Сладкий страх

В оперативном штабе царило тягостное разочарование. Бан Чан смотрел на потухший экран планшета, затем на Джисона и Чанбина.

«Ничего, — констатировал он, отодвигая устройство. — Ни одной подозрительной остановки. Прямо из ресторана — домой. Никаких контактов, никаких странных маршрутов. Жучок... мог просто сломаться».

Чанбин с силой выдохнул, проводя рукой по коротко стриженным волосам. «Чёрт. Может, мы и вправду свихнулись? Ищем змея в собственных головах».

Джисон молчал, щёлкая ручкой. Его логика дала сбой. Факты упрямо твердили: Чонин чист. Но инстинкт, тот самый, что заставлял его писать фанфики о тьме, шептал обратное. Он не ошибся. Он что-то упустил.

«Возможно, мы поторопились», — нехотя произнёс Джисон, но в его глазах читалось непоколебимое упрямство. Он не отступал. Он просто менял тактику.

---

В это время дверь в квартиру Чонина с грохотом вылетела с петель, не выдержав одного мощного удара. На пороге, окутанный морозным воздухом ночи и яростью, стоял Минхо. Его глаза светились ядовитым золотым светом, а вокруг него в воздухе колебалась жаркая дымка — видимое проявление его вышедшей из-под контроля силы.

Чонин, читавший на диване, медленно опустил книгу. Он не выглядел удивлённым.

«Кажется, у тебя проблемы с дверями, доктор Ли», — его голос был спокоен, но в нём зазвучали стальные нотки.

«Где он?» — голос Минхо был низким рыком, от которого задрожали стёкла в серванте.

«Кто? Твой мальчик-полицейский? Цел и невредим. Я, в отличие от некоторых, умею контролировать свои порывы».

Минхо в несколько шагов преодолел расстояние между ними. Он схватил Чонина за грудки рубашки и с силой прижал к стене. Картины закачались.
«Ты думаешь, я не вижу твою игру, тварь ползучая? Ты думаешь, я не чувствую запах смерти, который ты за собой тащишь? Ты прикасался к нему. Смотрел на него. Дышал на него».

«Он сам пришёл ко мне, — хрипел Чонин, но улыбка не сходила с его губ. — Он доверяет мне. А тебе... боится. Какая разница, кто из нас большее чудовище в его глазах?»

Ярость Минхо достигла апогея. Он отшвырнул Чонина через всю гостиную. Тот с грохотом врезался в свой собственный книжный шкаф, и груды фолиантов с грохотом обрушились на него. Но Чонин тут же поднялся. Его глаза затянула мутная, жёлтая плёнка, а кожа на руках и шее на мгновение проступила тёмной, переливающейся чешуёй.

«Не учи меня, старый пёс, как охотиться!» — прошипел он, и его голос приобрёл шипящие, нечеловеческие обертоны.

Началась драка. Это было не столкновение людей. Это была схватка двух древних сил. Минхо двигался со скоростью молнии, его удары были сокрушительными, наполненными дикой, звериной силой. Чонин был более методичным, его движения — точными и ядовитыми, как удар кобры. Он не столько бил, сколько пытался поразить нервные узлы, ослабить, парализовать. Мебель летела вдребезги, стекло хрустело под ногами, воздух наполнился запахом озона, пыли и серы.

Минхо, поймав момент, вогнал Чонину колено в грудь, придавив его к полу среди обломков его же коллекции.
«Слушай меня, червяга, и запомни раз и навсегда, — его рычание было прямо над лицом Чонина. — Если твоя чешуйчатая тень снова окажется рядом с ним, я не буду тебя убивать. Я оторву тебе эти жалкие конечности, вырву ядовитые железы и засуну тебя в банку со спиртом, чтобы ты вечно наблюдал, как я живу той жизнью, которую ты пытался у меня украсть. Ты — неудавшийся бог, играющий в алхимика. А я — природная катастрофа. Не забывай, кто из нас старше, голоднее и... безжалостнее».

Он с силой ударил головой Чонина об пол, оставив его лежать в пыли и осколках, и вышел так же стремительно, как и появился, не оглядываясь.

---

Чонин лежал среди руин своей квартиры, его тело ныло от боли и унижения. Ярость, тёмная и кипящая, подступала к горлу. Ему нужно было выплеснуть её. Нужно было заставить кого-то страдать. Он схватил телефон и набрал номер Сынмина.

Трубку не брали. Сигналы уходили в пустоту. Это было последней каплей. Его ярость, не найдя выхода, начала пожирать его самого.

---

Сынмин сидел на краю своей кровати, его тело била мелкая дрожь. Он не помнил, как оказался дома после разговора с Хёнджином. Он лишь чувствовал всепоглощающую, удушливую пустоту. Слова, которые он говорил, жестокость, с которой его вторая личность ранила его единственного друга — всё это давило на него, как бетонная плита. Он был не просто сломан. Он был ядовит. И все, кого он касался, начинали болеть и разрушаться.

Он встал и на автомате вышел из квартиры. Его ноги сами понесли его наверх, по лестнице, ведущей на крышу. Ночной ветер бил ему в лицо, но он не чувствовал холода. Он чувствовал лишь одно — острое, кристально ясное желание прекратить это. Прекратить всё.

Он подошёл к самому краю. Глядя вниз, на светящиеся бусинки машин и холодные огни города, он не видел красоты. Он видел лишь бесконечное, одинокое падение, которое казалось ему единственным логичным выходом.

Он сделал шаг вперёд.

Но сильные руки резко оттащили его назад, обвились вокруг его талии и прижали к твёрдому, дрожащему от напряжения телу. Он почувствовал знакомый запах — антисептика, крови и чего-то древнего, змеиного.

Чонин держал его так крепко, будто боялся, что он рассыплется. Его собственное дыхание было сбившимся, голос — хриплым от невысказанных эмоций.

«Нет, — это было не приказание. Это была... мольба. — Нет. Ты не можешь. Я не позволю».

Сынмин обернулся и увидел его лицо. На нём не было ни злорадства, ни расчёта. Было что-то новое — растерянность, страх и яростное, необъяснимое отрицание.

«Зачем? — прошептал Сынмин, его голос был пустым. — Я же... я же всё испортил. Я ядовит. Ты сам сказал... я хаос».

«Да, ты хаос! — Чонин тряхнул его, его глаза горели. — Но ты МОЙ хаос! И я... я не хочу, чтобы он угас. Я не знаю, что это. Может, это та самая любовь, о которой все говорят. А может, просто ещё одна форма безумия. Но я не отдам тебя ни пустоте, ни гравитации, никому».

Он не целовал его. Он просто прижал его голову к своему плечу и держал, стоя на продуваемой всеми ветрами крыше, пока дрожь в теле Сынмина не начала понемногу стихать. Чонин, планировщик и убийца, сам не понимал, почему он это сделал. Он знал лишь одно: мысль о том, что Сынмина не станет, вызывала в нём боль острее, чем любое ранение, и страх глубже, чем сама вечность. Он не желал ему смерти. Это было единственной правдой в эту ночь, полную лжи и ярости.