ᴅᴏʟᴄᴇ ᴠᴇʟᴇɴᴏ

2 месяца спустя

Renomty, ONEIL — Baby

Ядерно-красная кожанка отливает кислотно-розовым цветом софитов, кружащихся по оголенным телам омег, изгибающихся под шумные биты, залезающие в грудную клетку. Голубая лагуна с переливом ультрамарина, цедра лайма с оттенком малахита. Коктейль по-терпкому обжигает горло, разнося по выпирающим венам чистый адреналин. Серебристые кольца на смуглых пальцах поблескивают, как нутро лотоса, полоска тонкого чокера отдает черным бликом прожектора, отсвечивающим короткий топ и рваные джинсы.

Иссиня-чернильные волосы ловят жаркое дыхание рядом, крупные жилистые руки, привлекающие его к себе, медленно втягивая носом аромат душистого ладана.

Но сегодня у омеги другие планы.

Он выпутывается из горячих объятий, стрельнув в смятенного высокого альфу чертовщинным взглядом из-под темных очков и, ухмыльнувшись, показывает ему средний палец.

Трек давит на его слух, нервную систему и парадоксом распаляет притихшие за несколько месяцев дикие инстинкты.

Уен допивает голубую взрывную смесь, ставя бокал на поднос проходившего официанта и облизывая влажные губы.

— В «Abyss» сегодня тухловато, — усмехается он, дерзкой проходной направляясь в глубь клуба.

Царапающими глазами он выискивает светловолосого омегу, в шелковой сиреневой рубашке, заправленной в черные брюки, сидящего в дальнем углу вместе с компанией друзей, громко ржущих и роняющих в себя стопки алкоголя. Уен вздергивает бровь, с минуту рассматривая его радостное лицо, но видит лишь намазанные блеском отвратные губы и звонкий смех, будто бы струящийся кровью из его ушей.

Агония оживает в его мятежной душе, набатом стуча о мести, жадной и неумолимой.

Уен в два шага подходит к их столику, едва не опрокидывая его и хватая омегу за блондинистые волосы.

— Какого черта ты творишь? — вопит он, пытаясь вырваться, но Уен волочет его по начищенному до блеска темному полу, лишь сильнее сжимая белые с желтым отливом пряди до самого черного выхода.

Холод ночных улиц врезается в предательски красивое лицо, тусклый свет лампы подворотни озаряет его искаженные в боли черты.

— Заткнись, шлюха, — цедит Уен, захлопывая ногой за собой дверь и швыряя омегу на грязную землю. Почти ударившись об темно-кирпичную стену, он шипит под нос и встает на четвереньки, пытаясь подняться, но слышит лишь насмешливый голос сверху: — Показываешь мне, в какой позе давал себя ебать?

Чонгук, прислонявшийся к стене и сложивший руки на груди, закатил глаза, с брезгливым презрением осмотрев ползающего в их ногах омегу. На нем черные кожаные штаны и тонкая майка в тон, на изящных плечах белая оверсайз косуха.

— Кто вы, блять, такие? — на грани крика спрашивает омега, опираясь рукой о стену и садясь.

Уен с ненавистью, наносящей фантомные раны, снова сжимает его волосы и заставляет запрокинуть голову назад. Он надавливает тяжелой подошвой ботинок на колени омеги, чтобы тот не рыпался, и по-невинному улыбается:

— Это я, Ники, не помнишь меня? — он наигранно удивляется с растерянного, напуганного лица, и снимает очки, усмехаясь на появившийся в карих глазах ужас, молящий скорее о смерти. — Или тебя лучше называть чертовой шлюшкой? — Уен сильно бьет его кулаком в нос, выпрямляясь и отряхивая костяшки от хлынувших струек крови.

Чонгук с нотками паники поглядывает на двери, готовясь свалить с братом в самом непредвиденном случае.

— Ты псих, сука! Отвали от меня! — в накрывшей истерике кричит Ники, стирая кровь с лица и взвывая, когда крепкий кулак разбивает теперь его губы.

Уен по-яростному усмехается, садясь перед ним на корточки и оттягивая его волосы кровавой ладонью.

— Знаешь, почему я тебя бью? — его голос — словно мягкая колыбель, в следующую секунду — огненный залп. — Нет, не потому, что ты скакал на члене моего альфы, — омега представляет эту тошнотворную картину и норовит заблевать заплаканное лицо напротив. — А потому, что пришел добить меня в тот день, когда я был готов умереть.

Жестокое цунами незаживших шрамов обрушивается на его болящее сердце, кромсая его в клочья — его смерть пахла детским смехом, крошечными пальцами, которые так и не одарил нежными поцелуями.

Его утерянное счастье имело пухлые щеки, маленькие глазки и хрупкое сердце.

Уен прогоняет застывшие в глотке слезы, горечь и желание похоронить себя в яме, и протягивает брату руку. Чонгук с проклятым комком в горле смотрит на него, пересиливая порывы обнять его и утащить домой — в теплую постель и извечные объятия.

Но покой их теперь ждет лишь в могиле.

Он передает омеге складной нож, цыкая от того, как Ники истерично рыдает, и встает над братом.

— Заткнись, — повторяет Уен, медленно вертя перед побледневшим омегой острием ножа и смотря прямо в его глаза своими безумными, не сдающими на попятные. — Какую часть твоего красивого лица мне отрезать? — он едва касается кончиком ножа его губ, неестественно дрогнувших, и сдерживает смешок, ведя лезвием по его скулам и вискам.

— Прошу, не надо, я сделаю все, что ты скажешь, но не надо, — как мантру бормочет Ники, но Уен не внимает ни слову, будто бы они говорят на разных языках — смерти и молебен.

— Тогда сгинь, жалкая сука, — выплевывает омега, закатив глаза и убрав нож в карман. Ники поднимает на него удивленный, облегченный из-за глотка жизни взгляд, но Уен не спешит вытаскивать его из дерьма, собираясь окунуть в него с головой: — Я не убью тебя сегодня. Но советую не спать слишком крепко. Я люблю гулять по Каннаму, могу и заглянуть к тебе ненадолго, — с ухмылкой произносит он, наблюдая за тем, как ошеломление и страх настигают омегу: Уен знает, где он живет.

Чонгук устало фыркает от цирка брата, хватая его за запястье и уводя обратно в клуб, оставляя зареванного, побитого омегу сидеть на ледяной земле.

Сменившийся оглушающий трек и разъяренная толпа, двигающаяся в пьяных танцах, запах дорогого алкоголя, влезающий в вены и растворяющийся в них чистым кайфом. Уен напяливает черные очки, скрывая вечные темные круги под глазами из-за кошмаров, мучающих его каждую ночь отголоском детского плача. Он подходит к барной стойке, где их ждет Чимин с пинаколадой* в руках, одетый в черные джинсы и топ с желтой кожанкой поверх.

— Negroni, два, — заказывает Уен под удивленные взгляды братьев, взъерошивая пятерней темные волосы и прикусывая нижнюю губу.

— Какого черта, Уен? Это тебя там в подворотне избивали, что мозги вышибло? — ругается Чимин, все еще в шоке с его наглого поведения. Уен его будто бы не слышит, в гуще сапфирных вод себя заново теряя и не ища шанса на уцеление. — Блять, Хосок убьет нас за то, что мы натворили в его клубе, — цыкает он, допивая свой коктейль и вздрагивая от резкого, убийственного голоса:

— Пусть жрет свой хуй этот уебок, и не смей произносить при мне его сраное имя, — как ядовитая змея шипит Уен, залпом осушая поданный алкогольный напиток и почти теряя сознание от высокого градуса. — Фак, — он часто моргает, пытаясь спугнуть аспидные врата в преисподнюю, вспыхнувшие в хмельном сознании.

Чимин смеряет его строгими, беспокойными глазами, и сует обратно бармену второй коктейль.

— Я оплачу их напитки, — хриплый бас раздается за соседним барным стулом, и омега кидает на зрелого, с кольцом на безымянном альфу надменный взгляд.

— Мы едем домой, — Чонгук, переглянувшись встревоженно с Чимином, аккуратно приобнимает брата за талию, но Уен цедит маты и выпутывается из мягких объятий, вальяжной походкой идя на выход.

Парковка заполнена брендовыми машинами, блестящими яркой полировкой под покровом черни, разбавленной мутным сиянием луны. Ледяной холод лезет под не греющую ни капли ткань топика, покрывая карамельную кожу мурашками. В центре стоит красный феррари, призывно мигающий фарами после разблокировки; Уен с шальной улыбкой порывается к переднему, но Чимин тормозит его за плечо, неумолимо кивая на заднее.

— Fuck your pretty ass, — сыпет маты, как признания в любви по гроб омега, выпячивая пухлые губы в попытке поцеловать, и Чимин сдается, подставляя щеку и ласково обнимая его.

Чонгук заразительно смеется, привлекая внимание только подъехавшей на тонированной бмв кучки альф, оглянувшихся на них несколько раз. Уен повисает на плечах брата, не обращая внимания на бренный мир вокруг, и покрывает нежными поцелуями все его мягкое лицо. Омега издает тихие смешки от того, как щекотно, но не разжимает тесных, тосковавших объятий.

— Поехали, — усмехается краем розовых губ Чимин, садясь за руль и заводя мотор, с готовностью рычащий.

Багровые дверцы закрываются, шины с ревом начищают плотный асфальт, катясь с серым дымком на оживленные дороги.

***

Глухие удары, пропитанные свирепой силой, о набитую песком грушу, разносятся по тренажерным залам вперемешку с лязгом подвесок. Смуглая кожа поблескивает от соленых капель пота под приглушенным светом ламп, сбитые костяшки переливаются ядовито-красным. За соседними комнатами раздаются похожие звуки и громкие рыки от тяжелых спарингов и подготовок долгие два месяца.

С кожаного синего дивана разносится легкий смешок, запах выдержанного коньяка заливает помещение, пуще прежнего погружая его в удушье.

— Пустился во все тяжкие, Нам? — ухмыляется Юнги, развалившись на удобных диванах и наблюдая за братом, перекинувшим бойца через плечо на зеленые маты.

— Иди нахуй, — огрызается разъяренный Намджун, протягивая рвано дышащему альфе руку и хлопая его по спине. — Можешь отдохнуть.

Терпкая жидкость обжигает горло, но Юнги закидывает ее в себя залпом, ставя пустой стакан на небольшой темный столик и переводя пытливый взгляд на Хосока, насилующего грушу уже несколько часов подряд.

— Из неё скоро песок с кровью вывалится, — комментирует он, с удовольствием ловя на себе бешеные глаза брата, отдающие животным началом.

— Заменишь ее? — хмыкает Хосок, кивая на место перед собой, но Юнги лишь хрипло посмеивается, а альфа продолжает наносить жесткие, яростью рожденные удары.

На живых мишенях ему практиковаться не дают.

Намджун спрыгивает с ринга и опрокидывает в себя минералку, недовольно осматривая расслабленного Юнги.

— Нам через несколько часов вылетать, а ты хуй выгуливаешь, — цыкает он, беря со стопки полотенец одно и направляясь к душевым.

Юнги равнодушно пожимает плечами, снова припадая к пойлу, как слышит низкий бас Тэхена, вышедшего из тренажерных в одних черных борцовских шортах.

— Они готовы, — он бросает короткий взгляд на Хосока, единственного из наставников не практиковавшегося с бойцами — альфа попросту мог их убить из-за внутренней боли, выжирающей его органы все долгие, пропитанные мучительной тоской дни.

— Тогда отправляемся на рассвете, — говорит Намджун, почти открывая дверцу в душевую, когда слышит быстрые шаги в гараже. — Вы кого-то ждете? — он вздергивает бровь, осмотрев таких же смятенных братьев.

С грохотом откинув входные двери, Чонгук по-хозяйски заходит внутрь, чернильным цепким взором обводя полуголых альф и невольно ощущая прилив краски к бледному лицу. Он проходит вперед, засунув ладони в карманы белой кожанки и приближаясь к Тэхену, потемневшим взглядом оглядевшего его с ног до головы.

Зверь утробно рычит о его порочной красоте, стелющей ему мирные пути в гроб.

Альфа опирается спиной о стену и взъерошивает пятерней влажные волосы, усмехаясь на скользнувший по его вспотевшему телу взор омеги, выдавшие смущение лиловые оттенки на его мягких щеках.

За Чонгуком проходит Чимин, окидывая помещение, не изменившееся с их последних тренировок, беглым взглядом и задерживая его на удивленном лице Юнги, в следующую секунду растянувшемся в слепящую нутро ласковую улыбку.

