Сладкий страх

Сынмин молчал всю дорогу до отеля, уткнувшись лбом в холодное стекло машины. Чонин не пытался его развлечь или утешить. Тишина между ними была тяжёлой, но не враждебной — скорее, это было временное перемирие после битвы, которую они оба проиграли.

Номер в отеле был дорогим, безликим и стерильным. Чонин заказал ужин: лёгкие закуски, суп и свежевыжатый сок. Еда прибыла быстро, и они ели молча, под аккомпанемент приглушённого городского шума за окном.

«Минхо был у меня», — наконец нарушил тишину Чонин, отодвигая тарелку. Его голос был ровным, без эмоций. — «Устроил погром. Переломал мне половину мебели. И передал... очень красочное послание».

Сынмин поднял на него взгляд. Его глаза были пустыми, но в них мелькнула искра интереса.

«Он знает. Или догадывается. План... провалился. Отчасти». Чонин вздохнул и откинулся на спинку стула. Он смотрел не на Сынмина, а куда-то в пространство. «И знаешь, это не твоя вина. Это моя. Я недооценил его привязанность. И переоценил свою способность контролировать всё. Глупо. Непростительная глупость для того, кто прожил так долго».

Это признание прозвучало не как жалоба, а как холодный, аналитический вывод. Но в нём не было и тени обвинения в сторону Сынмина.

Сынмин ничего не ответил. Он допил свой сок, поставил стакан на стол и, не раздеваясь, повалился на широкую кровать, отвернувшись к стене. Стресс, алкоголь и эмоциональное истощение сделали своё дело — через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким.

Чонин подошёл к кровати и долго смотрел на его спящую фигуру. На это бледное, отмеченное страданием лицо, на тёмные круги под глазами. Затем он наклонился и очень осторожно, почти благоговейно, коснулся губами его лба.

«Спи, — прошептал он. — Мой хаос. Моя единственная ошибка, которую я не хочу исправлять».

---

В это время Минхо, не в силах справиться с яростью и страхом, стоял на пороге квартиры Хёнджина. Он не звонил и не стучал. Он просто появился, как тень, когда Хёнджин, разбуженный каким-то ночным кошмаром, ворочался в постели.

Хёнджин вскинулся, услышав звук открывающейся двери, и схватился за телефон на прикроватной тумке, прежде чем узнал фигуру в дверном проёме.

«Что тебе надо?» — его голос дрожал от гнева и остатков сна. — «Пришёл добить? Сказать, что я был прав насчёт Чонина?»

Минхо вошёл внутрь, захлопнув дверь. Он был без пальто, его одежда была в беспорядке, а на костяшках пальцев краснели ссадины.
«Прав? — он фыркнул. — Ты был слепым, наивным щенком, который побежал вилять хвостом на запах мяса, даже не думая, что за ним может прятаться капкан! Ты мог сегодня умереть, идиот!»

«А какая тебе разница?» — Хёнджин вскочил с кровати, его лицо исказила гримаса боли. — «Ты же монстр! Ты только и делаешь, что играешь мной! Ты... ты...» Он замолчал, ища самое обидное, самое болезненное. «Тот твой минет в туалете? Он был отвратительным! Жёстким и небрежным! Я просто делал вид, чтобы ты отстал!»

Это была грязная ложь, выстраданная и ядовитая. Он видел, как слова ранят Минхо. Древнее, гордое существо замерло, и в его глазах вспыхнула настоящая боль, которую не скрыть никакой магией.

Минхо сделал шаг вперёд. Затем ещё один. Он не был быстрым или угрожающим. Он был... медленным и неотвратимым. Он подошёл вплотную, так что Хёнджин почувствовал исходящее от него тепло и запах ночного ветра и чего-то металлического — крови?

«Врёшь, — тихо прошептал Минхо. Его пальцы впились в бока Хёнджина, притягивая его так близко, что их груди соприкоснулись. — Ты дрожал. Ты стонал. Ты кончил так, будто это был твой первый и последний раз. Твой организм не умеет врать так искусно, как твой язык».

Он наклонился и прижался губами к его шее, чуть ниже уха. Не поцелуй. Скорее, ощущение. Дыхание.
«Но если ты считаешь, что мне есть чему поучиться... — его голос приобрёл густой, бархатный и опасный оттенок. — Может, повторим? Прямо сейчас. Здесь. И на этот раз я буду таким внимательным и медленным, что ты забудешь, как тебя зовут, и будешь умолять меня никогда не останавливаться. Это предложение, от которого ты не откажесь».

---

Феликс, пытаясь убежать от тяжёлых мыслей, выбежал на ночную пробежку. Он мчался по пустынным тротуарам, пытаясь загнать подальше образы Минхо, Хёнджина и всю эту паутину лжи. На повороте, не глядя, он выскочил на проезжую часть.

Резкий визг тормозов. Феликс отпрыгнул, споткнулся и упал на обочину. Перед ним замерла чёрная служебная машина.

Из машины, ругаясь, выскочил Чанбин. «Эй, ты, кретин!...» — начал он, но, узнав Феликса, резко замолк. Его гнев сменился настороженностью. «Феликс? Что ты чёрт возьми делаешь?»

Феликс, тяжело дыша, поднимался с асфальта. «Бежал. От... всего».

Чанбин протянул руку, чтобы помочь ему подняться. Их взгляды встретились. Напряжение витало в воздухе.
«От монстров,что ли, бежишь?» — мрачно пошутил Чанбин, но в его глазах не было смеха.

Феликс горько усмехнулся, отряхивая колени. «Иногда самые страшные монстры — не те, у кого клыки и когти, а те, что живут в головах у людей, которых мы любим».

Чанбин внимательно посмотрел на него. Это был не просто расстроенный бариста. Это был человек, который знал что-то. Что-то важное.

«Садись, — неожиданно сказал Чанбин, открывая дверь пассажира. — Поедем куда-нибудь. Выпьем кофе. И... поговорим».

---

А в отеле Чонин, убедившись, что Сынмин спит, вышел в гостиную номера. Он стоял у окна, глядя на огни города, но не видел их. Его разум был чистым и холодным, как лезвие скальпеля. Все эмоции, вся ярость и смятение были отложены в сторону. Остался лишь план.

Минхо стал открытой угрозой. Его нельзя было больше игнорировать или обходить. Значит, нужно было бить по самому больному месту. По его слабости.

«Хёнджин, — прошептал Чонин, и его губы растянулись в беззвучной улыбке. — Ты стал центром вселенной, маленький полицейский. Твоя душа — это ключ к моему брату. И твоя смерть... станет тем молотом, который разобьёт старого лиса на куски. На этот раз никаких ужинов. Никаких игр. Только чистая, быстрая хирургия».

Он мысленно перебирал варианты. Нужно было сделать это так, чтобы боль Минхо была максимальной. Чтобы он видел. Чтобы он чувствовал каждую секунду. Чтобы он понял, что значит — бросать вызов древней силе, у которой тоже есть что терять.

Цель была определена. Окончательно и бесповоротно.