обычного.

— Я делаю глупость, — говорит она себе. — Самую большую глупость в жизни.

Но она не останавливается.

В два часа ночи она выключает терминал, выходит из «Облака-9» и поднимается на первый этаж. В здании тихо, только охранники у входа переговариваются о чем-то. Она проходит мимо, кивает, выходит на улицу.

Ночной Сеул гудит. Огни небоскребов, шум трассы, запах выхлопных газов и жареного мяса от круглосуточных закусочных. Она идет к набережной, садится на скамейку и смотрит на реку.

Вода черная, непроглядная. Огни моста отражаются в ней, дрожат, расплываются. Тот самый мост, где Джеха встретит Анну. Где всё изменится.

— Не знаю, смогу ли я это остановить, — говорит она в темноту. — Но я попробую.

Она достает стилус, крутит его в пальцах. Туда-обратно. Туда-обратно.

Потом встает и возвращается в здание. Потому что у нее есть еще один отчёт, который нужно подделать. И еще одна ложь, которую нужно сказать.

Завтра будет новый день. И новый выбор.

Конец пятой главы.