— Зачем вы пришли? — интересуется Тэхен, вызывая у Чонгука внутри кипящие гейзеры. Омега подходит к нему вплотную, сложив руки на груди и вздернув подбородок, дерзко глядит на него из-под густых ресниц.

— В душу твою насрать, зачем еще, — с ядом, сочащимся с пухлых губ, отвечает Уен, проходя мимо застывшего Хосока и не смея взглянуть на него.

На того, кто бился в его хрупкой груди вместо ноющего каждую ночь сердца, делящего боль с тонкими венами, костями и лимфатическими сосудами.

Уен захоронил кровавые воспоминания о нем в сырую могилу, посеяв на мраморных плитах черные гладиолусы — символ его утраты и былого, прощания и клятв.

На кончиках его дрожащих предательски пальцах немые мемуары, о которых не дано узнать ему, самому дорогому в прошлом человеку, ему, травящему в едкой агонии верными, тосковавшими до одури глазами, хранящими мириады невысказанных слов.

Но выйти им из саднящей глотки — табу.

Прижать к своей сумасшедше бьющейся груди, обнять и прошептать о том, как сильно любил — табу.

Хосоку в кровь врезаются осколки воспоминаний, набатом стучащих о том доме, о жизни под самым родным сердцем, о дерущих слух выстрелах, эхом растворившихся по древней легенде нимфы звучащих в его беспокойных кошмарах.

Наяву.

В наносекунды, когда он прикрывает болящие веки, разрываясь между сном и реальностью — в убийственной тоске по его нежно-ненавидящим поцелуям.

На смуглых скулах альфы играют желваки; он отходит от груши и спускается с ринга, не зная, куда ринуться — в пропасть или к нему, дурманящему разум нотками терпкого ладана. Уен чувствует его рваное дыхание в своих волосах, на щеках и раскрытых губах — фантомно и парадоксом — подкожно.

Хосок встает в другой конец комнаты, опираясь плечом о дверной проем и пристально следя за каждым его движением: давясь маской спесивости, вновь натянутой на его красивые черты.

Чонгук украдкой озирается на них, встревоженно и с надеждой о воссоединении, подарившей бы покой их семье — не выдержавшей долгой разлуки длиною в бесконечность.

Тэхен хмыкает с наглого поведения Уена, плюхнувшегося рядом с Юнги на диван и налившего себе немного коньяка.

— Где мой обещанный ящик вина? — невинно спрашивает омега, пригубляя алкоголь и слегка морщась. Юнги широко усмехается и загребает его в тесные объятия, растрепывая уложенные черные волосы под его раздраженные вопли прекратить.

— Мелкий, ты нажрался новой порции яда прежде чем вернуться? — альфа хлопает его по плечам с искренней улыбкой, отпуская только через пару секунд в объятия Намджуна, будто бы проникшегося теплотой от осознания, что грязный город тянет их обратно в свои сети.

И ради возвращения своего высочества он готов на плаху, не боясь оголенной секиры.

Чимин тихой поступью идет к Хосоку, пока альфы заваливают его брата разговорами, и встает с ним плечом к плечу.

— Дай ему время, — мягко советует он, с целительной улыбкой смотря на смеющегося омегу, затем на Хосока, поглядывающего на него раненным волком, чьи шрамы слишком уродливы. — Ты сам понимаешь, что он бы не вернулся просто так.

— Он вернулся в самое опасное время, блядь, — вздыхает альфа, настороженно и хмуро повернувшись к растерянному омеге. — Вы ведь пришли уговорить нас поехать с нами, так? Выбрось эти ебанные мысли из головы, Чимин, — резанув, как ножом, он выходит из тренажерных, негромко захлопнув за собой дверь и оставив его в губительном ощущении несправедливости.

Юнги замечает его перекошенное лицо и поднимается, в секунду оказываясь рядом и вздергивая его голову за подбородок.

— Что этот cabron сказал тебе? — с нотками подступающего гнева, еще не прошедшего с прошлой выходки брата.

Чимин закатывает глаза и отдергивает о себя его пальцы, строптиво взирая исподлобья.

Его дикая пантера показывает острые коготки.

— Мы хотим поехать с вами в Такаяму, — словно оглушающим ударом звучат смелые слова, брошенные в смертельное пламя. Тэхен резко поворачивается к Чонгуку, хватая его за локоть и прижимая к себе.

В его дьяволом порожденных глазах — свирепость и рвины.

Но упрямая лань внутри омеги не смеет прятаться в песчаных дюнах, ступая в джунгли хищника и принимая правила охоты.

Жертва больше не боится быть пойманной.

— Повтори, — в хрипотце его грубого голоса — распри и касания палача. Чонгук глядит на него с кротким вызовом, не давая на попятные и лишь ближе вжимаясь в разгоряченное крепкое тело.

— Мы хотим поехать с вами, — заново начинает омега, но его прерывает жестокий тон:

— Нет, — отрезает Тэхен и сжимает челюсть, отпуская уязвленного его отказом Чонгука, что встает перед ним, топя его в неумолимом омуте оленьих гордых глаз. — Нет, Чонгук, выкинь из головы эту сраную идею, — по отдельности, четко проговаривает он, стуча двумя пальцами по виску омеги, что вспыхивает подобно восковой свече.

Омеги раздраженно переглядываются, не желая отступать. Уен накидывается на Намджуна, сидящего на диване и устало объясняющего, почему им нельзя с ними, но тот никак не слышит; Чимин уговаривает Юнги, испепеляющего всех одним яростным взглядом и порывающегося за братом.

— Почему нет? — кричит Чонгук в напряженную спину Тэхена и идет следом за ним в душевую, сверля умоляющим взором угольные контуры символа Равенсара между его лопатками и втайне задыхаясь от того, как он разминает затекшие мышцы.

Сжимая кулаки, альфа включают воду в небольшой кабине, где когда-то оттрахал манящее тело перед ним, и облизывается от рвущих надвое воспоминаний.

— Что ты не понимаешь в слове «нельзя», Чонгук? — строго произносит Тэхен, разворачиваясь к нему всем корпусом. Он ласкает его проницательными, ведомыми его чарующими чертами глазами, ловит выдох покусанных губ и сгорает заживо.

Чонгук невольно сглатывает, отступая к холодному белому кафелю и вжимаясь в него спиной. Тэхен кладет ладони над его головой, наклоняясь и всматриваясь в дрожь ресниц, в бездонные глаза, напоминавшие плеяды созвездий.

— Я хочу помочь, Тэхен, что ты не понимаешь в этом? — омега смотрит мольбами, в сотый раз норовя сломать к херам его принципы, устои и выдержку.

Но альфа клянется больше не допустить слабины.

Он слабо сжимает пальцами его нежную шею, пахнущую молоком, покоем и сладким ядом.

— Ты уже помог гораздо больше, чем следовало. Я не хочу вывозить из этой блядской Японии твой труп, — он бы убил себя без раздумий за безжалостные слова, но по-другому донести свои тревоги до него не мог.

В душе омеги кислотой выжигается все живое.

Чонгук отвешивает ему сильную пощечину, толкая в грудь и с грохотом захлопывая за собой двери.

***

Тонкие лепестки токкобаны цвета золотого каньона разбросаны по металлическому столу, как вестники долгих войн. Запах удушающего дыма висит в отравленном воздухе, в небольшом бонге, отражающим темный свет лампы и потертого потолка, тлеет конопля. На твердом старом переплете белесый порошок, перекрывающий название заученной до последней буквы книги. Цепи на ботинках издают режущий слух лязг, ножки стула шатаются, длинные бледные пальцы сжимают хрупкие цветы и кидают их в частично наполненный водой прозрачный сосуд.

— «Наутро сбылся мой вещий сон. Зубцы дальних гор подернулись легкой дымкой», — вытаскивает холодным голосом из обрывков памяти, прожигая ледяным взглядом пустоту, — «весть подают: вот он, настал конец», — Сехун втягивает в себя наркотик, прикрыв на секунду глаза в чистом кайфе, подступающем к мозгу безумным началом.

Кай кидает на него убийственный взгляд, желая обладать ничтожной долей его спокойствия, похожего на примирение мертвеца.

И его пульс будто бы не бьется.

И в его затравленные легкие будто бы не поступает кислород.

И в его груди будто бы не будет сердца, если ее вскрыть.

Кай не уверен, можно ли прикоснуться к твердой коже его брата и не отморозить конечности.

— Ты нахуй в курсе, что Равенсара скоро завалятся сюда со своими ебанными пушками? — невзначай спрашивает Кай, сверля альфу единственным глазом, пустившим бы в него бессчетный залп. Сехун усмехается краем сухих губ, бросая бесчувственный взор на брата, сидящего на старом оборванном диване перед столом со своей любимой катаной. — Тогда какого хрена разводишь тут свою наркоту вместо того, чтобы готовиться с остальными самураями?

Голос срывается на свирепый рык, Кай тяжело дышит, резко вставая с места и ударяя кулаками по металлу стола. Сехун не реагирует на необузданный выпад брата, стирая остатки порошка с излюбленной книги и медленно поднимаясь. На его оголенном рельефном теле черная кожанка, не греющая ни капли в наступившие зимние холода.

Он никогда не нуждался в земном тепле.

Открыв верхний ящик вделанного в бетонную стену шкафа, он вываливает на антрацитовый пол все содержимое, при виде которого глаз Кая вспыхивает жаждой чужой крови.

***

Lana del Rey ft. The Weeknd — Lust for life

Мерклое лунное сияние ласкает черные простыни, мягкую обивку кровати, прижатой к стене в пастельно-светлых тонах. Мрамор холодной плитки трогает босые ноги, с мокрых волос стекает вода в изгиб крепкой груди, скрытой серым махровым халатом. На ближней тумбе из темного дерева стоит его одеколон с мускатно-мятной симфонией, разносящий свежие нотки по приглушенно-освещенной спальне. Тэхен брызгает его на голое влажное тело, всеми легкими затягиваясь другим, сладко-ядовитым ароматом, убивающим его рецепторы, следом воскрешающим из руин.

Он смотрит через плечо на замершего в центре комнаты Чонгука, без устали кусающего алые губы, блестящие в темноте. На нем один лишь мазутного цвета плащ, оголенные ноги ловят холод плитки, обведенные темной подводкой глаза травят его чертовщиной и бездной, живущей на их дне, утягивающей его на верную гибель. Его отросшие чернильные прядки красиво завиты, отливают синевой контрастом с бледной, фарфоровой кожей. Тэхен скользит по его телу хищным взглядом, пойманным в капкан, но плену сдаться согласным.

В жестах своей изящной лани виселицу и воздаяние находит.

— Я думал, ты со мной в ссоре и не придешь мириться первым, пока я не приползу к тебе сам, — с легкой усмешкой замечает Тэхен, налив себе немного текилы: в горле предательски пересохло от одного запаха клубники, от одного порочного взора из-под темных ресниц. — Неужели я умер или такое случилось наяву? — продолжает дразнить он, улыбаясь на убийственный блеск в глазах омеги и облизывая губы от терпкого алкоголя, осевшего горечью на кончике языка.

Он хочет почувствовать вкус любимых губ.

— Кто сказал, что я пришел сюда просить прощения? — стервозным тоном, будящим зверя внутри альфы, сильнее сжавшего стакан. Он вздергивает бровь, садясь на кровать и расставляя ноги, с возбуждающим интересом наблюдая за тем, как омега маленькими шагами приближается к нему.

— Тогда что ты делаешь? — расплывается в довольной ухмылке Тэхен, допивая текилу в момент, когда Чонгук встает перед ним, стягивая с себя плащ.

На его обнаженной чистой коже кожаный чокер, соединенный с черной портупей с фиксацией рук и ног. Тэхен сжимает кулаки, на его скулах проступают предательские желваки; запертый в клетку лев рвет ее на части, требуя повалить внаглую предлагающего себя омегу и грубо отыметь.

Чонгук победно улыбается, ставя колено между его разведенных ног и окольцовывая руками его плечи. Он оглаживает тонкими пальцами его напряженную шею, губами ловя стекающие у его кадыка капли после душа и прикусывая его.

— Я пришел, чтобы ты выебал меня, — без оттенка стеснения, гладя затылок альфы и тихо выдыхая, когда жилистые руки сжимают его бока и валят на кровать.

Сильное тело нависает над ним, опаляя раскрытые губы жарким дыханием, поделенным на двоих. Тэхен ловит смертельный опий в его бездонных глазах, умоляющих взять его сейчас.

