Песчинка

Сеул встречает его смогом и дождём. Не тем чистым, промывающим улицы, а мерзкой моросью, которая смешивается с выхлопными газами и оседает на коже липкой плёнкой. Джеха стоит на крыше сорокаэтажного офисника, и ветер хлещет по лицу так, что щиплет глаза. Под ногами — стальной каркас, за который он закреплён страховочным тросом. В руках — рулон баннера размером с парус. Ткань мокрая, тяжёлая, норовит выскользнуть и улететь вниз, чтобы распластаться на асфальте чьим-то рекламным саваном.

— Хей, чингу! — кричит снизу прораб, кореец с лицом, изъеденным алкоголем. — Шевелись, солнце садится!

Джеха не отвечает. Он закрепляет очередной карабин, проверяет натяжение, пропускает трос через кольцо. Пальцы работают автоматически, на память, хотя он никогда раньше не вешал баннеры. Но навык работы с верёвками, со страховкой, с риском остаётся с ним навсегда, въедается в мышечную ткань быстрее, чем воспоминания.

Он здесь уже три недели. Три недели, как он сошёл с парома в Инчхоне, с единственной сумкой, парой корейских вон и паспортом, который не выдерживает проверки на просвет. Документы липовые, но на стройках и в промальпинисте кому какое дело? Лишь бы руки были, лишь бы не боялся высоты. А он не боится. Высота — это единственное место, где он чувствует себя... нет, не спокойно. Но хотя бы честно. Внизу всё ложь. А здесь — ветер, сталь и риск сорваться. И никого, кто бы ждал, что ты упадёшь.

Баннер наконец закреплён. Джеха отстёгивается от каркаса и смотрит вниз, на улицу, где уже зажигаются фонари. Реклама, которую он только что повесил, изображает какого-то политика с широкой улыбкой и обещанием «нового завтра». Джеха кривится. Все политики одинаковые: они обещают завтра, а сегодня крадут у тебя жизнь.

— Давай спускайся! — орёт прораб. — Быстро, у нас через час зачистка фасада!

Джеха начинает спуск. Верёвка скользит в спусковом устройстве, стропы натягиваются, город поднимается навстречу этаж за этажом. Офисные окна горят жёлтым, где-то мелькают силуэты людей, которые даже не подозревают, что за стеклом проплывает чужой человек на верёвке.

Тридцать пятый этаж. Тридцать четвёртый.

И вдруг он замирает.

На двадцать девятом этаже, в угловом кабинете с затемнёнными стёклами, свет горит ярче, чем в соседних. И стёкла там не тонированы — просто шторы раздвинуты неплотно, оставляя щель. В эту щель Джеха видит то, чего не должен видеть.

Мужчина в дорогом костюме. Лет пятидесяти, с холёным лицом и властной осанкой. Он сидит на диване, расслабленно откинувшись, и рядом с ним — женщина. Молодая, с длинными волосами, в облегающем платье. Она смеётся, поправляет его галстук, наклоняется к уху. Интимность в каждом жесте.

Джеха узнаёт мужчину. Тот самый политик с баннера. Чан Седжун. Кандидат в президенты, который строит из себя семьянина и борца за справедливость.

А это, видимо, та самая «справедливость», которую он находит в чужих постелях.

Джеха уже хочет отвернуться, продолжить спуск — не его дело, пусть хоть в гареме живёт, — но в следующую секунду всё происходит.

Двери кабинета распахиваются. Влетают трое. В чёрных костюмах, но не официанты — выправка, руки в карманах, и даже на расстоянии чувствуется: это не охрана. Это те, кто пришёл не охранять.

Женщина вскрикивает. Чан Седжун вскакивает, но один из нападающих уже перехватывает его за плечо, второй вытаскивает из-за пояса что-то, что в полумраке кабинета блестит металлом. Пистолет с глушителем.

Джеха видит это за секунду до того, как звук выстрела разрезает воздух. Глушитель делает его хлопком, похожим на удар по мокрому брезенту. Женщина падает. Не кричит — просто оседает, и её платье мгновенно темнеет на груди.

