Сладкий страх

Холодная земля впивалась в обнажённую спину Хёнджина ледяными иглами. Воздух был густым от запаха влажной листвы, собственного пота и этого чужого, древнего дыхания. Чонин, не отрываясь, водил губами по его телу, оставляя на коже мокрые, горячие следы, которые тут же леденели на ночном ветру.

Его шёпот был хуже любого крика. Он лился прямо в ухо, в мозг, отравляя и унижая.
«Ты так красиво дрожишь... Совсем как кролик в когтях у совы. Чувствуешь, как твоё сердце колотится? Оно бьётся так громко, словно умоляет меня поскорее его вырвать... Ты думал, он тебя спасёт? Старый лис? Он сейчас спит в своей шелковой постели и даже не подозревает, что его игрушку уже взяли на прогулку... Ты — никто. Просто сосуд. Склянка, которую я вот-вот опустошу».

Хёнджин пытался вырваться, но его движения были слабыми и беспомощными. Чонин легко поймал его запястья, скрутил их и с силой завязал выше головы обрывком его же рваной футболки. Грубая ткань впивалась в кожу. Он был полностью обездвижен, обнажён по пояс, пригвождён к земле.

«Нет... пожалуйста...» — это был не более чем сдавленный стон.

Чонин лишь усмехнулся в ответ. Его пальцы потянулись к пряжке ремня Хёнджина, затем к пуговице и молнии. Он стянул с него джинсы и нижнее бельё одним резким движением. Холодный воздух обжёг оголённую кожу. Хёнджин зажмурился, пытаясь отстраниться, сбежать внутрь себя, но это было невозможно.

Затем Чонин опустился между его ног. Его прикосновения не были нежными. Это было изучение. Властное, собственническое. Он обхватил губами его мягкий, сжавшийся от страха член, и Хёнджин вздрогнул всем телом. Но это не было желанием. Это было насилием, облечённым в форму интимности. Чонин действовал с холодной, методичной жестокостью. Его язык и губы заставляли тело Хёнджина реагировать против его воли, выжимая из него стон, смешанный с рыданием. Это было осквернение, доведённое до виртуозности. Он чувствовал, как его тело предаёт его, как в нем пробуждается животный отклик на эти умелые, безжалостные манипуляции, и от этого ненавидел себя ещё сильнее.

Когда всё было кончено, и Хёнджин, побеждённый и униженный, лежал в своих судорогах, Чонин достал из кармана пачку влажных салфеток. С противной, клинической аккуратностью он вытер его кожу, его живот, свои пальцы. Затем так же методично натянул на него обратно штаны, застегнул ширинку. Он приподнял его и снова прижал спиной к дереву, целуя его в запекшиеся от слёз губы.

«Видишь? Я могу быть заботливым, — прошептал он, впиваясь в его губы. — Я привёл тебя в порядок. Как хороший хозяин приводит в порядок свой инструмент перед тем, как убрать его в ящик... до следующего раза».

---

В это время Минхо, не в силах совладать с нарастающей тревогой, приехал к дому Хёнджина. Он поднялся наверх и несколько раз нажал на звонок. Тишина. Он приложил ладонь к двери, закрыв глаза, пытаясь уловить хоть какой-то след его энергии. Ничего. Лишь холодная, пустая пустота.

Его сердце, древнее и привыкшее ко всему, сжалось от леденящего страха. Он выхватил телефон и набрал номер Бан Чана.

«Его нет дома», — его голос был ровным, но в нём вибрировала сталь.

«Что? — Бан Чан на другом конце провода явно протрезвел от сна. — Я сам отвёз его...»

«Его. Нет. Дома, — Минхо произносил слова с усилием. — И его телефон не отвечает».

Минуту спустя завыли сирены. Бан Чан и Чанбин, подняв по тревоге всех, кого могли, начали прочёсывать район. Они обзванивали больницы, проверяли камеры наблюдения. Но камеры возле дома Хёнджина в тот вечер якобы «временно не работали». Как и в прошлый раз.

Они мчались по ночному городу, но Сеул был огромным, безразличным и тёмным. Хёнджин исчез. Словно его и не было. И единственный, кто знал, где он, был тот, кто намеренно стёр все следы, оставив после себя лишь тишину, в которой медленно сходил с ума древний кумихо, впервые за сотни лет познавший вкус настоящего, всепоглощающего ужаса.