— Выебал, говоришь? — прячет в нахальной усмешке возбуждение альфа и впивается пьяным поцелуем в его покусанные губы, потираясь своим пахом о его вставший член через шелк черного белья. — Надеюсь, ты готовился, потому что у меня закончилась смазка, — шепчет он, проталкивая в податливый рот свой язык и сплетая с его.

Чонгук мечется по мягким подушкам, обнимая его изо всех сил и отвечая на настойчивые поцелуи, плавящие разум. Он лишь кивает с протяжным стоном, пока альфа ласкает горячими губами его острые ключицы, вгрызается зубами в молочную шею и всасывает ее губами.

На рассвете бледность ее покроется розовыми бутонами.

Оттягивая кожаные края портупеи, жадными поцелуями Тэхен спускается от выпирающих ребер к впалому животу, оставляя на пупке обжигающий поцелуй.

— Тэхен, — с придыханием и мольбой стонет Чонгук, сжимая ладонями его бронзовые плечи и царапая их ногтями.

Боль, дикая тоска и осознание — завтра солнце может не взойти.

Шелковые простыни, смятые под его извивающимся стройным телом, ловящие кислород губы в отравленном смесью их ароматов воздухе. Гладя его точеную талию, округлые бедра, выпирающие косточки таза, альфа целует их с самой последней в мире нежностью, с самым последним в мире отчаянием. Он втягивает губами мягкую кожу на ляжках, сминает в длинных ладонях его задницу, на мгновение сжавшуюся от палящих касаний.

Тэхен сбрасывает с себя халат и вновь целует его в сладкие губы, передающие ему горечь и спасение, глухо рыча от царапающих его лопатки ноготков, взъерошивающих влажные волосы пальцев.

— Я люблю тебя, — на грани шепота и тихого крика, Чонгук вжимается всем телом в его твердую грудь, обнимая словно до последнего вдоха и чувственно целуя в хмелящие губы.

В титановой груди зверя плачет израненное после его слов, болящее по нему сердце.

Тэхен берет его мягкую ладонь в свою и, преданно глядя в его доверчивые, невинные глаза, затяжно целует его пальцы. Чонгук прикрывает дрожащие ресницы, послушно переворачиваясь на живот, когда его бедра собственнически сжимают. Он сдавлено выдыхает, зажав в руках подушку от того, как его белье рывком разорвали. Альфа разводит его ноги и надавливает на линию поясницы, придерживает его за талию и входит наполовину, громко выдыхая: его зрение и пульс к чертям от узости.

— Los diablos, — ругается он, наваливаясь сверху и шире разводя его ягодицы, толкается на всю длину. Чонгук глушит стоны боли и сумасшествия в подушку, зажимая ее зубами. — Tan caluroso dentro de ti, mi fresa, — полурыками вперемешку с любовью, плавно двигаясь внутри тесных стенок, тепло принимающих его член.

Крики вперемешку с протяжными стонами срываются с припухших губ омеги; он цеплялся пальцами за простыни, его подводка размазалась, ноги норовили не удержать из-за быстрых, грубых толчков, доводящих его до нирваны и голого кайфа.

— Тэхен, — вскриком и просьбой, умирая от того, насколько ему хорошо. Его душа впадает в чистую эйфорию, щеки предательски краснеют от мыслей, как он смотрится в такой позе: выгибающий спину, как прирученная кошка, насаживающийся сам на его крупный, длинный член, одними губами молящий взять его глубже.

— Me pediste que te follara, como la perra, — усмехается альфа рядом с его пунцовыми щеками, входя в него медленно, издеваясь и ловя изнывающие стоны, затем переходя на размашистый темп.

Сжав его член у основания, Тэхен мягко водит по нему рукой, наклоняясь и вгрызаясь в его влажные губы мокрым поцелуем.

И пусть Чонгук никогда не узнает, что он назвал его течной сучкой.

Бледная кожа блестит от капелек пота, лопатки красиво стянуты черной портупей, порочно смотрящейся на его убийственно-прекрасных изгибах.

Тэхену срывает последние тормоза.

Он одичало вбивается в любимое тело омеги, несильно сжимая его шею с блядским чокером и изливаясь внутрь. Чонгук кончает раньше, рвано дыша и падая на смятые запачканные простыни. Альфа валится рядом, тяжелым дьявольским взглядом смотря в его глаза, томные и до боли притягательные. Его широкая грудь бешено вздымается, отчего омега улыбается краешком губ, прикрывая устало ресницы.

Убрав спутанные, шелковые волосы с его нежного лица, Тэхен оставляет на его щеке последний, ласковый поцелуй:

— Duerme dulce, mi fresa.

Пурпурно-золотистая дымка рассвета оставляет прохладу на теплом одеяле, обнаженных тонких плечах, дрогнувших от нещадной ломоты вдоль ребер. Мутное, сонное видение его находит пустую нетронутую постель и недопитый стакан текилы.

Приняв душ и накинув белые свободные джинсы, черный топ и свой плащ из гардероба, специально собранного для него, омега надевает кожаные ботинки и выходит из виллы. Прохладные зеленые блики зари зарываются в его мокрые после душа волосы, ладони трогает мерзлота, дующая с севера.

С резью вдоль ноющего, тянущегося к нему скованной розовой птицей сердца.

Чонгук нахмуренно осматривает полупустой двор с двумя бойцами, не в силах выдавить улыбку, когда к нему подходит Мингю в темно-сером костюме, передавая ему черную кепку.

Нотки уважительной заботы, которую омега принимает благодарным взглядом, умирающим в следующую секунду от прыжка в безвестие и глубокие рвы.

— Они уже уехали? — он знает ответы на свои дерущие грудную клетку вопросы, но все равно сдирает наклеенные пластыри с ран.

Телохранитель кивает и поджимает губы, кивая на белый мерс, на котором и привез омегу.

— Господин Чон и твои братья в особняке, наставник велел отвезти тебя туда, — он открывает для него переднюю дверцу, отведя взгляд в сторону, пока Чонгук садится и прижимается лбом к ледяному стеклу, выдыхая мириады отчаянных молитв.

За семью.

За вырванную из глотки смерти семью, за его любимого зверя и светлое, сияющее для них завтра.

***

BTS — UGH!

Тяжеловесный ряд болотно-зеленых танков прорывается через железные ворота, медленно подъезжая к недостроенной базе в десяток этажей из бетона. Длинные отверстия без вставленных окон, грязно-серые стены и плотная крыша, прячущая отряды самураев, направивших пушки на разрушительную технику, крушащую их территории.

Осколочно-фугасный снаряд поражает стоявшее годами здание; ударная волна прожигает темно-аспидное полотно небес, скрывших блеклые угольные облака. Оглушающий взрыв разбрасывает по периметру осколки, от которых, не устояв на ногах, падают самураи, сжимая в дрожащих руках спасательные винтовки.

— Сукины сыны, вставайте! — рычит Лэй, сверля альф грозным взглядом, походящим на животный, и подходит к самому подножию крыши, выпаливая залп на глав Равенсара, по-безумному танцующих на танках с огромные колонками.

Резкие, грубые биты режут слух вперемешку с оружейным огнем, свирепо пылающим с обеих сторон.

— Выблядок дьявола, Ким Тэхен, захотел сгнить на наших землях, — с широкой ухмылкой проговаривает Кай, надменно взирая сверху на усмехающегося названного альфу.

Тэхен готов спустить на него весь боекомплект танков, не жалея ни капли.

Он пританцовывает под дурящий ритм, срывающий последние тормоза, и возводит ладони в отравленный запахами пороха и близких смертей воздух, получая аплодисменты от Юнги, танцующего на другом танке сбоку.

На них военные черные костюмы, пропитавшие первые капли крови от бегущих на них отчаянных самураев, пущенных на легкое пушечное мясо.

— Сраный гандон, у него там люди плодятся, как крысы? — предполагает он, направляя прицел на трех альф в темных масках и поваливая их замертво.

Медных оттенков поле заполняется первыми трупами, окрашивающими почерневшую зелень в палитру алого.

— ¡Fuego! — рявкает Тэхен, спрыгивая на порочную землю в момент, когда размещенные на башне танка зенитные пулеметы пускают бешеный огонь. — Bien, murrda, — довольно усмехается, расширенными зрачками ловя всполохи багрового пламени и полуразрушенное здание, из которого выбегают бесчисленные самураи в масках, скрывающих их бесчеловечные лица.

— Мы идем внутрь, — предупреждает его Юнги, заряжая винтовку и кивая бегущим за ним бойцам, пригнувшимся от летящих с высокой крыши пуль.

Следом заходят Намджун и Хосок, прикрываемые двумя их альмиранте. Отстреливаясь и оставляя за главных Шону и Джухона, он идет по трупам за братьями, все ближе приближаясь к исполнению своей клятвы.

Не умирать, пока не омоет кровью самураев их же земли.

Не умирать, пока не вонзит острие катаны в грудь Сехуна, доведшего его драгоценную лань до самоотречения и могилы.

— Ублюдки попались в ловушку, — со звериным оскалом изрекает Кай, перебрасывая винтовку через плечо, — встретим наших дорогих гостей, — и неспешно спускается по лестнице обратно в здание с Лэем.

Бетонные стены будто бы сдавливают душу и тело в металлические клетки, из которых не видно входа и выхода — ни единого шанса на жизнь и спасение. Широкие коридоры словно кратеры Килиманджаро затягивают на самое дно мироздания, кишащее лавами и чертями, готовыми сожрать заживо и выплюнуть обглоданные кости.

С разных проклятых углов выбегают вооруженные альфы, палящие прямо в лицо и встречающие смерть на груде камней, разбросанных по комнатам вместо пола. Хосок сдавленно рычит, выбивая ударом с локтя оружие у приставшего сзади самурая и, схватив его за шкирку, кидает себе под ноги, свирепо избивая его. С ливерных костяшек стекают багряные капли, видом и запахом которых альфа упивался бы, как маньяк, если бы не Тэхен, поднявший его с земли и ткнувший своей винтовкой в грудь.

— Держи голову трезвой, Хо, — в тоне брата он ловит убийственные нотки и сплевывает, собраннее шагая дальше.

Коллапсы и синие бедствия внутри плавят его разум, странствующий далеко отсюда — у мягких губ, пахнущих святыней и ладаном.

Джексон идет следом за наставником, придерживая его плечо в защите от подстрекающих на каждом чертовом шагу пуль. Он с опаской и готовностью умереть за Намджуна озирается по сторонам, пока сам альфа уверенно двигается вперед, обводя зловонное здание орлиным взглядом.

— Убирайтесь! — сильный, но тронутый дрожью голос, пахнущий вишней в зимние ураганы.

И в бойцовской груди нещадно умирает сердце в океанах собственной крови.

Джексон шумно сглатывает, не моргая, забывая собственное имя и дыхание смотря на Масуми, одетого в черные боевые одежды с маской на пол лица. И багряные волосы, затянутые в хвост, отдают струящимся шелком, и бледные пальцы в кожаных пинетках, сжимающие пушку, ознаменовывают конец их маленькой запретной вселенной.

До этой роковой секунды омега выживал ради него, вылезая из-под взорванных обломков зданий и галактик.

Тесное, не похожее на другие комнаты, полуразрушенное помещение пахнет отвратным спиртом, железом и омелой.

Юнги давит наглую ухмылку, собираясь выпустить в него одну единственную пулю, захоронившую бы его под обломками базы, но Джексон порывается защитить его.

Против правил, устоев, собственной души и клана.

Сотрясший дымно-серые стены грохот — потолок обрушивается на их головы, парадоксом — ровно надвое. Огромные железные цепи падают на кольцо стоящих внизу альф, придавливая их к холодным камням.

— Крысоловка на десять из десяти, — громко хлопает вошедший Кай, становясь рядом с Масуми, с перекошенными, сломанными от отчаяния и боли за любимого глазами осматривающего его.

— Я вырву твой ебанный глаз! — дрет глотку Юнги, но не в силах двинуть ни единой конечностью, пальцем — нажать на заветный курок. Его сдавливают со всех сторон крупные тела братьев, сдерживающих больные позывы от тяжелых цепей, фантомно забирающих их силы, по ощущениям проломившим им череп и позвонки.

— Заткнись, сукино отродье, — огрызается на него Лэй, направляя на него дуло винтовки и вставая скалой за своего главу, что лишь оглушающе смеется.

