Сладкий страх

Тишина в отеле была обманчивой. Её нарушал лишь ровный гул кондиционера и прерывистое, но глубокое дыхание спящего Сынмина. Он лежал, повернувшись к Чонину спиной, его плечи под тонкой тканью футболки подрагивали в такт каким-то снам. Чонин не спал. Он лежал на спине, уставившись в потолок, его рука была заброшена за голову, а другая лежала на груди, как бы ощупывая пустоту под ребрами.

Мысленно он вернулся в тот день. Лето. Пыль, поднятая их бегом, висела в воздухе. Крик. Глухой стук. Тишина. И затем — его собственные руки, излучающие тот проклятый, дикий свет. Он чувствовал до сих пор, как под его пальцами плоть брата не заживала, а иссыхала, словно бумага в огне. Как свет выжигал жизнь, вместо того чтобы её вернуть. Он помнил вес — ничтожный, как у птенца — маленького, высохшего тельца в его руках.

«Всего один, — беззвучно прошептал он в полумрак. — Всего одна душа, и ты вернёшься. Я отдал тебе столько чужих жизней... что значит ещё одна? Ничего. Ровным счётом ничего».

Он не чувствовал ни капли сожаления к тем, кого убил. Они были топливом. Дровами для костра, который должен был воскресить его солнце. Их страх, их боль, их не прожитые до конца жизни — всё это было лишь химической формулой, переменной в уравнении, которое он был так близок к решению.

Его взгляд, казалось, пронзал стены отеля и устремлялся туда, где в своей квартире спал Хёнджин, прижавшись к древнему существу, которое так его «любило».

«Хёнджин, — мысленно произнёс Чонин, и на его губах появилась тонкая, холодная улыбка. — Ты идеален. Ты — чистое противоречие. В тебе столько света, надежды и этой дурацкой веры в людей. И в то же время — столько тьмы, страха и готовности пасть в объятия монстра. Твоя душа будет самым мощным катализатором. Её разрыв высвободит enough энергии, чтобы разжечь искру жизни вновь. И watching Минхо пытаться собрать осколки того, что останется от тебя... станет последним, что я сделаю перед нашей встречей, брат».

---

Бан Чан сидел за кухонным столом в своей тихой, пустой квартире. Перед ним стоял нетронутый стакан виски. В руках он сжимал телефон. Экран горел, показывая ту самую фотографию из газеты 1899 года. Молодое, абсолютно идентичное лицо Ян Чонина смотрело на него с пожелтевшей бумаги.

По его спине медленно полз ледяной холод. Это было не просто открытие. Это было крушение всего, во что он верил. Логики, доказательств, науки. Его мир, и без того далёкий от идеала, треснул по швам, открывая дыру в иную, чудовищную реальность.

«Боже правый... — выдохнул он, отодвигая телефон, будто он был раскалённым. — Так значит, всё это... всё это правда. Мы не охотимся на человека. Мы... мухи, пытающиеся поймать саму смерть, которая живет среди нас и носит белый халат».

В это же время в квартире Чанбина Феликс спал, закутавшись в одеяло, его лицо наконец-то обрело покой. Чанбин же сидел на краю дивана, склонившись над своим телефоном. Он получил то же фото от Джисона. Его первый порыв — громко выругаться, разбить что-нибудь. Но он лишь сжал кулаки так, что костяшки побелели.

Он посмотрел на спящего Феликса. На этого доброго, солнечного человека, которого втянули в этот ад. И понял. Понял всё. Почему не было улик. Почему убийства были такими... чистыми. Почему Чонин всегда был на шаг впереди.

«Он не просто умный, — прошептал Чанбин, его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Он видел смену эпох. Он знает все наши уловки, потому что придумал половину из них. Мы для него... как дети, пытающиеся поймать взрослого в песочнице».

Он послал короткое сообщение Банчану: «Видел. Что будем делать?»

Ответ пришёл почти мгновенно: «Ничего. До утра. Думать. И молиться, чтобы эта ночь никогда не кончалась».

---

За окнами Сеула бушевал ливень. Он не очищал, как думал Чанбин. Он заливал город грязной, холодной водой, смывая всё на своём пути, но не принося облегчения. Капли с силой били в стёкла, как миллионы крошечных молоточков, выбивающие одну и ту же тревожную дробь.

Никто не мог уснуть. Ни Бан Чан, ворочавшийся в своей слишком большой кровати. Ни Чанбин, прислушивавшийся к дыханию Феликса и завыванию ветра. Ни Джисон, который, зажмурившись, видел перед собой то самое лицо с фотографии. Ни Минхо, чутко улавливавший каждый шорох за окном, каждую тень, которая могла таить в себе угрозу для человека в его объятиях.

Даже Чонин, лежавший рядом с Сынмином, не спал. Он слушал дождь и строил планы. Последний акт его многовековой пьесы должен был быть безупречным.

«Завтра, — пообещал он тишине и своему спящему брату. — Всё закончится завтра».

А дождь лил и лил, словно сама природа оплакивала ту кровь, что должна была пролиться с рассветом.