Песчинка

Барселона выплёвывает ночь из переполненных лёгких. Узкие улочки Готического квартала пахнут мочой, жареным миндалём и сыростью, которая лезет из-под булыжников. Где-то над крышами висит жёлтый круг луны, но до земли свет не добирается — здесь царствуют масляные разводы фонарей, разбитое стекло и тени, которые шевелятся быстрее, чем им положено.

Ко Анна бежит.

Босиком.

Туфли остались в монастырском саду, когда она перелезала через стену — белые лодочки, которые ей выдали «для выхода в город», но в городе она ни разу не была. Только сейчас. Только этой ночью. Она цеплялась за шершавый камень, рвала кожу ладоней, сбрасывала обувь, потому что подошва скользила по влажному мху, и думала только об одном: не успеть, не успеть, сейчас завоют сирены.

Сирены завыли через семь минут после того, как её ноги коснулись земли за стеной.

Теперь она бежит по улице, которая сужается до размера горла. Камни врезаются в ступни — острые, холодные, местами скользкие от какой-то дряни. Анна не чувствует боли. Вернее, чувствует, но где-то далеко, как чужую. Адреналин выжег всё, кроме одного: вперёд, вперёд, не останавливаться.

Её платье — уродливое серое мешковатое платье послушницы — треплется на ветру, путается в ногах. Волосы выбились из пучка, лезут в рот, липнут к губам. Она смахивает их дрожащей рукой и замечает, что пальцы в крови. Когда она успела порезаться? Она не помнит.

— Помогите! — кричит она по-корейски, потом переходит на испанский, который знает хуже, чем хотела бы: — Ayuda! Por favor!

Голос тонет в гулких переулках. Никто не высовывается. Барселона привыкла к туристам, к пьяным дракам, к крикам. И к женщинам, которые бегут босиком в три часа ночи, здесь, наверное, тоже привыкли. Или делают вид.

Сзади нарастает шум. Топот. Мужские голоса. Они говорят по-испански, быстро, зло, и Анна разбирает только отдельные слова: monja — монахиня, escapado — сбежала, espera — подожди.

Она сворачивает в проулок, который оказывается тупиком.

Сердце пропускает удар. Она разворачивается, но выход уже перекрыт силуэтами. Три человека в форме городской полиции. У одного в руке — рация, которая хрипит и шипит. У другого — фонарик, луч которого бьёт Анне прямо в лицо.

— Aquí está, — говорит тот, что с фонариком. — No te muevas.

Анна пятится назад, пока спиной не упирается в стену. Кирпичная кладка холодная, шершавая, вдавливается в лопатки. Она поднимает руки — не в знак сдачи, а чтобы защитить лицо от света.

— Пожалуйста, — шепчет она. — Пожалуйста, не отводите меня обратно. Я не хочу туда. Я не хочу...

Они не понимают. Или понимают, но им плевать. Один из полицейских делает шаг вперёд, и Анна видит, как его рука тянется к её запястью. Грубые пальцы. Обкусанные ногти. Запах табака и жареного масла.

Она вскрикивает и бьёт его по руке — несильно, по-детски, но этого хватает, чтобы он отдёрнулся и выругался.

— ¡Coño! ¡Mira esta loca!

Второй смеётся. Третий подносит рацию ко рту и что-то говорит — Анна не разбирает слов, только интонацию: докладной тон, скучающий, деловой. Для них это обычная ночь. Сбежавшая монахиня — это даже не происшествие, это бумажка в журнале, галочка, отчёт.

Первый полицейский хватает её за плечо. Сильно. Пальцы впиваются в ключицу, и Анна дёргается, пытается вырваться, но он держит мёртвой хваткой.

— Suelta, — говорит он. — Vamos, tranquila.

— Не трогайте меня! Отпустите!

Она лягается. Босая нога попадает ему по голени, и он рычит — не от боли, от злости. Его лицо искажается, и он замахивается свободной рукой.

Анна зажмуривается.

Удар не приходит.

Вместо этого — глухой звук, который она не сразу распознаёт: тело, ударяющееся о стену. Чей-то сдавленный выдох. Хруст — то ли пластика, то ли кости. Фонарик падает на камни, и луч начинает бешено вращаться, выхватывая то чьи-то ноги, то рваную тень, то лицо.

