Озвучивание не поддерживается в этом браузере
Глава 11
Машина Минхо скользила по ночному Сеулу, как тень. Салон был наполнен почти осязаемой тишиной, нарушаемой лишь ровным гулом мотора. Хёнджин сидел на пассажирском сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу. Алкогольное опьянение медленно отступало, сменяясь тяжким, унизительным похмельем и смутным стыдом за свою слабость.
«О чем вы говорили с доктором Яном?»
Голос Минхо прозвучал негромко, но в нем не было ни капли обычной бархатной неги. Он был ровным, холодным, как лезвие скальпеля.
Хёнджин вздрогнул. «Ни о чем... просто... я был не в себе после Сынмина».
«Он тебе нравится?» — Минхо не повернул головы, его пальцы лишь чуть сильнее сжали руль. — «Этот юный гений смерти в очках? Его заботливость трогает тебя? Его чёрный юмор кажется тебе привлекательным?»
В этих словах не было ревности. Это было что-то иное, более древнее и хищное. Чувство собственности.
«Нет! — вырвалось у Хёнджина с неожиданной для него самого горячностью. — Он просто... друг. Он слушает».
«Друзья не смотрят на тебя так, будто ты — следующий экспонат в их коллекции», — парировал Минхо, и его голос наконец приобрёл опасную, змеиную мягкость. — «Он препарирует тебя своими вопросами, Хёнджин. Раскладывает твои страхи по пробиркам. И ты, наивный, сам ложишься ему на стол».
Хёнджин сглотнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он посмотрел на профиль Минхо, освещенный неоном улицы. Это лицо было прекрасным и абсолютно бесчеловечным в этот момент.
«А ты? — тихо спросил он. — Ты что делаешь?»
Минхо на секунду встретил его взгляд. В темноте салона его глаза были похожи на полированный обсидиан.
«Я? Я не играю в науку. Когда я смотрю на тебя, я не хочу тебя изучать. Я хочу тебя поглотить. Сделать частью себя. Чтобы твой страх, твоя надежда и это твое дурацкое, трогательное упорство стали моими. Это честнее».
Он резко свернул в сторону их дома, словно отрезая возможность для дальнейших вопросов.
---
В своей крошечной квартирке Феликс сидел на полу, уставившись на экран смартфона. На нем застыл тот самый кадр: Минхо, склонившийся над Хёнджином в ночном переулке, их слившиеся тени, нежный и в то же время predatory изгиб спины Минхо.
Он увеличил изображение, вглядываясь в лицо Хёнджина. Замороженное, потерянное, отчаянное... и прекрасное в своей чистой, незащищенной эмоции. В груди Феликса скрутило острой болью. Не ревностью. Страхом.
Он видел, как Минхо смотрит на него. Это был не просто интерес. Это был голод, который Феликс знал слишком хорошо. Голод, который в конце концов всегда требовал жертвы.
«Что ты делаешь, Минхо? — прошептал он в тишину комнаты. — Ты же не хочешь его съесть... ты хочешь его приручить. Но мы не поддаемся приручению. Мы ломаем тех, кого пытаемся удержать».
Он не стер фотографию. Он сохранил ее в скрытой папке. Как доказательство. Как будущее оправдание.
---
Хан Джисон лежал в постели, уставившись в потолок. За окном горели огни города, которые он когда-то так ненавидел. Выгорание. Это слово было таким чистым, таким медицинским. Оно не передавало и десятой доли того ада, что творился у него внутри тогда.
Он помнил это с предельной ясностью. Стоит перед доской, испещренной фотографиями жертв, связями, уликами. И он больше не видит логики. Не видит закономерностей. Видит лишь разорванную плоть, пустые глазницы и бесконечную, всепоглощающую черноту. Его мозг, всегда работавший как идеальный компьютер, выдавал ошибку. Системный сбой. Он не мог есть, не мог спать. Он слышал крики жертв по ночам.
Почему он вернулся? Не из-за долга. Не из-за команды.
«Потому что это единственное место, где хаос имеет форму», — прошептал он в темноту. — «Где жестокость подчиняется правилам, пусть и непонятным. Пока я ищу узор в этом безумии, я могу не искать его в себе. Работа — это лезвие, которым я вскрываю мир, чтобы не вскрывать свои швы».
Он перевернулся на бок, закрыв глаза. Возвращение было бегством. Бегством от самого себя.
---
Ян Чонин стоял в своей гостиной перед аквариумом, где плавали причудливые, бледные рыбы, лишенные пигмента. Он держал в руках старую, потрепанную фотографию. На ней он, лет десяти, и его младший брат, совсем крошка. Они смеются. У брата — ямочки на щеках и беззубая улыбка.
Память ударила, невыносимо яркая и болезненная.
Лето. Лес за домом. Они играли. Брат упал, ударился головой о камень. Тихий стук. Сначала испуг, потом кровь. Много крови. Чонин бросился к нему, трясущимися руками пытаясь заткнуть рану. Он плакал, умолял его не уходить. И тогда... тогда из его собственных ладоней вырвался странный, желтоватый свет. Тот самый, что он потом увидит у Минхо. Он чувствовал, как что-то перетекает из него в брата. Но что-то пошло не так. Вместо исцеления... плоть брата под его пальцами начала... темнеть и сохнуть. Жизнь не возвращалась. Она высасывалась.
Он сидел на земле, держа на руках маленький, легкий высохший комочек, бывший его братом. Не кровь. Прах. Он не спас его. Он ускорил его смерть. Своим даром. Своим проклятием.
«Прости», — беззвучно прошептал Чонин, проводя пальцем по стеклу аквариума, за которым плавало его отражение. — «Но я найду способ. Я соберу enough жизненной силы. Enough душ. Я верну тебя. Даже если для этого мне придется превратить в пепел весь этот гнилой мир».
Он убрал фотографию. Его лицо снова стало спокойным и собранным. Но в глубине глаз бушевала буря из вины, одержимости и тысячелетней, нечеловеческой решимости. Однажды он стал убийцей. Теперь он станет богом. Чтобы исправить одну-единственную ошибку.
Комментарии