Чан Седжун орёт. Его хватают, тащат к окну, и Джеха понимает: сейчас его убьют. Прямо здесь, в этой стеклянной клетке на высоте двадцати девяти этажей. И ему, наёмному рабочему на верёвке, нет до этого никакого дела.

Нет дела.

Он смотрит на женщину, которая лежит на ковре, и её длинные волосы растекаются по ворсу, как масло по воде. Она была жива минуту назад. Смеялась, поправляла галстук. А теперь её нет, и никто не придёт к ней домой, не скажет, что она не вернётся.

Джеха знает это чувство. Он помнит, как смотрел на Ранию, когда её тело вытащили из-под обломков. Тоже была жива за минуту до.

— Сука, — шепчет он одними губами.

Рука сама тянется к спусковому устройству. Он отстёгивает страховку, раскачивается на верёвке и бьёт ногами в окно.

Стекло взрывается. Тысячи осколков разлетаются внутрь кабинета, и Джеха влетает в помещение вместе с ними, как пушечное ядро, как чёрт из табакерки. Его ботинки врезаются в спину одному из нападающих, и они вместе катятся по полу, сшибая журнальный столик. Кофе, чашки, какой-то планшет — всё летит в стороны.

— Какого хрена?! — орёт второй.

Джеха уже не слышит. Он в своей стихии — хаос, боль, хруст костей. Первый нападающий пытается встать, но Джеха хватает его за воротник и с разворота вбивает лицом в стену. Кровь брызгает на светлые обои, оставляя узор, похожий на цветы.

Второй успевает выхватить пистолет. Джеха видит движение — плавное, профессиональное, но медленное для него. Он перехватывает руку, выворачивает, и в тишине кабинета раздаётся треск — не выстрел, а ломающейся кости. Нападающий воет, пистолет падает, и Джеха добивает его коленом в лицо. Хруст носовой перегородки, зубов, ещё чего-то. Чужая кровь заливает пальцы, скользкая, тёплая.

Третий бросается к выходу, но Джеха настигает его в два шага. Хватает за шиворот, разворачивает и с силой швыряет на стеклянную перегородку. Стекло трескается, но не разбивается. Нападающий сползает по нему, оставляя кровавый след, и Джеха добивает его ударом в солнечное сплетение, от которого тот сворачивается калачиком и начинает захлёбываться рвотой.

Всё. Тишина.

Джеха стоит посреди разгромленного кабинета, тяжело дыша, и чувствует, как что-то горячее течёт по его боку. Осколок стекла, должно быть, впился в рёбра. Он смотрит на свои руки — в чужой крови, с разбитыми костяшками. На пальце левой руки болтается сорванный ноготь. Боль придёт позже, сейчас её нет.

Чан Седжун сидит на полу, прижавшись спиной к стене. Его дорогой костюм в крови женщины, которая лежит в двух метрах от него. Он смотрит на Джеха расширенными глазами, и в них — животный ужас.

— Ты... ты кто? — шепчет он.

Джеха не отвечает. Он подходит к женщине, наклоняется, щупает пульс на шее. Тёплая кожа, но под пальцами — тишина. Мёртва.

— Твоя любовница, — говорит Джеха, и в голосе — столько презрения, что Седжун вздрагивает. — Она умерла из-за тебя.

— Я... я не...

— Заткнись.

Джеха выпрямляется. Внизу уже слышны сирены, но не полицейские — другие. Частные. Быстрые. Те, кто приезжает, чтобы замести следы.

Он знает эту музыку. JSS.

Он подходит к разбитому окну. Ветер задувает в кабинет, шевелит волосы мёртвой женщины, переворачивает бумаги на столе. Внизу, на парковке, уже стоят чёрные машины, из них выбегают люди в костюмах. Знакомые лица. Тренированные, злые.

— Тебя ищут, — говорит Седжун, начиная понимать. — Ты кто такой, чёрт возьми?

Джеха оборачивается к нему. Смотрит в глаза — в эти трусливые, лживые, политиканские глаза, которые обещают «новое завтра» и продают людей.