Лицо.

Анна открывает глаза.

Перед ней стоит мужчина. Он невысокий, коренастый, с широкими плечами, которые обтягивает грязная рабочая куртка. Его лицо в тени, но Анна видит глаза — узкие, темные, с таким холодом, от которого кровь в жилах стынет. В руке у него — кусок арматуры, ржавый, с обломанным концом. Им он только что ударил полицейского. Тот лежит на земле, скорчившись, держится за плечо и матерится сквозь зубы.

— Беги, — говорит мужчина по-корейски.

Анна замирает. Она слышит родной язык в этом чужом городе, и это как глоток воды в пустыне. Она смотрит на него, не в силах пошевелиться.

— Беги, я сказал! — рявкает он, и в голосе — сталь, приказ, не терпящий возражений.

Второй полицейский уже тянется к дубинке. Третий — к рации, чтобы вызвать подкрепление. Мужчина с арматурой шагает вперёд, загораживая Анну собой. Его движения — быстрые, просчитанные, экономные. Он не размахивается, как уличный драчун. Он бьёт точно, коротко, с отдачей, от которой тело противника складывается пополам.

Арматура со свистом рассекает воздух. Звон металла о пластик. Дубинка отлетает в сторону. Полицейский оседает на колени, хватаясь за запястье — оно вывернуто под неестественным углом.

Третий бросает рацию и достаёт что-то из кобуры. Анна видит блеск — пистолет.

— Нет! — вырывается у неё.

Мужчина не оборачивается. Он бросает арматуру, и в следующее мгновение происходит что-то, что Анна не успевает разобрать. Рывок. Хват. Хруст. Полицейский с пистолетом оказывается на земле, его оружие катится по булыжникам, а мужчина стоит над ним, тяжело дыша, и смотрит на третьего — того, который остался стоять.

Тот поднимает руки.

— Vale, vale, — бормочет он. — No queremos problemas.

— Проблемы уже есть, — цедит мужчина по-корейски, хотя полицейский его не понимает. Он отступает на шаг, хватает Анну за локоть и тащит за собой.

Она спотыкается, наступает на что-то острое, вскрикивает, но он не отпускает. Тянет вперёд, в лабиринт переулков, и Анна бежит за ним, потому что другого выхода нет.

Они пробегают квартал, второй, третий. Мужчина ориентируется в этих улочках так, словно родился здесь — сворачивает, ныряет в арки, перепрыгивает через ящики с мусором. Анна просто пытается не отставать, хотя лёгкие горят, а ноги больше не чувствуют камней.

Они останавливаются в каком-то дворике, заставленном велосипедами и пластиковыми стульями. Мужчина отпускает её локоть и прислоняется к стене, закрывая глаза. Дышит тяжело, но ровно, сбивая ритм.

— Ты... — Анна не знает, что сказать. — Ты кореец?

— А ты нет? — он открывает глаза и смотрит на неё. Вблизи его лицо оказывается моложе, чем казалось. Лет двадцать семь — двадцать восемь. Усталое лицо с глубокими тенями под глазами, скулы острые, губы сухие, потрескавшиеся. Он не брит, на щеках тёмная щетина. Руки в мозолях, под ногтями — грязь, какая-то маслянистая чернота. Он выглядит как бродяга, как гастарбайтер, как человек, который спит на стройке и ест раз в день.

Но глаза...

Глаза у него не бродяги. В них такая тоска, такая глухая, застарелая злоба на всё вокруг, что Анне становится страшно. И одновременно — почему-то спокойно.

— Ты кто? — спрашивает он. — Почему за тобой гонялась полиция?

— Я... я из монастыря. Я сбежала.

— Из монастыря? — он усмехается, и в усмешке — ни капли веселья. — Ты монашка?

— Нет. Меня там держали. Не спрашивай, я не могу объяснить. Просто... спасибо. Ты спас меня.

Он отталкивается от стены и проходит мимо неё, выглядывая из арки. Слушает. Где-то далеко всё ещё воют сирены, но звук удаляется.

