Сладкий страх

Квартира Минхо поглотила их, как чрево кита. Тишина здесь была иной — не пустой, а наполненной вековым одиночеством. Они сидели на полу у низкого стола, допивая вторую бутылку соджу. Пустые контейнеры из-под рамена источали успокаивающий аромат пшеничной лапши и бульона.

«Почему стоматолог?» — Хёнджин задал вопрос, который жгёл его изнутри. Его язык уже заплетался, но разум был ясен, как никогда.

Минхо отхлебнул из своей рюмки. Его движения были по-прежнему безупречно плавными, алкоголь, казалось, не имел над ним власти.
«Контроль»,— ответил он просто. — «Во рту человека — его самые сокровенные тайны. Его страх, его боль, его ложь. Когда ты смотришь туда, ты видишь душу в её самом уязвимом проявлении. А ещё... это идеальная маскировка. Кто будет искать чудовище в том, кто причиняет боль, чтобы исцелить?»

Он посмотрел на Хёнджина прямо. Барьеры рухнули. Возможно, из-за алкоголя. Возможно, из-за той гнетущей искренности, что исходила от полицейского.

«Я не человек, Хёнджин. Я не тот, кем кажусь».

«Я знаю», — тихо сказал Хёнджин. И это была правда. Он всегда это знал, с самого первого взгляда из переулка.

Минхо опустил рюмку. Он не менялся в личину, не отращивал хвосты. Он просто... позволил маске упасть. Его глаза, всегда тёмные, стали бездонными, как ночное небо над безвоздушной планетой. В них плескалась тяжесть сотен лет.
«Я — Кумихо. Девятихвостый лис. Проклятие, которое ходит среди вас, притворяясь человеком. Я пил кровь и пожирал печень твоих предков, пока не пресытился их примитивным страхом. Сейчас я пью бычью кровь, как дешёвый суррогат, и ношу этот проклятый белый халат, потому что иначе сойду с ума от скуки и голода. Ты влюблён в тень, Хёнджин. В химеру. В смерть, прикидывающуюся жизнью».

Он ждал. Ждал крика, бегства, отвращения.

Хёнджин не двинулся с места. Он смотрел на него с таким пониманием, такой болью и такой нежностью, что Минхо почувствовал, как в его окаменевшей груди что-то старинное и давно забытое шевельнулось.
«Тебе должно быть очень одиноко»,— только и сказал Хёнджин.

Эта простая фраза ранила больнее, чем любое серебряное лезвие. Минхо отвернулся, сжимая кулаки. Он не был готов к этому. К состраданию.

Час спустя Хёнджин, шатаясь, вышел на улицу и поймал такси. Он уезжал, унося с собой знание, которое должно было бы уничтожить его мир, но почему-то... делало его прочнее.

В такси ему позвонил Чанбин. Его голос в трубке был хриплым от ярости и выпивки.
«Где ты,сволочь? Ты совсем забыл, как выглядишь твой настоящий друг? Или тебе теперь только монстры по вкусу?»

«Чанбин... не сейчас».

«Нет, сейчас, блядь! Парк у реки. Жду. Не придешь — приеду и вытащу тебя за волосы из той мышиной норы, в которую ты спрятался».

---

Парк был пуст и погружен во тьму. Чанбин стоял, прислонившись к фонарному столбу, и курил. Увидев Хёнджина, он швырнул окурок и шагнул к нему.

«Ну? Каково это? Целоваться с тем, из-за кого мы с тобой разругались в академии?» — он говорил громко, его слова резали ночную тишину. — «Помнишь? То первое дело, где я сказал, что там замешано нечеловеческое? А ты назвал меня сумасшедшим! Плевал мне в душу, кричал, что я позорю память отца! А теперь сам везешься, как муха на дерьме, к тому, кто наверняка причастен к этим убийствам!»

Хёнджин, трезвея на глазах, смотрел на него. Вся его собственная боль, страх и ярость вырвались наружу.
«А что ты хотел,Чанбин? Чтобы я признал, что монстры реальны? Что мой отец, возможно, погиб от лап чего-то вроде этого? Я был не готов! Я испугался! Да, я ошибался! Но ты... ты всегда был как бык в посудной лавке! Ты не предлагал помощи, ты тыкал мне своим «знанием» в лицо, как кулаком!»