— Помолись перед смертью, Мин Юнги, за всех, кого ты в прошлом не схоронил, — с его губ сочится отрава, проникающая в венозную синеву альфы, хотевшего перед ямой пасть в колени своей нежной музы, благословением получив его исцеляющий поцелуй. — Добыча ваша, — звучит последним приговором, и отряд самураев направляет на пойманных в ловушку альф свое оружие.

Масуми чувствует тряску на кончиках пальцев, не дающую ему поднять дуло, и смеряет прикрытые веки Джексона убитым без артиллерий взглядом.

Он вновь на смертном одре — без единого шанса вытащить его из серебряных руин.

Britney Spears — Criminal

Пушечный залп поражает пятерых самураев, стоявших по бокам от попавшихся в капкан из цепей альф. Огонь на мгновение режет зрение и слух, прицелы штурмовых винтовок направляются на главу и генерала, прикрывшего его собой и отведшего назад, защищаясь живым щитом из оставшихся. Пальцы в белых кожаных перчатках нажимают на спусковой крючок, паля по бегущим на них, рядом вылетают пули из двух других автоматов.

Кроличьи кожаные маски алого, черного и белых цветов скрывают лица троих омег, ворвавшихся в полуобваленное здание, стеля себе дорожку из трупов. Военные костюмы тех же тонов выбиваются из серости плотных стен, облепивших их со всех сторон, как гнусная тюрьма.

— Блядь, — матерится Тэхен, среди тысяч людей и оков узнавший бы Чонгука во всем белом, в плену диких инстинктов стреляющего по самураям.

Он смотрит на него зверскими глазами и словно предается анафеме, отрекаясь от себя, былого и будущего.

Альфа вырывается с новыми порывами, рыча и призывая братьев выбраться из железной клетки, будто бы умаляющей их силы.

Чимин сочувственно глядит вниз на альф из-под чернильной маски, затем впивается ненавидящим взглядом в Масуми, едва не ранившего Уена из-за бетонной перегородки, и свирепо надвигается на него, перезаряжая винтовку.

— Живучая сука, — шипит он, стреляя по нему и пригибаясь от беспощадного залпа, пущенного по ним новым отрядом прибежавших самураев.

В их толпе омега быстро теряется, с мольбой простить оглянувшись через плечо на Джексона, почти выпутавшегося из ловушки, в которую Масуми собственноручно его загнал.

У них никогда не было выбора.

— Последний раз, — рявкает Тэхен, крепко хватаясь за цепи и поднимая их над несколькими головами. С животным воем альфы сбрасывают с себя их в сторону, поваливая тяжелой грудой на собранную в углу гору из камней.

Под их ногами полегли костьми самураи, павшие под пулями омег, вырвавшими их из кровавых лап смерти считанные секунды назад.

Хосок сбито дышит, чувствуя, как по вискам от прошлого удара течет бордовая жидкость, и с умершим под ребрами сердцем смотрит на Уена в алом, твердо держащего оружие и ни на миг не дрожа.

В его ядовито-карамельных глазах он находит свою утерянную гавань и преданную погибель.

— Как вы посмели уехать из страны?! — срывается Тэхен, прожигая озверевшим взглядом Чонгука, мелко вздрогнувшего от его убивающего без патронов голоса. Он в рывок оказывается рядом, припечатывая его к грязным стенам и хватая за подбородок. Омега сам его задирает, адской смесью из гордости и дерзости будоража его нервы и ломая выдержку. — Ты должен был оставаться там до нашего приезда, Чонгук, какого хуя!?

Чимин и Уен порываются вперед на защиту брата, но им преграждает путь Юнги, грозными глазами сверля обоих и отрезая их смелость.

С манящих, багряных губ сочится отрава, приникая в сердце Тэхена и кромсая его на куски.

— Каким нахрен образом ты собрался выжить, когда эти суки наставили на вас свои пушки? — кричит в ответ Чонгук, сильно отталкивая его от себя и затравленно, едва не потеряв все, что заставляло жить, глядит исподлобья.

Тэхен сжимает челюсть и кулаки с кровящими костяшками, немо указывая на гранату, которую Юнги зажимал в руке. Намджун и Хосок не прячут свои взрывчатые боеприпасы, готовые умереть под злосчастными руинами Такаямы.

Унеся с собой в холодные могилы весь клан Хоккэ.

— В здании заложена бомба, — добивает Тэхен, показывая на небольшой пульт, скрытый в его широкой ладони.

Омеги прослеживают за его потемневшим взглядом, и Чонгук замирает подобно античной статуе с опустелыми глазами, на дне которых не скитается ни один пилигрим, внутри которых не прорастет ни одна багряная роза.

— Ты хотел захоронить здесь всех? — шелест его дрожащих губ похож на сломленные ветром лепестки розовой камелии. В его разорванном на болящие частицы взгляде Тэхен накладывает на себя руки, кидается в рвины и добровольно сдается палачам. — Это и был твой гребанный план?! — он надрывает глотку, глотая предательские слезы и вжимая винтовку в его твердую грудь, обтянутую военной формой.

Словно вонзая острие в его кости, продираясь сквозь тернии органов к мятежно бьющемуся сердцу.

С чьим именем оно теперь ноюще бьется — чонгуковым или смерти?

Уен отводит поломанный на наносекунду взгляд от гранаты между пальцами Хосока, поджимая побледневшие губы и отворачиваясь.

Как простить себе плач души по тому, кого насильно выдрал из своих внутренностей?

Чимин медленно приближается к Юнги, норовя осыпать его горечью и упреками мироздания, но истошные крики и выстрелы на улице непрошено оглушают.

— В здание забегают несколько отрядов с чертовыми пушками, пора валить, — звонкий голос Ману разрезает гнетущую тишину, повисшую на мгновение. Омега в болотном военном костюме и маске на пол лица, цепко держит в руках винтовку и подавляет вскрик, когда Тэхен вжимает его своим телом в бетон, едва не сдавливая его шею и рыча:

— Какого блядства ты позволил им приехать сюда? Я ведь оставил тебя именно для того, чтобы они не сделали этого, — он шумно дышит в его перекошенное от злости и обиды лицо, пока Чонгук не наваливается на его плечо и с силой не оттаскивает его.

Юнги раздраженно вздыхает, кидая на Чимина предупреждающий взгляд и подавляя его желание вновь влезть.

— Отпусти его, он не виноват. Это мы заставили его поехать с нами, — оправдывает Ману Чонгук, утешая льва внутри клетки и мягко, панацей в грядущие кровавые кары смотря в дьявольские глаза альфы.

Тэхен разжимает кулаки, успокоение и исцеление обретая в его зрачках цвета пропасти и неминуемого эшафота.

Огненный залп разносится над их головами, поваливая на сырую землю, устеленную камнями.

— На выход, все! — рычит сквозь бешеный поток пуль Юнги, хватая Чимина за руку и таща за собой подальше от чертовых щупалец смерти.

Они не готовы умирать.

Братья кидаются за ним, пригибаясь от летящих в спину выстрелов. Чонгук бежит предпоследним, беспокойно озираясь на Ману, стоявшего ближе всех к прилетевшим патронам, и натыкается на самурая, целившегося в него из смежной комнаты.

— Сукин сын, — цедит сквозь зубы Тэхен и заслоняет его своей широкой спиной, выстреливая первым между глаз альфы. — Быстрее, — он пропускает омег вперед, оставаясь один на один с кучкой нагнавших их самураев и отстреливаясь на ходу.

— Тэхен, — на грани шепота и с первобытным страхом в глазах Чонгук оборачивается на него, не смея сдвинуться с места.

— Шагай, черт возьми, — кричит над его ухом Уен, больно беря его за локоть и ведя за собой, пока Намджун прикрывает их.

Ману остается вместе с наставником, становясь спиной к нему и выстреливая в вылезающих из разных комнат альф. Тэхен благодарно поворачивается к нему и улыбается краем губ, сжимая на секунду его плечо и указывая на верхнюю лестницу.

Мимо видения и сквозь кровоточащего сердца Чонгука проходят одеяния из трупов, постеленные под их ногами, убитые из его же винтовки.

Омега прижимается к стенам, бесшумно шагая по камням и кусая губы, тревожно сжимает оружие в трясущихся пальцах. Он сглатывает, услышав громкий выстрел в соседней комнате, и крепче хватается за рукоять, идя к поворотному углу. Рецепторы легко щекочет запах цитрусовых, четко запомнившихся легким, и он ускоряет шаг, выставляя дуло впереди себя и застывая.

Он молит небеса о смерти вселенной, своих глаз и губ, сыплющихся словно песок в немых воплях.

Два самурая расстреливают Ману, падающего на колени и роняющего винтовку. Его бледные пальцы сжимают живот, по их белизне стекают алые капли, марая непорочность, еще теплившуюся в нем.

В дали пустого бетонного коридора показывается его личный призрак, страх прошлого и боль будущего. От него веет ядовитой омелой, снегами японских альп и холодом самума.

От него пахнет гробом.

Чонгук дрет глотку в рвущим его надвое крике, наставляя на самураев оружие и спуская на них весь запас пуль. Винтовка предательски выскальзывает из рук, синеватые губы Сехуна трогает усмешка, его бездонный взгляд тянет в пучину пороха и потерь.

Омега подбегает к прислонившемуся к стене Ману, дрожащими пальцами цепляется за глубокие ранения на его ключицах и животе, окровавленными руками стягивая с его холодного лица маску.

— Ману, не закрывай глаза, — шепотом умоляет Чонгук, срезая складным ножом кусок ткани от своего костюма и пытаясь залатать его раны, но омега слабо качает головой, накрывая его сломленные тряской ладони своими, погрязшими в красных реках. — Я позову кого-нибудь, ты жди здесь и не смей закрывать глаза, хорошо? — как колыбельную поет он, не веря влажным щекам — своим и чужим.

Пульс под его ребрами неумолимо затихает.

Все слабее пальцы сжимают его собственные, как в благодарность о былом и сожалениях о покинутом.

— Чонгук, — зовет Ману, улыбаясь одними глазами цвета траура и невысказанных мантр. — Ты должен взорвать здание, слышишь? — он из последних сил трясет его запястья, но Чонгук не здесь.

Не в себе.

Он на глубине жемчужных вод, окрашенных оттенками алого, на дне прячущих могильные плиты.

Он вновь глядит в глаза ухмыляющейся смерти, протягивая в ее прощальные объятия истерзанное тело.

Он реквием сочинит по тем, кого не смог спасти.

Чонгук яростно качает головой, сжимая в отчаянии его ледяные руки и роняя на них тихие слезы.

Сколько губительных зим ему еще осталось встречать?

— Чонгук, — мягко молвит омега, давя улыбку, режущую его органы похлеще ножа. — Позаботься о Тэхене, когда я уйду.

Чонгук глушит измученные в противостоянии и бесконечных войнах крики, до последнего вдоха сидя с ним на коленях и читая молебны.

По скуле Ману катится соленая слеза, умирающая на уголке его мертвенных губ.

— Прости, — выдыхает с обречением и болью Чонгук, оглаживая кровавыми пальцами его щеку и прикрывая глаза.

***

Граната пролетает в нескольких метрах от них, взрываясь под ногами бежавших за ними вдогонку самураев. По разукрашенной свежей кровью чужих и своих территории базы кружатся тонированные внедорожники, бойцы высовываются из люков и бесперебойно палят по альфам, объезжающим их, как голодные коршуны, на черных тачках.

Юнги свирепо матерится и пригибается от очередного взрыва, сильнее схватив ладонь Чимина и отходя к джипам, прикрывшим их. Его братья выбегают следом вместе с Уеном, бегущим под руку с Намджуном, придерживающим его за спину.

— Блядь, где Чонгук? — рявкает Тэхен, гневно дыша и остервенело озираясь вокруг.

Средь всполохов огня и сизого дыма его не находит.

Вновь он утерян под мириадами рун, обещавшим не вернуть его самое ценное сокровище.

— Ману тоже нет, — беспокойно подмечает Хосок, взглядом, боящимся сирен смерти, смотря на Уена, прислонившегося к плечу брата.

Прощения в его глазах цвета теплоты и рухнувших миров не ищет.

Тэхен не успевает ринуться обратно внутрь, как над их головами пролетает несколько гранат вместе с пушечным залпом.

— Ебанаты, — цедит на них Юнги и открывает задние дверцы внедорожника, кивая на сидения омегам. — Садитесь, Джухон увезет вас подальше отсюда.