— Не на чем, — говорит он. — Они бы тебя всё равно забрали. Полиция — это не самое страшное, что могло случиться.

— Откуда ты знаешь?

Он оборачивается и смотрит на неё долго, пристально, так, что Анна чувствует себя голой под этим взглядом.

— Потому что полиция здесь никого не ищет просто так. У тебя есть хозяева. И они придут за тобой.

Анна молчит. Она знает, что он прав. Знает, что люди Чхве Юджин уже летят сюда, что их частные самолёты разрезают ночное небо, что через час, максимум два, они будут в Барселоне. И её снова запрут в комнате без окон, снова будут кормить через поднос, снова будут следить за каждым её шагом.

А она только что ощутила вкус свободы. Только что.

— Пожалуйста, — её голос ломается. — Помоги мне. Я не хочу возвращаться.

Мужчина кривится. Он отворачивается, проводит рукой по лицу, трёт переносицу.

— Я не могу. У меня своих проблем выше крыши.

— У меня есть деньги, — быстро говорит Анна. — Я могу заплатить. У меня счёт в банке, я...

— Деньги, — он повторяет это слово с таким презрением, будто оно горчит во рту. — Деньги не решают ничего. Особенно такие деньги, как у тебя.

— Откуда ты...

— Потому что я вижу. — Он кивает на её платье, на руки — тонкие, белые, не знавшие работы. — Ты не просто сбежавшая дурочка. Ты чья-то собственность. Дорогая собственность. И тот, кто тебя потерял, не успокоится, пока не найдёт.

Анна чувствует, как к горлу подступают слёзы. Она закусывает губу, чтобы не разреветься, и от этого на вкус выступает кровь.

— Тогда зачем ты помог?

Он молчит. Долго. Потом смотрит на свои руки — грязные, в ссадинах, с костяшками, которые уже начинают синеть после удара о полицейскую дубинку.

— Не знаю, — наконец говорит он. — Глупость.

Сирены снова приближаются. Теперь к ним примешивается другой звук — гул двигателей, тяжёлых, мощных. Не полицейские машины. Дорогие. Чёрные.

Анна узнаёт этот звук. Она слышала его раньше, в детстве, когда её увозили из дома.

— Они здесь, — шепчет она.

Мужчина тоже слышит. Его лицо каменеет, и он делает шаг назад, в тень.

— Мне нужно уходить, — говорит он. — И тебе советую. Если поймают — притворись, что ничего не помнишь. Не говори про меня.

— Но...

— Запомни: ты никого не видела. Ты бежала одна, упала, ударилась головой. Ты ничего не помнишь. — Он хватает её за плечи, сжимает так, что она морщится. — Ты меня поняла?

— Поняла, — выдавливает она.

Он отпускает её и исчезает в арке. Бесшумно, как тень. Анна остаётся одна в этом грязном дворике, босиком, в разодранном платье, с кровью на ногах.

Сирены и чёрные машины подбираются всё ближе.

Она делает шаг к выходу из дворика, но оттуда уже льётся свет фар. Белый, резкий, он выхватывает её из темноты, пригвождает к месту.

Двери открываются. Люди в чёрных костюмах — без формы, но с выправкой военных — выходят на мостовую. Они не кричат, не бегут. Они знают, что она никуда не денется.

Впереди идёт женщина. Короткая стрижка, тёмные очки даже ночью, губы сжаты в нитку. Она останавливается в двух шагах от Анны и медленно снимает очки.

— Анна, — голос у неё мягкий, почти ласковый. — Ты заставила нас поволноваться.

Анна молчит. Она смотрит на эту женщину и вспоминает лицо мужчины, который спас её пять минут назад. Его глаза. Его слова.

— Ты никого не видела, — говорит женщина, и в её голосе уже нет мягкости. — Ты бежала одна, упала, ударилась головой. Ты ничего не помнишь.

Анна вздрагивает. Те же слова. Те же самые.

— Да, — шепчет она. — Я ничего не помню.

Женщина улыбается. Улыбка не касается глаз.

— Умница. Садись в машину.

Чьи-то руки подхватывают Анну под локти. Она не сопротивляется. Когда её ведут к чёрному автомобилю, она бросает последний взгляд на арку, в которой исчез незнакомец.

