Сладкий страх

Адреналин отступил, оставив после себя леденящую пустоту и жгучую боль в плече. Сынмин бежал, спотыкаясь о собственные ноги, прижимая ладонь к ране. Сквозь пальцы сочилась тёплая, липкая кровь. Переулок был безлюдным, окна в домах тёмными. Мир словно вымер, оставив его одного с его страхом и безумием.

«Не сейчас... чёрт... не сейчас...» — он бормотал своей второй личности, чувствуя, как сознание начинает плыть. Ноги подкосились. Асфальт с размаху ударил его по лицу. Последнее, что он почувствовал, — это холод камней и запах пыли, прежде чем тьма поглотила его целиком.

Он не видел, как из тени, которую он только что покинул, появилась высокая фигура. Чонин шёл неспешно, его лицо было странно задумчивым. Он подошёл к бездыханному телу, присел на корточки и двумя пальцами проверил пульс на шее. Слабый, но ровный. Обморок от шока и кровопотери.

«Какая нелепость», — тихо произнёс он, глядя на бледное, испачканное пылью лицо Сынмина.

И тогда он сделал нечто, не вписывающееся ни в один его хладнокровный расчет. Он положил ладонь на окровавленное плечо Сынмина. Из его пальцев вырвался тот самый желтоватый, тёплый свет, который когда-то погубил его брата. Но на этот раз его сила была направленной, контролируемой. Он чувствовал, как плоть под его рукой затягивается, как сшиваются разорванные мышечные волокна, как кожа стягивается, оставляя лишь розовый, свежий шрам. Это стоило ему энергии. Дорогой ценой.

Он не стал вызывать скорую. Вместо этого он легко, почти без усилий, поднял Сынмина на руки. Тот был удивительно лёгким, хрупким. Его голова бессильно упала на плечо Чонина. Так, неся его на руках, как спящего ребёнка, Чонин донёс его до своей машины и уложил на заднее сиденье.

Его квартира была такой же стерильной и минималистичной, как и он сам, если не считать полок с медицинской литературой и коллекцией костей. Он уложил Сынмина на свою собственную кровать с простым серым бельём, снял с него испачканную куртку и ботинки.

Сознание вернулось к Сынмину волной тошноты и дезориентации. Он метнул взглядом по сторонам. Незнакомая комната. Чистая, почти пустая. И... он был цел. Боль в плече была лишь смутным воспоминанием. Он потрогал то место — под футболкой была лишь гладкая кожа.

Дверь открылась, и в проёме появился Чонин. Он держал в руках поднос с простой, но аккуратно приготовленной яичницей-глазуньей и стаканом апельсинового сока.

«Я полагаю, ты голоден», — его голос был ровным, без намёка на угрозу или насмешку. Он поставил поднос на прикроватную тумбу.

Сынмин отшатнулся к изголовью, его глаза сузились. Внутри всё сжалось в тугой, ядовитый клубок. Его вторая личность вышла на передний план, готовая к атаке.
«Что это за представление, доктор-убийца? Исцелил свою будущую жертву, чтобы было приятнее резать? Или твой садизм требует, чтобы я был в сознании?»

Чонин не ответил. Он просто смотрел на него. И в этот момент что-то в нём перевернулось. Он смотрел на это искажённое яростью и страхом лицо, на эти глаза, полные огня и тьмы одновременно, на эту невероятную, дикую волю к жизни, и... понял.

Он понял, что эта ярость, это безумие, эта хрупкость — самая живая и настоящая вещь, которую он видел за последние годы. Столетия? Он, который коллекционировал смерть, который препарировал души в поисках ответа, был очарован этим хаосом.

«Я... не причиню тебе больше вреда», — тихо сказал Чонин, и в его голосе прозвучала неподдельная, почти человеческая неуверенность. Он сам, казалось, был шокирован этими словами.

Он отвернулся и подошёл к окну, словно не в силах выдержать этот взгляд.
«Я думал, ты — всего лишь ингредиент. Катализатор. Но... я ошибся. Ты — хаос, который нельзя контролировать. Который нельзя препарировать. И я... я не хочу его уничтожать. Я хочу... наблюдать».

Он обернулся, и его взгляд был совершенно иным. Без холодного блеска учёного, без намёка на хищника. В нём было лишь чистое, незамутнённое изумление. И осознание.

«Я влюбился», — прошептал он, и это прозвучало как приговор самому себе. Как диагноз, против которого нет лекарства.

Сынмин сидел на кровати, абсолютно ошеломлённый. Его вторая личность, всегда такая дерзкая, язвительная и готовая к бою, оказалась полностью обезоружена. Она ожидала угроз, пыток, насмешек. Но не... этого. Не этого признания, прозвучавшего с такой искренней, почти детской растерянностью.

Внутри него бушевала война. Гнев сталкивался с непониманием, страх — с чем-то тёплым и запретным. Его собственная тьма встречалась с другой, гораздо более глубокой и древней, и та, вместо того чтобы поглотить его, смотрела на него с благоговением.

«Ты... ты совершенно ебанутый», — наконец выдохнул Сынмин, и в его голосе не было привычной едкой насмешки. Был лишь шок. Абсолютный, всепоглощающий шок.

Чонин, всё ещё стоя у окна, тихо улыбнулся. Это была не та сумасшедшая ухмылка коллекционера смертей. Это была печальная, смиренная улыбка человека, который только что обнаружил в себе нечто совершенно неподконтрольное.

«Да, — согласился он. — Кажется, так и есть».