Уен вплотную подходит, смеряя его ненавистью к врагам и жаждой мести, граничащей с безумием, и захлопывает двери.

— Я никуда не поеду без Чонгука, — отрезает Чимин, цепляя пальцем спусковой крючок и вздергивая бровь, когда альфы разъяренно оборачиваются на него.

— И пока эти бляди не расплатятся за то, что сделали, — на коралловых губах Уена оседают оскомины кошмаров прошлого, ставших явью.

Омега перезаряжает винтовку, упрямо выставляя ее перед собой немного с напором на плечо. Джипы едут перед ними, скрывая от надвигающейся армии самураев, но залпы бесконечно прорываются сквозь титановую броню.

— Вонхо, иди и приведи их сюда, — цедит сквозь стиснутые зубы Тэхен, не в праве оставлять своих людей.

Альмиранте послушно кивает и уходит обратно в здание, избегая летящих со всех сторон пуль.

— Крысы сбежали из ловушек, надо же, — ухмылка Кая дробит кости каждого, кто смотрит в его единственный глаз, роющий врагам могилы и сеющих поверх мраморных плит новые смерти.

Глава клана стоит на крыше мазутного гелендвагена со скрещенными за спиной катанами и автоматом, направленным прямо на них. За ним десятки самураев в черных масках, выстроенных в ряды и целящихся по его приказу в живые мишени. Впереди Лэй и Чанель, держащие наготове винтовки и ожидающие команды стрелять.

Тэхен тяжелым взором осматривает серое поле с кровавыми разводами, наполовину заполненное трупами их бойцов и самураев.

Он отдает поклон и благодарность всем, кто сегодня пал ради Равенсары.

— Наступающий отряд, выходите! — велит он, не сводя режущего в месиво взгляда с Кая, в упор разглядывающего его самого.

Выворачивает кишки наружу, режет вены не поперек — вдоль, глотая хлынувшие брызги цвета сангина.

Как обезумевший в Синайской пустыне странник, упивающийся привкусом железа, казавшимися миражом с благоухающим озазисом.

Многочисленные бойцы выстраиваются рядом с наставниками, наставляя оружие на врагов, находящихся по ту сторону баррикад. Купол темно-пурпурных небес изувечивают багряные полосы — вестники расправ, падали и катастроф.

Джексон встает вместе с Намджуном, решительно выпрямляя плечи и впиваясь встревоженным взглядом в Масуми, стоящего по другую границу вселенной.

Он в тысячный раз просит для них приюта и уцеления.

Тэхен крепче перехватывает рукоять винтовки, животными глазами осматривая самураев, их главу и генералов, и издает полурыком:

— Sangre por sangre.

Он выстреливает первым, надвигаясь на отряд Хоккэ и без жалости паля по кучкам альф, бегущих навстречу своей смерти. Огонь проникает в его истерзанную душу утолением, нарушенным в мгновение дикими страхами за Чонгука, оставшегося внутри.

Альфа яро рычит и бьет массивной подошвой в грудь самурая, грузным стволом ударяя по вискам и вырубляя его. Одинокая пуля лишает его последнего дыхания, пока Тэхен жадным хищником прорывается к Каю, ступая по бездыханным трупам.

— Murrda, Чимин, не отходите от машин, — с яростью кричит Юнги, озираясь на омег через плечо и едва не ловя пулю в бок. — Пидор, — бросает он и расстреливает целившегося в него самурая.

По округе разъезжают альмиранте в джипах, прикрывая их из оставшихся сил.

— Мы должны найти Чонгука, — не слушает его Чимин, придавливая обезоруженного альфу к грязной земле и добивая его. Уен напряженно сглатывает, смотря вниз на свои окровавленные ладони и сомневаясь, смогут ли голубые чистые воды омыть их.

Запах трупов въелся в тонкие лазурные вены.

Хосок волочит по кучке сваленных беспорядочно тел самурая, сопротивляющегося всеми отголосками гнилой души. Он бьет его кулаком в нос, стряхивая ему же в лицо красные капли с костяшек, и вдаривает в солнечное сплетение, выбивая дух. Залп разносится раскатистым громом за его спиной, он резко хватается за винтовку и стреляет по нескольким альфам, окружившим его, и ловит пулю в плечо.

— Сука, — ругается он и отходит на шаг, держась за раненную руку, едва не ловя вторую в висок, но его с силой отталкивают к одному из джипов с убитым бойцом за рулем. — Уен, — как священную заповедь изрекает он его имя, созданное чертями и приправленное пыльцой ангелов — отдушина для сердца потерянного воина, висящего на перепутье — в бездну или льдины, где холод мироздания станет его покрывалом, где пустошь заберет его горькие слезы по убитому, утерянному, уцелевшему.

Уен надавливает на его надплечье, высовываясь из-за капота черной тачки и стреляя по набегавшим самураям из запасного пистолета.

От его алой формы одурительно несет ладаном, запретами и воздаяниями, обрывками багрового прошлого и сожженного дома.

Его ванильной кожи коснуться — нерушимое табу, самое порочное из правил.

Хосок больше не смеет переступить начерченные сучкой-судьбой границы.

— Не двигайся, — с нотками тревоги, осевшими в отравленных его звериными, молящими о прощении глазами легких. Уен вгрызается своим дерзким, дерущим надвое взглядом в него, отрывая плоть и отшвыривая ее с отвращением.

Он с порезами вдоль розовой груди, видными только ему, отворачивается, выстреливая по каждому, кто рискнет приблизиться к ним.

Хосок рычит и, крепко сжав его тонкое тело в объятиях, валит на землю, принимая за него пулю в бок и расстреливая самурая, пытавшегося убить единственный оставшийся в его жизни смысл.

Его маленький, до пугающего храбрый ребенок, на поле дьявольского боя отрастивший невидимую пару угольных крыльев, несущих в себе смерть.

— Хосок, — перепугано шепчет Уен, большими влажными глазами смотря на его поломанную улыбку и ощущая чужую кровь, текущую по его ладоням, накрывшим его бока. Альфа убирает с его персиковой кожи черные, как священная ночь, волосы, больными поцелуями обрушиваясь на его мягкие виски и щеки, по которым предательски текут слезы тоски и убивающей горечи.

И нерушимый купол, где омега себя навеки заточил, разрушают горячие любимые губы.

Намджун перешагивает через грудой лежащие трупы, сильно сжимая челюсть и рукоять автомата. Позади неслышно ступает Джексон, защищая спину наставника от подкрадывающихся сзади альф.

— Осторожно, — рявкает Намджун и выстреливает, загородив собой своего альмиранте, пропустившего пулю сбоку. — Еще один генерал, — он высматривает стрелявшего в них Чанеля орлиным взором. — Попробуй подступиться к нему, — велит он и обходит ряд лексусов, ограждающий их от глав.

Джексон идет вперед и перепрыгивает через мешающие габаритные тачки, пока наставник отвлекает внимание альфы, выстреливая из-за внедорожника, и забирается на багажник, ударом с ноги скидывая Чанеля с крыши. Намджун усмехается и хищной походкой надвигается на них, меняя магазин патронов и спуская его на генерала, замертво опавшего.

Тэхен вонзает острие мачете в самурая, отбрасывая его к товарищам, и оборачивается, видя безжизненное тело альфы; на скулах его играют желваки, а во взгляде секундное сожаление, не обретшее смысл.

— Следующая цель — Кай, сукин сын, — говорит Намджун, кивая Джексону на главу, стоящего не гелендвагене и охраняемого своим верным псом со шрамом.

— Надо убрать от него Лэя, — Тэхен появляется перед ними с запачканным в крови лицом, готовым убивать до последней капли багряного озираясь вокруг и не находя самого главного, чье сердце вырежет прямо из холодной груди и скормит его их гончим.

За то, что обрек его семью на агонию, каторги и удушье длиною в вечность.

Тэхен садится в тонированный джип, резво заводя его и наезжая на машину Кая с бока, лавируя между окружившими его самураями с пушками и без пощады прорываясь через их живые тела.

— Псих, — хмыкает Юнги, придерживая за своей спиной Чимина и не давая ему прорваться в самую гущу бесчеловечных баталий. — Джухон, останься с ним, — он подзывает своего альмиранте, что подкатывает на авто и заслоняет им Чимина, пару раз стрелявшего в обступивших их альф.

— Куда ты? — нервно вскрикивает ему вслед омега, но Джухон хватает его за локоть, не позволяя выбраться из укрытия.

Тэхен проносится мимо гелендвагена, одной рукой держа руль, второй выстреливая в грудь Лэя, но из-за неконтролируемой скорости промахиваясь и попадая в колено.

— Блядь, — гневно рычит и бьет по рулю, выпрыгивая на ходу, пока тачку заносит без попыток дать на тормоза.

Кай в рывок спускается с крыши, держа перед собой винтовку, но Намджун и Джексон вмиг заключают его в капкан.

— Уебок, — сдавлено шипит Лэй, еле удерживаясь на ногах и все же не подпуская никого к главе.

Тэхен перезаряжает оружие и направляется к ним, спуская патроны на последних самураев, болтающихся на его пути. Лэй палит по нему, одичало крича и не замечая, как Намджун приближается и бьет его в раненое колено. Альфа теряет равновесие и агрессивно нажимает на спусковой крючок, но внутри предательски пусто.

Кай презрительно осматривает Намджуна, собирающего прикончить его генерала, и выстреливает в его спину.

— Брат! — разрывает горло Тэхен, подбегая к упавшему телу альфы и бьет ногой в лицо Лэя, доставшего катану, чтобы добить его. Наточенными ударами он осыпает его ослабевший торс, валит на грязную землю и кулаками размягчает его лицо с уродливым шрамом.

Лэй хрипит и встает на колени, вытаскивая из внутреннего кармана нож и вонзая его в бок повернувшегося Тэхена.

Джексон в чертовом вакууме видит расползающиеся кровавые пятна между лопатками своего наставника и, израненным волком воя, направляет винтовку прямо в грудь Кая.

— Хозяин, — выдавливает кровавыми губами Лэй, порываясь к нему и застывая с открытым ртом. Тэхен хватает его за плечи, разрывая острием мачете его плоть и бросая себе под ноги мертвое тело.

Кай не одаривает его последним прощальным взором, переместив все внимание на Джексона, поймавшего его под прицел.

Впервые он в западне, отданный на растерзание низшим.

И в груди набатом раздаются утробные вопли, трубящие о расправе над каждым, кто посягнул на его законные территории.

Тэхен сверлит его поклявшимся растерзать собственными руками взглядом, помогая подняться Намджуну, тяжело переводившему дыхание.

Бледные губы Кая трогает вещающая погибель ухмылка.

— Опусти оружие.

Родной голос залезает в его капилляры цианом, теплой пристанью в бушующие тайфуны, оберегом в поджидающих в прериях армий, наставивших на него свои острые клинки.

Наточенные стрелы влетают в его сердце, срывая с него мягкие пластыри мечтаний, любви и раскаяния.

В ожидании солнца он испепелен черными лучами его отречения и предательства.

Масуми наставляет на Джексона пистолет, держа дрожащий палец у спускового крючка и глотая замершие в уголках темных ресниц слезы. У альфы не оживает ни один мускул, нацеленный на зло в самом истом его виде, положить конец которому — негласный обет и единственная правда.

— Стреляй, — обрезает огненные нити, связующие их вовек — будто бы выдирает душу, заточенную в темницу собственных грез.

Джексон глядит в его налитые плачем и мольбами глаза — отражение его и вечные напевы, ведающие о запретном.

У них никогда не было выбора.

Выбора друг друга.

И любовь, о которой он шептал под покровом лунных затмений — бренная иллюзия, пагубой влезшая в его мраморные вены.

Он очнулся от мреющих, греющих нутро объятий, он окунулся в кровавые рифы, разбиваясь о ледяные скулы.

Птицей, чьи крылья цвета багрового заката безжалостно оторвали, Масуми выпускает раненый крик.

Выстрел делит его хрупкие ребра надвое.

На лбу Джексона выступают кровящие капли, вои мироздания стихают в унисон с его мирным пульсом.

— Джексон! — орет Намджун, распахнув глаза и не успевая поймать своего альмиранте, устлавшего собой прогнившие земли.

Кай с широкой ухмылкой осматривает мертвое тело, с режущей по умершему вместе с любимым сердцем гордостью взирая на Масуми, упавшего перед альфой на колени.

И его задохнувшийся в отчаянии и боли вопль рассеивает жестокий мираж небес.