Там никого нет.

Только тень, которая уже растворилась в ночи.

---

Сеул. Секретный этаж. «Облако-9»

Здесь не бывает ночи.

Здесь вообще нет времени. Огромный зал, погружённый в полумрак, живёт своей жизнью — сотни экранов, десятки проекций, мерцание цифр, бегущие строки данных. Воздух пахнет озонированной прохладой кондиционеров, пластиком корпусов и потом — человеческим, тревожным, который выделяется, когда аналитики сидят на смене больше двенадцати часов.

Алия сидит за своим терминалом уже восьмой час.

Её глаза сухие, но она не моргает. Стилус в её пальцах вращается монотонно, как метроном — туда-обратно, туда-обратно. Она смотрит на экран, на котором развёрнута карта Барселоны с десятками меток. Синие — камеры городского наблюдения. Красные — сигналы тревоги. Жёлтые — неподтверждённые контакты.

В наушнике — голоса. Операторы JSS переговариваются на двух языках, перекрывают друг друга, уточняют координаты. Кто-то матерится сквозь зубы — испанская полиция упустила девчонку, пришлось поднимать своих.

— La última señal... последний сигнал был в районе Готического квартала. Камеры засекли её в два сорок семь.

— Она была не одна. Есть неподтверждённые данные о мужчине. Азиат. Возможно, кореец.

— Идентифицировать не удалось. Изображение размыто.

Алия нажимает на стилус, и на её экране открывается окно с видеозаписью. Плохое качество, ночь, дрожащая картинка с уличной камеры. Фигура в сером платье бежит по переулку. За ней — три полицейских. А потом — тень. Быстрая, резкая. И полицейские падают.

Она прокручивает кадр за кадром, задерживая дыхание.

Вот оно. Лицо. Размытое, смазанное, но она знает, кто это.

Ким Джеха.

Ким Джеха, который ещё не знает, что его прошлое настигнет его через три недели. Который ещё думает, что сможет спрятаться в Барселоне, работать на стройке, забыть Ирак, Ранию, кровь на руках. Который понятия не имеет, что через несколько дней его завербуют в JSS, он встретит Анну на мосту, и всё покатится к чертям.

Алия знает. Она помнит каждую деталь. Каждый эпизод. Каждую смерть.

Она смотрит на размытое лицо Джеха и чувствует, как внутри всё сжимается в тугой узел.

— Алия, — голос в наушнике принадлежит Секретарю Ким. Холодный, спокойный, с той интонацией, которая не терпит возражений. — У тебя есть доступ к базе Интерпола. Прогони фото через систему распознавания. Найди мне этого азиата.

Алия молчит. Её пальцы замирают над клавиатурой.

Она знает, что будет, если сейчас введёт данные. Система мгновенно выдаст совпадение: Ким Джеха, бывший наёмник, подозревается в убийстве невесты, разыскивается по запросу военной прокуратуры. Чхве Юджин получит это досье через три минуты. И тогда всё пойдёт по канону. Джеха станут шантажировать, заставят работать на себя. Он встретит Анну. Влюбится. Спасёт. И финал останется тем же, каким она его помнит.

А если нет?

Её палец нажимает кнопку загрузки. Фото Джеха отправляется в систему распознавания.

Стилус в её руке ломается пополам. Она не замечает этого.

— Система обрабатывает запрос, — ровно говорит она в микрофон. — Низкое качество исходника. Возможны задержки.

Внутри всё дрожит. Она делает вид, что работает с настройками, открывает окна диагностики, имитирует активность. На самом деле она запускает эмуляцию — ложный цикл обработки, который будет крутиться, пока она не даст команду остановиться.

— Сколько времени? — голос Секретаря Ким становится жёстче.

— Три минуты, — врёт Алия. — Возможно, пять. Слабый сигнал, помехи на европейских серверах.

Она смотрит на экран, на котором застыло размытое лицо Ким Джеха. Ей кажется, что он смотрит на неё оттуда, из Барселоны, из этой проклятой ночи, и спрашивает: «Ты на чьей стороне?»