— Я никто, — говорит он. — Но если ты кому-нибудь расскажешь, что видел меня, я вернусь. И тогда ты умрёшь не так быстро, как она.

Он кивает на женщину. Седжун бледнеет ещё больше и кивает, не в силах вымолвить ни слова.

Джеха берёт верёвку, которая всё ещё свисает снаружи, и выпрыгивает в окно. Страховка ловит его в метре от земли, и он спускается, перехватывая трос руками, обдирая ладони до мяса. Приземляется на крышу припаркованной машины, скатывается, бежит к забору стройки.

Сзади — крики. Люди JSS уже в здании, уже на этаже, уже смотрят в окно и видят убегающую фигуру.

— Вон он! — орёт кто-то. — Держать!

Джеха перемахивает через забор, рвёт куртку о торчащую арматуру, но не останавливается. Он ныряет в переулок, потом в другой, третий. Сердце колотится где-то в горле, лёгкие горят, но ноги несут сами — старый инстинкт, выученный в Ираке, в Сирии, во всех местах, где он убегал от смерти.

Он бежит, пока не оказывается в трущобах Канбука. Здесь узкие улочки, разбитые фонари, запах жареной рыбы и дешёвого самогона. Здесь можно затеряться. Здесь его не найдут.

Он падает на колени посреди какой-то улицы, упирается руками в грязный асфальт и его выворачивает наизнанку. Желчь, кофе, кровь — всё мешается в одну чёрную жижу. Он давится, кашляет, и наконец просто сидит, прислонившись спиной к мусорному баку, и смотрит на свои руки.

Руки трясутся. Не от страха. От того, что он снова сделал это. Снова убивал. Снова превращал людей в мясо.

— Твою мать, — выдыхает он в пустоту. — Твою мать, твою мать.

Никто не отвечает. Вокруг — только мусор, бездомные кошки и далёкие огни города, который никогда не станет его домом.

---

Кабинет Чхве Юджин. Той же ночью.

В кабинете пахнет деньгами. Не деньгами в прямом смысле — но запах дорогого дерева, итальянской кожи и французских духов создаёт ощущение, что воздух здесь стоит столько же, сколько месячная зарплата её сотрудников.

Юджин сидит за столом, и её лицо в полумраке напоминает гипсовую маску. Только глаза живые — чёрные, глубокие, с таким холодом, что стёкла в окнах, кажется, вот-вот покроются инеем.

Перед ней стоит Секретарь Ким. Докладывает коротко, сухо, без лишних эмоций:

— Нападавшие — люди Пака Квансу. Трое, все бывшие спецназ. Ликвидированы. Седжун жив, не пострадал. Любовница мертва.

— Любовница, — Юджин произносит это слово так, будто пробует на вкус что-то давно протухшее. — Значит, он снова за старое. В разгар предвыборной гонки. Этот идиот...

— Есть ещё кое-что, — Секретарь Ким делает паузу. — Нападавших нейтрализовал не наш человек. Неизвестный. Разбил окно снаружи, предположительно, спускался по верёвке. Работал грязно, но эффективно. Трое трупов за тридцать секунд.

Юджин медленно поднимает бровь. Это единственное движение, которое выдаёт её интерес.

— Кто?

— Не установлено. Камеры в здании отключились за минуту до нападения — стандартная глушилка. Наши люди прибыли через четыре минуты, но объект уже скрылся. Есть показания свидетеля.

— Седжуна?

— Да. Он утверждает, что незнакомец был азиат, говорил по-корейски без акцента. Владеет боевыми навыками высшего уровня. Седжун сказал, что его глаза... — Секретарь Ким заглядывает в блокнот. — Цитирую: «У него глаза убийцы. Не наёмника, а человека, который убивал и привык к этому».

Юджин встаёт из-за стола. Подходит к окну, смотрит на ночной Сеул. Огни города отражаются в её зрачках, но не согревают.