Омега трогает трясущимися пальцами его твердую грудь, не ощущая под ней биение — теплоту и хриплый бас, клявшийся в верности. По его бледным впалым щекам текут горячие слезы, скапливаясь в глотке и душа его чужими, мертвенными ладонями.

Намджун резко тормозит, ошеломленно глядя на него с направленным пистолетом. Тэхен застывает позади него вместе с подбежавшими Юнги и Чимином, с приливами сострадания, взращивающими в него человечное, глядя на омегу.

Масуми чувствует нарывы на своей холодеющей коже, обсыпая проклятиями их кодекс чести, лишивший его жизни в лице самого дорогого человека, к чьему пустому сердцу теперь взывал — пока в клетках не погибли последние надежды.

— Я тоже тебя люблю, — одними сухими губами шепчет омега, оглаживая пальцами его режущие скулы и прикрывая глаза. Он вытаскивает из-за спины блестящие под аспидным полотном неба катаны и вспарывает свой живот, опадая на бездушное тело любимого.

Самураям сердцу следовать было запрещено издавна.

И он вершит свой собственный суд за предательство клана и умирающей, молящей о встрече в другом мире души.

Чимин зажимает рот ладонью, едва сдерживая рвоту и падая на колени. Тэхен придерживает его за руку и поднимает, еще не отошедший от картины, плотно врезавшейся в память каждого. Намджун тяжело сглатывает, не веря рассматривая своего самого верного альмиранте и ощущая, как внутри надрывно ноет сердце.

— Где же ебанные титры? — подает насмешливый голос Кай, стоящий на большом грузовике с их последними самураями, облепившими его, как защитная артиллерия, нацелив пушки на глав Равенсара.

— Отойди, — предупреждающе говорит Тэхен, уводя Чимина за их спины и невольно сжимая кулаки, когда не замечает нигде Юнги.

У массивных шин грузовика приземляются несколько гранат, взрывом сотрясая всех, кто был на нем. Кай душит в себе грязные маты и рыки, цепляясь за трупы своих же, чтобы подняться и скрыться в пылающем огненном мареве. Ноги предательски шатки от новой порции взрывов, выбивающей почву и уверенность, кто выйдет победителем из проклятой им войны, отнявшей у него всех самураев и генералов.

Жилистые сильные руки хватают его за шкирку, волоча сквозь языки янтарного пламени, пока он сопротивляется с истошными воплями, не готовый предаваться объятиям неминуемой смерти.

— Я обеспечу тебе ебанные титры, — цедит сквозь зубы Юнги, швыряя его под ноги и наступая военными ботинками на его лицо. — Поднимайся, сукин сын, я не позволю тебе подохнуть так просто, — его рыки спугнули бы стаи хищников, пришедших на запах падали.

Юнги встряхивает его и изо всей силы бьет в скулу, во вторую, не давая упасть и вдаривая в живот. Он валит его на землю ударом с ноги, крича своему альмиранте, что выпрыгивает из подъехавшей тачки и передает ему железные цепи, прикреплённые к наручникам. Альфа грубо заключает в них руки Кая, рвано дышащего от череды побоев и пытающегося вырваться.

Он яростно тащит его через заваленное трупами поле к своим, с горящими местью и голодом по крови глазами проходя мимо братьев и своей музы, проводившей его боязливым взглядом.

— Заряжай! — рявкает он оставшимся нескольким бойцам, крепко сжимая цепи. Длина позволяет растянуть их до самых танков, рядом с которыми он встает вместе с Джухоном, сжимающим вторую руку Кая в цепях.

Тэхен, догнав предпоследнюю часть их плана, отводит подальше Намджуна и Чимина к одному из их внедорожников, в котором замечает раненого Хосока и сидящего с ним Уена, сжимающего его кровавые ладони. Альфа лежит со склоненной головой к его груди, как к вечность искомой обители, принявшей его, когда весь чертов мир отказался. Еле уловимое дыхание его успокоением разносится по карамельной коже омеги, прильнувшего щекой к его мазутным спутанным волосам.

— Он жив? — в унисон спрашивают Намджун и Тэхен, выдохнув от согласного кивка омеги.

— Не смотрите, — словно умоляет Тэхен, загораживая своей спиной вид омегам, остатками звериной души тянясь к зданию, где все еще остался Чонгук.

— Твои последние слова, хуй? — едко спрашивает Юнги, убийственно глядя на Кая, стоящего в цепях в нескольких метрах от них. Глава лишь ухмыляется кровавым ртом, истерично смеясь во всю глотку и крича:

— Сукины отродья, на мне клан Хоккэ не закончится!

Юнги усмехается краем губ и кивает бойцом, натягивая цепи на свои предплечья.

Содрогнувшие землю пушечные выстрелы раздирают тело Кая на кусочки плоти в секунды; его катаны со звоном спадают с разорванных плеч; черная повязка срывается с глаз, сожженых залпом цвета восхода солнца.

И бренный мир затихает.

— Вы нашли Чонгука? — тревожится Уен, сжимая в объятиях сильнее Хосока, потерявшего слишком много крови из-за словленных нескольких пуль — защищая потерянное, ускользнувшее из протянутых в молебнах рук.

Тэхен сжимает челюсть и берет из багажника заряженную винтовку, направляясь в разрушенное до отвала здание. Намджун собирается за ним, но беспокойно осматривает брата без сознания и кивает на его неумело перевязанные Уеном раны:

— Давно он так?

Омега оставляет его без ответа, хороня в глубокой яме боязни о утратах, отрывающих от его хрустального сердца громадные куски. Он гладит пальцем маленькие царапины на скулах альфы и поджимает дрожащие губы, прогоняя предательскую влагу на густых ресницах.

В рванины, пропасти и кипящие кратеры ринуться согласен — с ним, убаюкивая его у причалах своей истерзанной смертями души.

Уен переступает через свои же устои, заповеди и черты — ради него, ради жизни в его грудной клетке, кончиках смуглых пальцев и биении под прочными ребрами.

— Тэхен, подожди! — зовет вдогонку Юнги, перекидывая через плечо винтовку и равняясь с братом. Он с презрением и ядом смеряет останки тела Кая и сплевывает под ноги, отяжелело глядя перед собой.

За ними идут Чимин, Джухон и Шону, придерживающий за спину Намджуна и всматривающийся сквозь рушащие чернильный шлейф небес очертания солнца и платиново-маисовых облаков.

— Там Вонхо, — неуверенно произносит он, глядя на бетонную оконную раму самого верхнего этажа, с которого чуть не выпал альмиранте, сцепившийся с самураями. Тэхен поднимает почерневший от ярости взгляд, выставляя оружие перед собой и переходя на бег.

Дьяволы внутри устраивают дикий шабаш, требуя вернуть их маленькую гордую лань, затерянную в тернистых изумрудных джунглях.

Он не слышит криков братьев позади, не видит подъезжающего из бездны на бешеной скорости гелендвагена, окруженного двумя самураями; его зрение и слух застилают сумасшествие, безумные коллапсы и страхи за самого любимого, чье имя у него извечным клеймом на медных ключицах.

Зверь разрывает клетку в утробном вопле, когда с разрушенной бетонной рамы выпрыгивает Чонгук, зависая над порочной землей и лживым небом. Всполохи алого огня облепляют его естество, отбрасывая всех оглушительным взрывом. Тэхен продолжает остервенело бежать, обломки здания принимая в свою спину, сгорбленную на миг, и одичало рычит в священных молитвах — очерненными руками ловя его.

Он сжимает его в тесных отчаянных объятиях, придавливая к кровавой земле своим телом и принимая на себя обрушенные на них увесистые камни. Сорванное теплое дыхание щекочет его напряженную шею, мягкие пальцы вцепляются в воротник его военной формы, волосы, пахнущие ядом и порохом, ведают ему о жизненных истоках.

— Чонгук, — на грани срыва шепчет Тэхен, приподнимаясь на локтях и испуганно вглядываясь в его бледные черты, боясь найти их пустыми. Омега протяжно вдыхает отравленный запахами трупов воздух, хватаясь за его крепкие плечи, как за сиротливый цветок в самом конце мироздания. — Чонгук, ты слышишь меня? — он трогает огрубелыми ладонями его фарфорово-белое лицо, до коллапсов и плача внутри родное.

Слабо кивнув, омега окольцовывает тонкими руками его шею, жмурясь до фантомных вспышек перед глазами и боясь, что в следующий миг его отберут.

И вечности вдруг чертовски мало.

— Чонгук! — кричит поднявшийся Чимин, бегущий к брату сквозь массивные обломки, но его останавливает Юнги, перехватив за грудки.

— Подожди, — просит он, настороженно глядя на приближающийся гелендваген и вылезающего из него альфу. — Он?

На территорию разрушенной вконец базы заезжает тонированный мини-автобус, задние дверцы которого с грохотом приоткрываются, и из них выскакивают трое телохранителей вместе с Джином, большими перепуганными, но уверенными глазами осматривающего смертельное пепелище.

— Наконец-то ты приехал, — захлебываясь прощением и желанием сберечь, Уен стискивает его в объятиях. — Хосок ранен.

Испепеляя своего омегу тосковавшим, мечтавшим прижать к своей груди в последний раз, взглядом, Намджун восстает из обрушенных на их плечи рун.

Ради одного его целящего-убивающего аромата нейроли.

Джин не одаривает его надменно-пленяющим взором, возродившим бы под его ребрами новое биение и дымные розы.

Тэхен невесомо целует омегу в кудрявые, сожженые горечью волосы, вставая и утягивая его за собой. Чонгук льнет к его львиному сердцу в безумном трепете — тенях былого страха за невыносимо смелую, упрямую лань. Он обнимает его преданно, покойно, поглаживая макушку и упиваясь дурящим ароматом клубники, живущей в его венах.

— «Что же хозяин? Верно, чуть ветер повеет, полон тревоги?»

Болезненный крик срывается с блекло-аметистовых губ Чонгука, зажимающего уши руками и оседающего на землю. Тэхен хватает его за предплечья и удерживает, иссеченный животным началом глядя на Сехуна, сидящего на крыше гелендвагена с косяком между длинными, несущими погибель и пытки пальцами.

— «Даже поодаль сладок запах цветущей сливы», — продолжает альфа, выпуская изо рта призрачно-кобальтовые кольца дыма, царапающие синеву небес.

— Заткнись! — дерет глотку Чонгук, не в силах стереть слезы, текущие по мягким щекам.

И поле брани обернулось золотой клеткой из мучительных обрывков воспоминаний, холодящих лимфу и хрусталь его непорочной души.

Чимин вырывается и убегает к брату, скорчившемуся у коленей Тэхена, обнимающего его поперек бешеной ярости, затмившей последние остатки разума.

Тэхен издает глухой рык, наставляя на альфу винтовку и напролом шагая к нему. Через трупы своих бойцов и самураев, по застывшим лужам крови, бетонным обломкам и разбросанным ружьям. Он глядит в ледяные, мертвенные глаза своего личного катализатора, лавинами обрушившегося на его титановое сердце.

Он бил по самому больному, самому дорогому, взлелеянному в розовом сумраке, воскресшему из непоколебимых руин.

Сехун усмехается краем сухих губ, протяжно затягиваясь наркотиком и ощущая, как он залезает отравой в нутро.

Мизерный шаг, отделяющий его от чужой могилы; Тэхен изваянием замирает, ступив на мину.

— Нет, — удушье вновь подрезает ангельские крылья между лопатками, оставляя уродливые рубцы на молоке кожи. — Тэхен, нет! — кричит Чонгук, а по бледным щекам соленые бесконечные капли. — Нет! — он будто бы сдирает ноги в кровь и хлам, вырываясь из объятий Чимина, бежит в самое минное поле.

Юнги и Намджун прокаженно глядят на Тэхена, сжавшего кулаки и не смеющего двинуться с места — его разорвет на части в эту же секунду.

— Уведи его отсюда! — рычит во все горло Тэхен, с молебнами простить смотря на Чонгука, задыхающегося в собственных воплях и слезах.

И первый выстрел раздается из пушки одного из самураев, пролетая мимо надплечья Тэхена, на скулах которого заиграли желваки.

Зверь мечется внутри клетки, не в силах разрушить железные прутья.

— Не стреляйте! — умоляющие крики Чонгука рвут его голыми руками надвое.

Послушно рванув следом за омегой, Юнги перехватывает его поперек груди и с силой оттаскивает от заминированного поля, получая удары кулаками по всему телу и вонзившиеся в ладони ногти.