«Потому что я боялся за тебя, идиот!» — Чанбин внезапно крикнул, и его голос сорвался. В его глазах блеснули слезы ярости и отчаяния. — «Я видел, как ты лезешь в пасть к тигру, и пытался тебя оттащить! А ты... ты оттолкнул мою руку и назвал меня сумасшедшим. Наша дружба того не стоила?»

Они стояли друг напротив друга, два израненных зверя, тяжело дыша. Годы обид, невысказанных слов и боли висели между ними.

«Стоила, — наконец выдохнул Хёнджин. — Именно поэтому мне было так больно».

Чанбин сжал кулаки, потом резко выдохнул и провел рукой по лицу. «Блядь... Хёнджин... Этот Минхо... Он тебя сожрет заживо».

«Я знаю».

---

В это время Ян Чонин, сидя в своем кабинете, водил пальцем по списку имён в своём блокноте. Его взгляд остановился на одном: Ли Сынмин.

«Нестабильный. Одержимый собственными демонами. Его душа... должна быть невероятно мощной, чтобы выдерживать такое расщепление», — он прошептал, и на его губах играла улыбка. — «Идеальный катализатор. Последний рывок перед трансформацией».

---

Сынмин брел по тёмному, безлюдному переулку. Его вторая личность была у руля, наполняя его veins ледяной, язвительной энергией. Он смеялся чему-то своему, его глаза блестели неестественным блеском.

Внезапно из тени выплыла высокая фигура. Чонин. Он стоял, засунув руки в карманы плаща, и смотрел на Сынмина с вежливым, хищным интересом.

«Доктор Ли. Поздняя прогулка?» — его голос был мягким, как шелк.

Сынмин остановился, оценивающе оглядев его. Его поза выдавала готовность к бою. «А что, нельзя? Или ты тут патрулируешь, доктор смерть?»

«Нечто подобное, — улыбнулся Чонин. Он сделал шаг вперёд. — Мне нужна твоя помощь, доктор. Вернее... твоя душа. Та её часть, что так яростно борется за жизнь».

Он двинулся с нечеловеческой скоростью. Его рука, больше похожая на лапу с длинными, острыми когтями, метнулась к горлу Сынмина. Но Сынмин, движимый инстинктами своей второй личности, резко отпрыгнул. Он не был бойцом, но в нём была дикая, отчаянная энергия загнанного зверя.

Они схлестнулись в короткой, жестокой схватке. Чонин был сильнее, быстрее, его удары были точными и сокрушительными. Он прижал Сынмина к стене, его когти впились ему в плечо, из ран сочилась кровь. Дыхание Чонина стало тяжелым, его глаза начали светиться желтоватым светом.

«Не сопротивляйся. Это будет быстрее», — прошипел он.

И тогда Сынмин, с лицом, искаженным болью и яростью, сделал нечто совершенно непредсказуемое. Он резко рванулся навстречу, в последнем, отчаянном порыве. Но не для удара.

Он поцеловал Чонина.

Это был не поцелуй страсти или нежности. Это был поцелуй-плевок. Поцелуй-проклятие. Жесткий, агрессивный, полный вкуса крови и вызова.

«Что, доктор? — прошипел Сынмин, отрываясь, его губы были окровавлены. — Ты собираешься поглотить мою душу? Тогда начни с моего безумия. Посмотрим, чей яд сильнее — твой... или мой».

Чонин застыл в ошеломлении. На его лице, впервые за долгие годы, появилось выражение чистого, немого изумления. Эта дерзость, эта абсолютная, сумасшедшая готовность сражаться до конца даже в безвыходной ситуации... Это было неожиданно.

И в эту секунду замешательства Сынмин с силой оттолкнул его и, пошатываясь, побежал прочь, скрываясь в темноте переулка.

Чонин не стал преследовать. Он стоял, прикасаясь пальцами к своим губам, на которых осталась кровь и жгучее ощущение того поцелуя. Его холодный расчетливый ум анализировал произошедшее.

«Интересно, — прошептал он. — Очень... интересно».