Сладкий страх

Воздух в лесу застыл, словно и он боялся пошевелиться. Чонин отступил на шаг, и его тело начало меняться. Кожа заколебалась, заструилась, слышался тихий, влажный хруст ломающихся и формирующихся заново костей. Его пальцы вытянулись, превратившись в длинные, острые, отливавшие в лунном свете цветом воронёной стали когти. Глаза стали полностью жёлтыми, с вертикальными зрачками, как у змеи. Он уже не притворялся человеком. Это была его истинная сущность — Имуги, великий змеиный дух.

«Тебе интересно, что я такое? — его голос приобрёл множественное, шипящее звучание, эхо, исходящее из самой глотки. — Я старше твоего милого лиса. Гораздо старше. Мы, имуги, рождаемся в самых тёмных пещерах, из самой сердцевины земли. Мы столетиями копим силу, чтобы однажды вознестись к небесам и стать драконами. Но я... я выбрал другой путь».

Он медленно обошёл Хёнджина, его когти чуть касались земли, оставляя на влажной почве тонкие борозды.
«Мой брат...он был другим. Он был светом. Единственным, кто не боялся меня, кто видел за чудовищем — брата. И я его убил. Своей силой. Своей жаждой стать больше, чем я есть. Я пытался его исцелить, но моя энергия... она не для созидания. Она для поглощения. Она выжгла его изнутри».

Чонин остановился перед ним, и в его глазах бушевала буря из вековой боли и вины.
«Я ненавижу твоего Минхо не потому, что он сильнее. А потому, что он — всё, чем я мог бы стать, но не стал. Он — кумихо, порождение тьмы и обмана, но он нашёл способ жить среди вас, не теряя себя. Он играет в человека, и у него это получается! А я... я могу лишь подражать, копировать, притворяться. Он — напоминание о моём провале. О том, что даже самое древнее чудовище может найти в себе что-то человеческое, а я — нет. Я навсегда застрял в форме, которая не принадлежит ни земле, ни небу».

Хёнджин, всё ещё привязанный, с трудом поднял голову. «Есть... другой способ...» — прохрипел он.

Чонин наклонился, и его лицо исказила гримаса не то жалости, не то презрения.
«Другой способ? — он мягко, почти нежно, провёл остриём когтя по животу Хёнджина. Кожа рассеклась, и тонкая алая полоска крови выступила наружу. Хёнджин вскрикнул от внезапной, острой боли. — Милый мальчик. Для таких, как я, нет других способов. Есть только голод и цель. А ты... ты мой последний ужин».

Он играл с ним, как кошка с мышью. Приближался, вдыхал его страх, следил, как кровь стекает по коже на землю. Он поднял коготь, готовый нанести решающий, смертельный удар прямо в грудь.

Внезапно из чащи, словно разорвав саму ткань ночи, вылетела тёмная молния. Это был Минхо. Его глаза пылали каленым золотом, а сзади, в искажённом воздухе, маячили шесть полупрозрачных, яростно бьющихся хвостов. Он не кричал. Он рычал. Звук, от которого содрогнулись деревья.

Его кулак со всей силой обрушился на голову Чонина. Тот, не ожидавший нападения, отлетел в сторону, снося молодые деревца. Но он мгновенно восстановился, ответив ударом когтистой лапы. Началась драка, не похожая ни на что человеческое. Это было столкновение двух стихий. Минхо — яростный, стремительный, неистовый. Чонин — холодный, методичный, ядовитый. Они метались среди деревьев, их удары вырывали с корнями кусты, ломали ветви. Минхо, движимый яростью и страхом за Хёнджина, был безжалостен. Он бил снова и снова, не давая Чонину опомниться, пока тот, оглушённый, не рухнул на землю, его змеиная форма медленно стала растворяться, возвращаясь к человеческому облику.

В этот момент на опушку, ведомые сигналом с телефона Минхо, выбежали Бан Чан и Чанбин с подкреплением. Увидев сцену — окровавленного, привязанного к дереву Хёнджина и двух избитых, нечеловеческих существ, — они на секунду застыли в шоке. Но тренировка взяла верх. Они скрутили бездыханного Чонина наручниками из закалённой стали, даже не надеясь, что они удержат его надолго.

Минхо, не обращая на них внимания, подбежал к Хёнджину. Он порвал окровавленные остатки футболки и прижал его к себе.
«Всё хорошо...всё кончено...» — он повторял это снова и снова, как мантру, ощущая, как Хёнджин мелко дрожит.

Хёнджина отвезли в больницу. Осмотр показал, что физически с ним всё было в порядке, кроме поверхностной раны на животе и синяков. Но врачи не могли измерить шрам, оставленный в его душе.

Минхо забрал его к себе. Он не спрашивал, не требовал объяснений. Он просто был рядом.

Первым делом Хёнджин прошёл в ванную. Он стоял под почти кипятком, с остервенением натирая кожу мочалкой, пытаясь смыть с себя прикосновения Чонина, его запах, его слова. Он смотрел на тонкую красную полоску на своём животе и чувствовал, как по телу снова бегут мурашки.

Позже, уже в пижаме, они сидели на кухне. Минхо разогрел ему суп. Они ели молча. Потом Хёнджин отодвинул тарелку.

«Он... он говорил о тебе. Что ненавидит тебя», — тихо проговорил он.

Минхо вздохнул, глядя на свои руки. «Он ненавидит не меня. Он ненавидит своё отражение, которое видит во мне. Он — дух, стремящийся к небу, но застрявший в грязи. А я — хищник, который смирился с тем, что он есть, и нашёл в грязи свой дом. Это зависть, Хёнджин. Самая горькая и самая ядовитая из всех».

Он помог ему дойти до спальни и уложил в постель. Потом лёг рядом, не прикасаясь, давая ему пространство. Но через некоторое время Хёнджин сам придвинулся к нему и прижался лбом к его плечу.

«Не уходи», — попросил он, и в его голосе снова зазвучал тот самый, детский страх.

«Я никуда не уйду, — Минхо обнял его, притягивая ближе. — Я обещаю. Отныне и навсегда. Даже если мне придется стать тенью, что следует за тобой везде, я не оставлю тебя одного. Никогда».

И они заснули так — два травмированных существа, одно — древнее и могущественное, другое — хрупкое и человеческое, нашедшие друг в друге то, чего им так не хватало: защиту и смысл. А за стенами квартиры мир был по-прежнему полон монстров, но в этой комнате, на эту ночь, царил хрупкий мир.