— Найди мне этого человека, — говорит она тихо, но в тишине кабинета каждое слово звучит как приговор. — Он видел Седжуна с женщиной. Он видел нападение. Он знает, что на Седжуна было совершено покушение. Если эта информация уйдёт в прессу, рейтинги рухнут. Пак Квансу получит всё на блюдечке.

— Мы уже запустили поиск по камерам. Объект скрылся в Канбуке.

— Канбук? — Юджин усмехается. — Трущобы. Значит, он не из богатых. Наёмник? Бывший военный?

— Вероятно.

— Тогда он будет прятаться. Или попытается уйти. Я не хочу, чтобы он ушёл. — Она поворачивается. — Уничтожить. Свидетелей не оставляют.

Секретарь Ким кивает.

— Есть ещё один вопрос, госпожа. На стройке, где работал этот человек, нашли его вещи. Паспорт — фальшивый. Отпечатки пальцев мы сняли, но базы данных по ним ничего не дают. Возможно, он работает на кого-то из наших конкурентов.

— Проверь всех. Пак Квансу, Сонвона, китайцев. Если он работает на них, значит, они знают о слабом месте Седжуна. Это делает его ещё более опасным. — Юджин возвращается за стол и берёт трубку внутреннего телефона. — Позовите аналитика из «Облака-9». Ту, русскую. Алию.

— Слушаюсь.

Через три минуты дверь кабинета открывается, и на пороге появляется Алия.

Она не суетится, не оглядывается. Входит спокойно, с тем самым ровным, нейтральным выражением лица, которое Юджин ценит в сотрудниках. В руках — электронная доска, на экране которой мерцают схемы, карты, столбцы данных.

— Садись, — Юджин кивает на стул напротив.

Алия садится. Не ёрзает, не поправляет одежду. Просто ждёт.

— Ты в курсе, что случилось сегодня?

— Да, госпожа. Я видела отчёты.

— Наши люди упустили его на стройке. «Зеркало» не может отследить его по камерам в трущобах Канбука. — Юджин смотрит на Алию в упор, и этот взгляд — ледяной, сканирующий, как рентген. — Твой прогноз?

Алия медлит ровно столько, сколько нужно, чтобы создать впечатление, будто она обдумывает ответ. На самом деле она знает. Она знает, где сейчас Ким Джеха. Знает, что он сидит в каком-то переулке, истекая кровью, и смотрит на ночное небо. Знает, что через три дня старый рыбак из пригорда приютит его, накормит супом и не спросит имени.

Она знает всё. И сейчас она должна выбрать: сказать правду или солгать.

Её пальцы касаются экрана доски. Она открывает карту, на которой подсвечены районы Сеула — зелёным, жёлтым, красным. Красный — Канбук. Там действительно нет камер, там лабиринт улиц, где можно спрятать армию.

— Госпожа, — голос Алии ровен, лишён эмоций. — Согласно алгоритму перемещения субъектов с военным прошлым, он будет избегать людных мест. Канбук — временное убежище, но оставаться там надолго он не станет. Слишком много свидетелей, слишком велик риск, что кто-то сдаст его за вознаграждение.

Она увеличивает карту, выводя на передний план пригороды к северу от Сеула.

— Я проанализировала его маршрут от места происшествия до последней фиксации. Вектор движения указывает на северо-восточную окраину. Там есть несколько заброшенных промышленных зон, склады, старые заводы. Идеальные места для укрытия. Камер там нет, полиция появляется раз в сутки. — Она поднимает глаза на Юджин. — Я сузила круг поиска до этих объектов. Дайте мне двенадцать часов, и я вычислю его точные координаты.

Юджин молчит. Секунды тянутся, как патока. Алия чувствует на себе этот взгляд — тяжёлый, испытующий. Одно неверное движение, одна дрожь в голосе, и она будет раскрыта.

Но она не дрожит. Она смотрит в ответ спокойно, чуть прищурившись, как человек, который решает математическую задачу.

— Двенадцать часов, — наконец говорит Юджин. — Хорошо. Работай. Но если ты ошибаешься...

— Я не ошибаюсь, госпожа.

Юджин усмехается. В этой усмешке нет тепла, но есть что-то похожее на одобрение.