— «Когда все цветы осыплются, а ты под сенью ветвей будешь жить одиноко, в чем сердце найдет опору?» — с морозящим вены холодом изрекает Сехун, читает любимые строчки Сайге.

Чонгук срывает молящий о милости голос, дергаясь сумасшедше в руках Юнги и прося отпустить его.

Два выстрела пролетают одновременно, один из них задевает ребра Тэхена, стиснувшего зубы и не двинувшегося с места.

— Хватит, умоляю, не стреляйте в него! — орет Чонгук, пытаясь ударить Юнги головой, что лишь сильнее тащит его назад: с прорезями вдоль тигриной души от бессилия.

Намджун спешно идет к телохранителям, достает из багажника прочную веревку и говорит им садиться во внедорожник.

— Это мина отжимного действия, нам нужно стащить его с нее, — альфа открывает переднюю дверцу, пока Бан Чан садится за руль, хмуро осматривая грязно-зеленое поле с красными реками крови.

— Хочешь применить «маневр Шумана»? — спрашивает телохранитель, заводя мотор. — Но риск, что его просто разорвет, слишком большой.

Намджун сдавлено мычит от боли, пронзившей спину от кровоточившей раны, и велит ехать вперед.

— Остановитесь! — орет из последних сил Чонгук, вырываясь из захвата Юнги пуще прежнего, когда новые пули застревают в теле Тэхена, слабеющего на его же бездонных, просящих о смерти своей глазах.

Лицо Сехуна словно заточено в едкую маску, сплетенную из льдин и равнодушия. Он не останавливает своих самураев, что спускают патроны на держащего ногу на мине альфу, цепляющегося за гребанную жизнь ради горьких слез его любимой лани.

Чонгук с нечеловеческим усилием вырывается и с мутным зрением, плывущим из-за жгущих слез, неистово бежит сквозь череду выстрелов на минное поле.

Из-за гелендвагена показывается черная винтовка, палящая по двум самураям бессчетным залпом и валящая их на трупы товарищей. Чимин появляется из-за мерцающего в предрассветном полотне капота, держа на прицеле и Сехуна, в секунду направившего на него заряженный до дыр автомат.

Вторая винтовка, которую крепко сжимает Уен, в несколько выстрелов с левого бока валит Сехуна, не успевшего выстрелить в Чонгука, упавшего над телом Тэхена — изувеченного, травмированного, последние вдохи посвящая его чернильным омутам — гаванью и покаянием теплившейся в сердце зверя.

— Не закрывай глаза, Тэхен, умоляю, — надрывно кричит сквозь обжигающие слезы Чонгук, сжимая его плечи и прижимаясь щекой к его кровящей груди.

Он обмотан спутанными серыми веревками, как змеиным обличием смерти.

— Mi fresa, — смуглые горящие ладони стирают с его пухлых щек кристально-чистые слезы, тяжелые веки устало проваливаются в глубокую яму, и легкие будто бы умирают, втянув личный сорт сладкого яда.

Чонгук молит о конце вечности, не принявшей их в свои роковые объятия.

***

Аромат восточных благовоний и древних лекарств веет в тесных коридорах, отделанных белым кафелем с серой затиркой. На тугих бинтах проступают бордовые пятна — орнаменты минувшей смерти. Темно-бежевая постель схожа с каменными плитами, закаляющими спину, но болью отдающих в кровоточащих ранениях.

Острые капли дождя бьют о закрытые окна, как просящие о ночлеге потерянные путники. Лучи позднего солнца не пробиваются сквозь клубы дымных облаков, графитным ореолом нависших над маленькой мерзнущей Такаямой.

Приборы считывают его слабый пульс, ледяные мраморные пальцы сжимают его ладони.

Как будто завтра — обманная баллада, обещанная шутами.

Мягкость черных волос щекочет его открытые уродливые шрамы, тихое соленое дыхание воскрешает его погубленное сердце из праха. Тэхен на первобытных инстинктах сжимает его тонкие руки, грея их своим теплом.

Чонгук преданно жмется щекой к его ладони, огладившей непослушные пряди, и целует грубую кожу, орошая ее невинными слезами.

— Тэхен, — шепотом, болью и любовью, текущей в его венах. Омега возрождает его душу из ревностных руд, острожно обнимая поперек обвязанного бинтами торса и поломанно улыбаясь.

От крохотного счастья, закравшегося в страдающие кости.

Альфа ласково гладит его по макушке, теплым вискам и щекам, стирая его непрошеные слезы и улыбаясь в ответ.

— Он пришел в себя? — в низком дверном проеме показывается Юнги, проходя в палату и садясь в кожаное белое кресло. — Кажется, я помешал, — усмехается он, и Чонгук смущенно отстраняется от альфы и его койки, у которой провел долгие бессонные ночи.

Мерками в жестокую бесконечность.

Тэхен заглядывает в его верные, робкие глаза своими благодарными, готовыми жизнь и сердце положить к его ногам.

— Сколько я был в отключке? — спрашивает альфа, не давая на попятные и оглаживая большим пальцем мягкую щеку Чонгука, опустившего болезненный, боящийся за вечность взгляд на их переплетенные пальцы.

— Два дня, — отвечает Юнги, с теплотой глянув на зашедшего Чимина и уступив ему место. Омега нежно улыбается ему, затем Тэхену и брату, желая скорейшего выздоровления.

На них всех больничные одежды, похожие на белые полотна смерти.

— Как Хосок и Намджун? — беспокоится Тэхен, выжидающе посмотрев на брата, опершегося спиной о холодную стену.

— Выкарабкались, ты же знаешь их. Джин позаботился, — с усмешкой добавляет он, на что улыбается и Чимин, сложивший руки между коленей.

— Как видишь, больше всего досталось тебе, — подмечает без ехидства омега, но Тэхен невольно сжимает кулаки.

Он не смеет спросить про Сехуна в присутствии Чонгука, ушедшего на самое глубинное дно своих терзающих мыслей.

Как не смеет спросить о Ману и Вонхо, срывая хилые пластыри с чонгуковых незаживших увечий — винящих себя в их смерти, предначертанной пагубными небесами.

Он должен был взорвать здание, в котором остался отряд живых самураев, напавших на него и его альмиранте, защищавшего омегу до последнего багряного вздоха.

Тэхен потерял своих самых верных, дорогих львиному сердцу братьев.

Чонгук потерял хрупкую надежду в свою смелость и свои щиты, давшие нещадные трещины.

И только брат поймет его ржущие изнутри боли, принявшие обличие голодных гиен.

— Я должен поговорить с Юнги наедине, — мягко говорит он, притянув к себе притихшего Чонгука и коротко поцеловав его в прикрытые веки. Чимин приобнимает его за опущенные плечи, выводя в тошнотворно пахнущий коридор и закрывая за собой двери.

Юнги смотрит им вслед, скрестив руки на груди и ни капли не удивляясь, когда Тэхен сбрасывает больничное одеяло, пахнущее свежим порошком, и встает на ноги, сдавленно мыча от резкой боли, пронзившей раны.

— Где этот сукин сын, Юнги? — на грани рыка, сверкая животной яростью в налитых мазутом глазах.

Альфа играет желваками, не имея ответов.

— Мы не знаем, Тэхен. Наши бойцы его искали, но не смогли найти, — признается Юнги, смеряя его тяжелым взором. — Паскуда ранен, но ни в одной из больниц его не обнаружили.

— Он единственный, кто остался из сраного клана Хоккэ, — Тэхен осматривается в поиске своей спортивной сумки, в которой оставил запасную военную форму.

Пронзительный грохот о закрытое окно привлекает внимание альф.

Будто бы рядом с ними оборвалась жизнь.

Тэхен быстро подходит к нему и открывает настежь, видя разбившегося о мокрый чернильный асфальт японского журавля, чью белизну крыльев обагрили кровавые полосы, очернили темные иероглифы.

Юнги встает позади и выглядывает из-за его плеча, удивленно хмыкая:

— Весточка от Сехуна?

— Ебанный псих, — рычит Тэхен и бьет кулаками по подоконнику. Он выходит из палаты, смерчем проносясь мимо удивленных Чимина и Чонгука, тревожно проследовавшего за ним.

Сырость и прохлада, льющая с антрацитовых мрачных облаков, ударяют по бледным щекам омеги. Он ступает за широкой спиной альфы, с агонией во внутренностях замечая алые разводы на его белой одежде.

Работники в голубой униформе собираются вокруг мертвого журавля, глядящего на бренный мир пустыми глазами цвета умерших звезд. Чонгук боязливо обступает его раскинутые по серебристой земле крылья, тонкие как нити ноги, будто бы сломанные.

Тэхен не слушает испуганных вскриков и суеверий о вестниках гибели и садится на корточки перед журавлем, фантомно пахнущим дикой омелой, и читает написанные на его кровавых крыльях изящным почерком строки:

«Всему есть предел. Разве может еще сгуститься этих листьев цвет? Дождь сыплется непрестанно на горе Огура».

Чонгук оседает рядом, расширенными, влажными от больных теней былого глазами рассматривая убитую ни за что редкую птицу. К глотке подступает тошнота, норовя выдрать из его желудка пустоту. Он зажимает рот ладонями, подобно бездыханному журавлю глядя на Тэхена, чей потрошащий взор направлен на него.

— Я убью его, — клянется Тэхен, выжигая в крошечной груди омеги зияющие отвратные дыры.

И блядские рвотные позывы разрывают его организм надвое.

Омега убегает обратно в больницу, едва не падая у ледяных одиноких стен, но его ловит перепуганный его бледностью Уен в белой пижаме, помогающий ему дойти до уборной. Чимин подбегает следом, застывая у дверного проема и отмирая, когда брата выворачивает ничем.

— Все хорошо, Чонгук, дыши глубоко, — мягко приговаривает Уен, убирая его прилипшие ко лбу шелковые пряди, пока Чимин включает воду, помогая омеге умыться.

Чонгук жадно пьет холодную воду и выплевывает половину, оседающую на кончике языка привкусом собственной же крови и пыльцы ангелов. Он скатывается вниз по белоснежному кафелю, почти сливаясь с ним цветом мраморной кожи, и полуживым, будто бы подстреленным взором смотрит на обильно текущие в слив голубые потоки.

— Когда же он сдохнет? — шепчет посиневшими от холода губами Чонгук, прислонив голову к плитке и прикрыв веки.

Уен и Чимин сломано вместе с ним переглядываются — с ненавистью к маньяку, отравившую их жизнь проклятыми строками и порошком. Они садятся на ледяной пол по две стороны от него, сильно и нежно обнимая — и солнце почти прорывается через густые тернии сапфирных облаков.

— Скоро все закончится, Чонгук, я тебе обещаю, — треснуто всецело улыбается Чимин, целуя его в висок и кладя его голову на свое теплое плечо.

***

Тэхен сжигает заживо двери, крыльцо и всю больницу к чертям одним взглядом, сотканным из дьявольских напевов. На аспидном асфальте остаются кровавые капли и очертания журавля, которого только унесли в близ лежащий изумрудный лес, овеянный мутной дымкой заботливого тумана. Юнги выпускает изо рта ядовитые клубы табака, сощурено всматриваясь в высокие опасные скалы, кромлехами окружающие город.

— Увези отсюда Чонгука, Юнги, — нарушает наносящую невидимые царапины тишину Тэхен, проникновенно посмотрев на брата, с горечью усмехнувшегося и затянувшегося по новой, — увези их всех.

Юнги знает заранее обо всех его чертовых жестоких планах.

— Даже если придется пойти на крайние меры? Твой Бэмби стал слишком диким, от тебя походу заразился, — он глядит на него с доброй насмешкой, но альфа лишь серьезно кивает.

— В моем внедорожнике лежат катаны, которые я заказал несколько месяцев назад, — хрипло говорит Тэхен, в упор глядя на удивленного брата, что завис с зажатой между длинными пальцами сигаретой. — Подгони мне его.

— Один пойдешь? — уточняет альфа, хоть и знает режущий по ребрам ответ. Юнги протяжно выдыхает и швыряет сигарету под ноги, становясь вплотную к брату. — До сих пор я делал все, что ты сказал, но отправлять тебя на смерть я, блядь, не согласен, — рявкает он в его мраком налитое лицо, выражающее непоколебимость.

Тэхен молчит долгие секунды, медленно переводя на него братский, любящий и преданный до самого гроба взгляд.