Алия не знает ответа. Она знает только, что если сейчас система выдаст результат, Джеха потеряет свободу. Он станет пешкой. Игрушкой. И пойдёт по пути, который приведёт его к мосту, к пулям, к тому, что она видела в финале.

А если дать ему время? Если он вернётся в Корею сам, а не по приказу Юджин? Если он встретит Анну не на мосту, а где-то ещё? Если сюжет сломается?

Её руки дрожат. Она убирает их под стол, сжимает в кулаки, впивается ногтями в ладони.

— Алия, — голос Секретаря Ким теперь звучит прямо над ухом — она подошла к её терминалу. — Что с системой?

Алия поднимает голову и смотрит на женщину, которая стоит рядом. Идеальный костюм, идеальная осанка, глаза, которые ничего не упускают.

— Помехи, — говорит Алия. — Возможно, перегрузка на испанских узлах. Я уже отправила запрос на альтернативные серверы.

— Сколько ещё?

— Две минуты.

Секретарь Ким смотрит на экран, потом на Алию. Её взгляд цепляется за сломанный стилус, лежащий на столе. Несколько секунд она изучает лицо Алии — лицо, которое не выдает ни страха, ни сомнения.

— Докладывай, как только получишь результат, — говорит она и отходит к своему рабочему месту.

Алия выдыхает. Медленно, неслышно, так, чтобы никто не заметил.

Она снова смотрит на экран. На фото Джеха. На таймер эмуляции, который показывает: 1 минута 47 секунд.

За это время он должен успеть.

Успеть скрыться. Успеть добраться до порта. Успеть сесть на паром или в самолёт. Успеть исчезнуть из Барселоны, чтобы люди JSS не нашли его там.

Алия знает, что это только отсрочка. Что рано или поздно их дороги пересекутся. Что она сидит в сердце системы, которая уже готовится поглотить его, и её маленькая ложь — всего лишь песчинка, брошенная в механизм.

Но песчинка может сломать шестерёнку.

Она убирает руки из-под стола и смотрит на ладони. Ногти оставили глубокие красные полумесяцы на коже. Больно. Хорошо. Боль напоминает, что она здесь, что это не сон, что её действия имеют последствия.

Эмуляция показывает: 30 секунд.

Алия делает вид, что работает с интерфейсом. Она знает, что через полминуты придётся сказать правду — или придумать новую ложь. Она ещё не решила, как поступить.

20 секунд.

Она думает о том, что Ким Джеха сейчас, возможно, пробирается через барселонские доки, что его руки в крови, что он ничего не знает о женщине в Сеуле, которая только что подарила ему несколько часов свободы.

10 секунд.

Алия делает глубокий вдох.

На экране эмуляции вспыхивает зелёное окно: «Обработка завершена. Совпадений не найдено».

Она смотрит на этот результат и чувствует, как ледяные пальцы отпускают её сердце.

— Система не дала совпадений, — ровно докладывает она. — Изображение слишком низкого качества. Интерпол не идентифицирует объект.

Секретарь Ким поворачивается к ней. Несколько секунд тишины — тяжелой, давящей.

— Жаль, — говорит она. — Отправь запрос на усиление. Пусть испанцы поднимут все камеры в радиусе километра. Найдут этого ублюдка.

— Сделаю, — кивает Алия.

Она поворачивается к экрану и запускает новый поиск — настоящий, который ничего не даст, потому что Джеха уже ушёл. Она знает это. Она чувствует это.

Её пальцы снова вращают стилус — новый, который она достала из ящика стола. Туда-обратно. Туда-обратно.

В наушнике снова голоса. Испания докладывает, что объект утерян. Чёрные машины покидают Готический квартал с девушкой в салоне. Анну везут в частный терминал аэропорта. Скоро она будет в Сеуле.

А Ким Джеха будет жив. Пока что.

Алия смотрит на своё отражение в тёмном экране. Девушка с русским лицом и корейским именем, которая знает будущее и лжёт системе, которая её кормит.

— Что ты наделала, дура, — шепчет она одними губами.

И возвращается к работе.

Вокруг неё «Облако-9» продолжает дышать — сотни экранов, десятки операторов, бесконечный поток данных. Никто не заметил, что на три минуты система дала сбой.

Никто, кроме неё.

Конец первой главы.