— Иди.

Алия встаёт, кивает и выходит из кабинета. Только когда дверь за ней закрывается, она позволяет себе выдохнуть. Медленно, беззвучно, чтобы никто не услышал.

Она идёт по коридору, и её шаги тонут в толстом ковре. Стены здесь обиты панелями из натурального дерева, свет льётся мягкий, приглушённый, как в операционной. Или в склепе.

В лифте, который спускает её в «Облако-9», она закрывает глаза и видит перед собой лицо Джеха. То самое, размытое, с камеры в Барселоне. А теперь ещё и сегодняшнее — она видела кадры с места нападения, снятые через разбитое окно с соседнего здания. Там, на этих кадрах, он был как призрак: фигура в грязной куртке, руки в крови, глаза, которые даже на плохом видео светятся какой-то нечеловеческой яростью.

Она знает, что он сейчас в пригороде, у стариков-рыбаков. Она знает адрес. Она могла бы дать его Юджин прямо сейчас, и через час труп Ким Джеха лежал бы в канаве с пулей в затылке.

Но она не сделает этого.

Потому что она знает не только где он. Она знает, кто он. Знает, что будет дальше, если она не вмешается. Знает, что его встреча с Анной предопределена, но она может быть другой, если он войдёт в JSS не как загнанный зверь, а как человек, у которого есть выбор.

— Дура, — шепчет она себе под нос, когда двери лифта открываются в зал «Облака-9». — Самая большая дура в этом чёртовом городе.

Она проходит к своему терминалу, садится, включает экраны. Вокруг неё аналитики что-то сверяют, переговариваются, щёлкают клавишами. Никто не обращает на неё внимания. Все заняты поиском человека, которого она только что спрятала.

Алия открывает графический редактор. На чистом листе она начинает рисовать. Пальцы двигаются уверенно, без набросков, будто она тысячу раз уже делала это.

Сначала — глаза. Узкие, тёмные, с глубокой тенью под нижними веками. Потом — скулы, острые, как ножи. Линию рта — сухую, потрескавшуюся, сжатую в нитку. Волосы, спутанные, грязные, падающие на лоб. Шею, на которой вздуваются жилы.

Ким Джеха.

Она рисует его не таким, каким он был на стройке, и не таким, каким его запечатлели камеры в кабинете. Она рисует его сейчас — в трущобах, в грязи, с запёкшейся кровью на руках. Она рисует его сломленным, но не побеждённым.

Когда портрет готов, она смотрит на него несколько секунд, потом стирает.

Потому что нельзя оставлять следов.

Потому что в «Облаке-9» всё записывается.

Она закрывает редактор, открывает карту пригородов и начинает ставить маркеры на заброшенные заводы, склады, старые фабрики. Каждый маркер — это ложный след. Каждый — двенадцать часов, которые она украла у Чхве Юджин для человека, которого даже не знает.

— Зачем ты это делаешь? — спрашивает она себя.

Ответа нет. Только на экране, в левом нижнем углу, всплывает уведомление: «Обновление данных по объекту. Источник: уличные камеры, район Канбук, последняя фиксация 23:47».

Алия открывает файл. Там — размытая фигура, идущая вдоль железнодорожных путей. Он жив. Он уходит. Он будет жить.

Она закрывает уведомление, удаляет его из системного журнала и начинает следующий ложный отчёт.

---

Трущобы Канбука. Та же ночь.

Джеха сидит на корточках у стены заброшенного склада. Бок саднит, когда он дышит — осколок, видимо, засел глубже, чем он думал. Руки он кое-как перевязал куском, оторванным от футболки. Ткань быстро пропиталась кровью и теперь липнет к ранам.

Он смотрит на ночной Сеул. Отсюда, из трущоб, город кажется другим — не сверкающим, не обещающим. Он кажется огромным чудовищем, которое лежит на холмах, переваривая миллионы жизней. Огни небоскрёбов похожи на зубы. Мосты — на рёбра. А река Хан — на артерию, по которой течёт чужая кровь.

