Озвучивание не поддерживается в этом браузере
Глава 14
Тишина в спальне Чонина была густой, тяжелой, наполненной невысказанным. Он стоял у окна, спиной к Сынмину, его фигура казалась неестественно напряженной.
«Ты хочешь знать правду?» — его голос прозвучал приглушенно, будто он говорил сам с собой. — «Хочешь знать, почему я вскрываю людей как консервные банки?»
Сынмин, все еще сидя на кровати, не ответил. Его пальцы незаметно нащупали смартфон в кармане джинсов. Одним плавным, отработанным движением он активировал диктофон.
«У меня был брат», — начал Чонин, и его плечи слегка подрагивали. — «Он был всем моим миром. А я… я был его богом. Пока не убил его».
Он повернулся. Его лицо было искажено гримасой боли, которую он никогда и никому не показывал.
«Это был несчастный случай.Он упал. Я пытался его исцелить… моей силой. Но я не контролировал ее. Я не исцелил его. Я выжег его душу дотла. Остался лишь пепел».
Он сделал шаг к кровати, его глаза горели лихорадочным блеском.
«Я— Имуги. Змеиный дух. Я должен был стать драконом. Но после его смерти… эта цель потеряла смысл. Осталась лишь одна мысль. Вернуть его. Любой ценой. Для этого нужна энергия. Много чистой, концентрированной жизненной силы. Сердца… глаза… они лишь сосуды. А души… особенно души сильные, разорванные, как твоя… они топливо».
Сынмин сидел не двигаясь, снаружи — абсолютная неподвижность, внутри — адский вихрь. Его палец лежал на экране, фиксируя каждое слово.
«И да, — Чонин горько усмехнулся, — я тот, кого вы ищете. Убийца. Монстр. И теперь ты это знаешь».
В этот момент его взгляд упал на карман джинсов Сынмина. На едва заметный блик на экране. На индикатор записи. Всего на долю секунды. Но этого было достаточно.
Молниеносным, нечеловечески быстрым движением Чонин рванулся вперед. Его рука впилась в карман Сынмина, и он выхватил смартфон. Он не стал его разбивать. Он просто сжал в ладони. Раздался короткий, тоскливый хруст. Пластик, стекло и микросхемы превратились в мелкую пыль, которая медленно осыпалась на пол.
«Жаль, — тихо сказал Чонин, глядя на остатки телефона. — Я думал, между нами начало возникать… доверие».
Сынмин не отпрянул. Его вторая личность, напротив, встретила взгляд Чонина с вызовом. Он медленно поднял стакан с соком и сделал большой глоток.
«Доверие? Между тобой, коллекционером душ, и мной, психологом-психопатом? Милый, это не доверие. Это взаимное признание в невменяемости. И знаешь что? Мне это нравится».
Он поставил стакан и с ухмылкой оглядел Чонина с ног до головы.
«Ты убиваешь людей, чтобы воскресить брата. Это самое больное и самое романтичное, что я слышал за всю свою ебанутую жизнь».
Чонин смотрел на него, и в его глазах бушевала буря. Гнев? Восхищение? Жажда? Он не знал. Он знал лишь, что этот человек, этот хаос в человеческой оболочке, сводит его с ума.
Он резко наклонился, вцепился рукой в волосы Сынмина и притянул его к себе. Но поцелуй, который последовал, был не наказанием. Он был… вопросом. Нежным, почти робким, полным отчаянной, непонятной надежды. Это было противоречие: жесткий захват и мягкие губы, грубая сила и неуверенное прикосновение.
«Скажи мне, что я не один», — прошептал Чонин, отрываясь от его губ и прижимая лоб ко лбу Сынмина. Его дыхание было прерывивым. — «Скажи, что в этом безумии есть кто-то ещё, кроме меня».
---
Тем временем в парке Хёнджин и Чанбин сидели на скамейке, передавая между собой банку какого-то дешевого энергетика. Напряжение между ними всё еще витало в воздухе, но его острота притупилась.
«Я не извиняюсь за то, что назвал тебя быкодраконом», — буркнул Чанбин, отхлебывая из банки.
Хёнджин фыркнул. «А я не извиняюсь за то, что назвал тебя упрямым ослом с шаманскими закидонами».
Они посмотрели друг на друга и вдруг оба хрипло рассмеялись. Это был не смех примирения, а смех облегчения. Смех двух солдат, переживших одну окопную войну под названием «дружба».
«Просто... будь осторожен, ладно? — Чанбин посерьёзнел. — Этот Минхо... Я не знаю, что он такое, но я чувствую, что он опасен. Не только как подозреваемый. Как... всё».
«Я знаю, — тихо ответил Хёнджин. — Но иногда самая большая опасность чувствуется как... дом».
---
В квартире Минхо пахло дорогим эспрессо. Феликс, свернувшись калачиком на диване, пил свой капучино, а Минхо стоял у панорамного окна с чашкой черного кофе.
«Мне снилось, что я был айдолом, — внезапно, сам того не ожидая, сказал Минхо. — В группе... Stray Kids, кажется. Я танцевал. Улыбался. Меня любили тысячи людей».
Феликс поперхнулся, едва не расплескав кофе. Он расхохотался, его солнечное лицо озарила улыбка.
«О, боги! — воскликнул он. — Минхо-хён, танцующий в блёстках под песню о любви! Это гениально! Знаешь, а ведь это могло бы сработать. Ты определённо достаточно красив. И твой гипнотический голос... ты мог бы усыплять фанаток прямо на концертах!»
Минхо повернулся к нему, и на его губах играла редкая, настоящая улыбка. «И что бы я делал? Пел о том, как я, девятихвостый лис, тоскую по простой человеческой жизни?»
«Нет! — Феликс подскочил на месте. — Ты был бы центром, загадкой! Тот, кто никогда не улыбается, но чьи танцы говорят о тысячелетней боли! Ты стал бы легендой! Маскотом группы — милым лисёнком Бокки!»
Они снова засмеялись. И в этот момент, глядя на смеющееся лицо Феликса, Минхо почувствовал острое, болезненное сожаление. Сожаление о том, что всё это — дружба, смех, простые человеческие глупости — было для него лишь временной арендой, а не правом собственности.
«Сны — это удивительно, — тихо проговорил Минхо, глядя на дно своей чашки. — Они показывают тебе двери, в которые ты никогда не сможешь войти».
Комментарии