Он вспоминает Барселону. Ту девчонку в сером платье, которая бежала босиком по булыжникам. Её глаза — испуганные, но с какой-то странной, недетской решимостью. Она напомнила ему...

Нет. Не надо об этом.

Он закрывает глаза и прислоняется затылком к холодной стене. Сырость проникает сквозь одежду, липнет к спине. Где-то далеко лает собака, потом смолкает. Тишина такая плотная, что можно резать ножом.

Он не знает, что будет завтра. Не знает, как долго сможет прятаться. Не знает, кто эти люди в чёрных костюмах, которые охотятся на него. Но он знает одно: он снова ввязался в чужую войну. Снова сделал что-то, чего не должен был делать. Снова пожалел того, кто не заслуживает жалости.

— Идиот, — говорит он в пустоту. — Третий десяток, а всё туда же.

Из кармана куртки он достаёт смятую пачку дешёвых сигарет. Дрожащими пальцами вытаскивает одну, прикуривает от зажигалки, которая искрит и никак не хочет давать огонь. Наконец табак тлеет, и он делает затяжку, глубокую, жадную. Дым обжигает горло, но это приятная боль. Она напоминает, что он ещё жив.

Он смотрит на свои руки. Они всё ещё трясутся, но уже не от адреналина. От холода. От пустоты, которая разливается внутри, как чёрная вода.

— Рания, — шепчет он, и это имя обжигает сильнее табака. — Что мне делать, а?

Звёзды над Сеулом не отвечают. Они слишком далеко, и им нет дела до человека, который сидит в грязи, курит дешёвые сигареты и не знает, доживёт ли до рассвета.

Джеха докуривает, затушивает бычок о подошву ботинка и смотрит на восток, где небо уже начинает светлеть. Скоро утро. Скоро придётся снова бежать.

Он встаёт, морщась от боли в боку, и идёт вдоль железнодорожных путей, туда, где город кончается и начинается ничто.

---

«Облако-9». Утро.

Алия смотрит на часы. Прошло семь часов с момента её разговора с Юджин. За это время она успела создать три ложных отчёта, перенаправить два поисковых запроса и «случайно» стереть запись с камеры на въезде в пригород.

Она устала так, что глаза слипаются, но не может позволить себе спать. Не сейчас. Не тогда, когда она знает, что Джеха всё ещё в пути. Ещё не добрался до безопасного места. Ещё может попасться.

На экране её терминала открыта карта. Синяя точка — последняя фиксация объекта на камере железнодорожной станции. Дальше камер нет. Только пустота, только поля, только старый дом рыбака на берегу реки.

Алия обводит эту точку красным кружком и добавляет пометку: «Объект предположительно скрылся в лесном массиве. Вероятность обнаружения в ближайшие 12 часов — 15%».

Она отправляет отчёт Секретарю Ким и откидывается на спинку кресла.

Вокруг неё «Облако-9» живёт своей жизнью. Аналитики переговариваются, кто-то смеётся над шуткой, кто-то ругается на зависшую программу. Никто не знает, что девушка с русским лицом только что спасла человеку жизнь. Никто не знает, что через несколько недель этот человек станет главной головной болью Чхве Юджин. Никто не знает, что всё, что они сейчас делают, — это танец на костях, который она видела уже однажды.

Алия открывает графический редактор. Снова. И снова начинает рисовать.

Теперь она рисует не лицо. Она рисует мост. Тот самый, где Ким Джеха встретит Анну. На её рисунке мост пустой, окутанный туманом, и только две фигуры стоят на краю — мужская и женская, такие маленькие, такие хрупкие на фоне огромного города.

Она не знает, сможет ли изменить их судьбу. Она не знает, имеет ли право вмешиваться. Но она знает, что попытается.

Потому что иначе зачем она здесь?

Рисунок готов. Алия долго смотрит на него, потом сохраняет в зашифрованную папку с паролем, который знает только она.

— Увидимся, Ким Джеха, — шепчет она, глядя на экран, где на карте Сеула горит красная точка. — Скоро увидимся.

Конец второй главы.