— А я твоего разрешения не спрашиваю, hermano. Нужно положить этому конец, иначе смерть всех наших братьев, Ману, Вонхо, Джексона, — напрасна, — на его скулах играют убитые несправедливостью желваки. — У них даже могил не будет, блядь, — он сжимает в подступающей ярости кулаки, вспоминая кровавые всполохи взрыва, разнесшего на части их тела вместе со зданием.

Юнги кладет ладонь на его плечо, несильно сжимая его.

— Но у них будет вечная память вот здесь, — он указывает на место под его ребрами, — и на базе. Мы об этом позаботимся.

Тэхен хлопает его по спине, изувечено улыбаясь:

— Ты должен сделать для меня еще кое-что, если я вернусь.

***

Маленький сосуд холодит теплую ладонь, сжимающую его до побеления. Омега терзает блекло-розовые губы, озираясь по пахнущим тошнотворным спиртом коридорам и заходя в просторную палату, парадоксом ставшую тесной. Заплаканными опухшими глазами он смотрит на Тэхена, сгорбленно сидящего на кровати и буравящего тяжким взглядом свои перевязанные руки.

Чонгук кусает до крови дрожащие губы, садясь у его разведенных коленей и заглядывая в глаза утихшего зверя моляще, разрушено, с бездонными увечьями на душе, стелющей мирные пути к солнцу.

Прося о вечности, покидающей их пристань.

— Тэхен, — убивающим живое в альфе шепотом, излюбленным, рефреном звучащим в капиллярах. — Почему ты идешь один? — его голос предательски ломается, на опущенных ресницах замирает соленая капля. Омега сжимает его ногу между своими слабыми руками, будто бы отрезая дороги, ведущие в беспросветные ямы.

Тэхен обхватывает его пухлые щеки обжигающими ладонями, ласково улыбаясь и поглаживая мягкую кожу — хрупкую, как лепестки ибисовой розы.

— Мне нужно идти, Чонгук, — он затяжно целует его в спутанные чернильные пряди, осторожно убирая его руки с себя и вставая.

И губительные пустоши влекут его в чужие объятия, и надежды горькие плоды гниют неистово.

Омега вонзает убитый взгляд, подобный тысячам разломленных ножей, в бездушную пропасть. Его колени непрошено подкашиваются, пальцы нещадно преданы тряске, сжимая кристальный сосуд с багряной жидкостью внутри.

Цвета могильных плит, неспасенных душ и утерянных поцелуев.

Чонгук вцепляется ладонями в его предплечье, заставляя обернуться, умирая на самом дне нефритовых вод. Он всматривается оленьими, влажными глазами в его пагубные, дьявольщиной отдающие, хороня себя под его титановыми ребрами.

— Если ты не вернешься, — его губы искусаны до алых струек, врезающихся в кровоточащее сердце альфы тысячами рапир. Тэхен опускает потемневший взгляд на сосуд в его бледных руках и доходит до точки невозврата, в огненные рвы кидаясь без единого шанса на уцеление. — Я клянусь тебе, я не стану жить ни секунды.

И в груди зверски обрывается жизнь.

Его маленькая, до бесконечного отчаянная лань держит перед ним яд, разодравший бы нежное сердце при первом смертельно глотке.

И суровый, до последнего храбрый хищник падает перед ней ниц.

— Чонгук, отдай это, — умоляет Тэхен, тянясь за сосудом, но омега прячет его за спиной, разрывая его плоть и душу на куски болезненными слезами, текущими из родными нареченных глаз.

Тэхен притягивает его к себе в рывок и до хруста обнимает, втягивая в себе сладкий аромат клубники, отравой живущий в его лимфатических узлах.

— Я не останусь в этом мире без тебя, — мантрой повторяет Чонгук, цепляясь за его крепкие плечи и упиваясь запахом крови, до боли и безумия любимым. — Даже если ты заберешь этот яд, я добуду еще.

Альфа ласково поглаживает его затылок, словно убаюкивая в грядущие беспощадные ураганы, сжимает его тонкую талию, исчезающие в его широких объятиях, воскрешающих из золы и ила. Он слегка отстраняется, накрывая его бледную, словно цветок лотоса, щеку, своей большой ладонью, и любовно, подолгу рассматривает его мокрые ресницы, глаза-омуты — самое трогательное из искусств.

— «Si tú eres el tesoro oculto mío, si eres mi cruz y mi dolor mojado, si soy el perro de tu señorío», — с покорностью, с плененной его чарующей красотой душой выдыхает Тэхен, всего себя вверяя этим кровавым губам-бутонам, жадно и отчаянно впивающимися в его губы, деля сердцебиение, слезы и жизнь на двоих. — «И если ты моя жемчужина, заклятая роком, то ты и рана моя, и крест мой, а я — твой верный пес». Я вернусь к тебе в любом из исходов, mi fresa, — обещаниями сокровенными сеет на его костях сумеречные орхидеи.

Чонгук глотает душащие изнутри и снаружи капли, беспрерывно бегущие по лицу, и вжимается лицом в его бешено бьющуюся грудь, как потерянный, покинутый вселенной и близкими ребенок, оставляя примирения поцелуй на смуглой шее.

И в клетке зверь воет перед прыжком в безличие и отречение.

— Прости меня, — Тэхен проклятьем себя убивает, аккуратно вводя в дрогнувшего омегу снотворное, не в силах прогнать душащих его, кромсающих на куски и швыряющих на землю чертей.

Он укладывает его на свою застеленную постель бережно, преданно, как крохотного принца, чувственно целуя в истерзанные, с привкусом вечности губы.

Но самое дорогое сердцу он защитит ценой собственной жизни.

***

В особняке Чон мирная тишина селится в закрытых комнатах, освещенных слабым сиянием настольных ламп. В гостиной мучительное молчание сплетается с ходом настенных часов, горячим зеленым чаем с мятой в фарфором сервизе, к которому не тянется рука. На белом кожаном диване с темно-синими подушками сидят Минхо и Тэмин вместе с Шивоном, сложившим локти на коленях и мрачным взглядом осматривающего пустой пол. Рядом в кресле восседает Итук, теребящий пальцами губы в истощенных за прошедшие дни тревогах за его единственного сына, не вернувшегося домой.

На верхнем этаже беспокойно шагают Уен и Чимин, ожидая, когда действие снотворного закончится и Чонгук наконец проснется.

Песчаная, тронутая болью буря снесет их всех.

— Сколько же этот хуила вколол ему? — бесится Уен, не находя себе места в огромном мире, выкинувшим их из его объятий-оберегов. Он в домашней одежде, не льнувшей к телу долгие месяцы, но теперь ощущающейся непосильными оковами.

Джин неодобрительно смотрит на него, отсчитывая гребанные секунды, что вскоре обрушатся на их головы серебристыми руинами.

В спальне с грохотом разбивается о стену что-то тяжелое, и омега порывается вперед, останавливая племянников взмахом руки.

— Не заходите, — он закрывает за собой двери, отрезая им пути к самому родному, чье безумное сердцебиение живет под их ребрами.

Чонгук в белоснежных кофте и штанах, как на плаху, сидит на коленях, брошенными пустыми глазами осматривая осколки своего зеркала, рассыпанные подобно маленьким бисерам у его босых ног. Джин несмело, впервые боясь, впервые моля о прощении приближается к нему — его крошечному птенцу, вспорхнувшему как птица феникс, сожженная в собственном жгучем пламени.

— Чонгук, — со всей необъятной любовью, приведшей его обратно, шепчет Джин, присаживаясь рядом на колени и вздрагивая, когда омега жмется к нему с раненными объятиями, задыхаясь в порыве горестного плача.

Джин его слезы омыл бы душевными колыбельными, испитыми в далеком детстве.

Но времени бег не обратить вспять, а печали не унести касаниями лечащих лебединых рук.

Чонгук кладет голову на его колени, их забытое тепло разрывает хрусталь его непорочной души на куски, стекая по нежным щекам одинокими слезами. Джин обнимает его поперек талии, исцеляя кончиками пальцев, гладящих его непослушные черные прядки.

Немо клянясь о солнце, что осветит их горечью сломленные лица.

— Ты будешь улыбаться так же, как раньше, Чонгук, я тебе обещаю, — Джин мягко целует его в прикрытые веки и щеки, прижимая к себе его скорчившееся тело, как самое родное убитому сердцу.

***

Угольно-малахитовые облака накрывают ночной Сеул, мигающий мириадами цветных огней, холодным покрывалом. Бордовые розы никнут лепестками в грядущие морозы, нефритовые листья пальм склоняются под натисками сухих ветров.

В гаражах стоят тонированные машины с несколькими патрульными бойцами и телохранителями, тихо переговаривающимися с наставниками. На крыльце, прислонившись боком к перилам и закутавшись в фиолетовый плед, Уен обводит мутным взглядом двор их особняка.

И в костях предательская исповедь о том, как сильно тосковал.

Чимин кладет теплую ладонь на его плечо, ласково улыбаясь, тянет за собой, но омега мотает головой:

— Я пойду в сад, — он сбегает по небольшим ступеням и скрывается за широкими ветвями сакуры и отцветших магнолий, с грустными напевами принимающих его в свои освещенные слабыми фонарными столбами земли.

Проводив его затяжным беспокойным взглядом, Чимин спускается с крыльца, оказываясь в крепких руках Юнги, целующего в огненно-рыжие излюбленные пряди. Омега взирает на него верными, до истощения мягкими глазами, тычась замершим кончиком носа в изгиб его плеча, скрытого кожанкой.

— Бэмби заснул? — спрашивает Юнги, не выпуская его из тесных, скучавших объятий, и проницательно глядит на прошедшего мимо них Хосока.

— Джин никого к нему не впускает, — Чимин кивает на альфу, идущего в сад, и понимающе улыбается. — Им давно пора все решить.

Юнги согласно усмехается, но во взгляде его омега ловит сбитых тревогами и печалью чертей, мечущихся между материками.

— Он вернется, Юнги, — уверяет Чимин, сильнее обнимая его и поглаживая заднюю часть шеи.

Альфа верит ему и брату всецело, в теплоте персиковой кожи обретая искомое годами успокоение.

В деревянной беседке, обвитой иссохшими лозами шоколадных лиан и винограда, горит настольный фонарик, играя оранжевыми бликами на засушенных букетах цветов, оставленных на широком столе. Уен опирается о перекладину из светлого дерева, сжимая ее ладонями и царапаясь.

Но тонкие кровоподтеки не заглушают подстреленного воя внутри.

Не унимают израненного пульса, вопля о единственном, растоптавшем его сердце и забывшим отдать обратно.

Оно в позолоченной шкатулке, заперто на тысячи ключей, висящих на шее сожалеющего волка, чье тяжкое дыхание и хищные шаги он слышит за спиной, но не смеет бежать из тернистого мангрового леса.

Где месяцами ранее нашел собственную могилу из мрамора и увядших фиалок.

Хосок во второй раз в жизни боится — подступиться к задыхающейся от увечий пуме, чьи худые дрожащие плечи себе не прощает.

Но вновь счастье вернуть в свой разрушенный дом — новая священная заповедь.

Ведь мокрые от слез и прощения поцелуи на кровавой войне — исцеление и пытка.

Хосок стоит в миллиметре от него — по ощущениям — за миллиарды непреодолимых миль.

Он в рывок обнимает его поперек точеной талии, прижимаясь бешено бьющимся с его единственным именем сердцем к его спине. Альфа делится чувственным дыханием на двоих, жмется скулой к спутанным волосам цвета пропасти, тонкими губами касаясь впалых щек.

Стаи мурашек по его карамельной коже честью принимает.

Уен закрывает убитые глаза, предательские слезы жгут перекошенное от боли и любви лицо, норовящее принять его обратно.

Его хваленая броня вновь дала непростительные трещины.

— В этом мире у меня нет никого, кроме тебя, — Хосок разрушает его выстроенные эпохами баррикады, обжигающими поцелуями покрывая его веки, волосы и дрожащую шею, — я виноват в том, что не смог сберечь тебя, — он нежно трогает ладонью его тонкий живот, и Уена прорывает на пронзительный крик, обернувшийся грудным рыданием.

Он обессилено падает на колени, альфа следует за ним в бездну без раздумий, прижимая к себе и не стараясь стереть собственные слезы, от которых омегу кроет нещаднее. Хосок сжимает его затылок и прижимает к своему плечу, на которое Уен роняет голову, пряча мокрые щеки и ослабевшую душу.

— Но если ты позволишь мне все исправить, — альфа заботливо поглаживает его волосы, греет тронутые холодом плечи и тело, доверчиво жмущееся к нему, — я клянусь, эти слезы будут от горя в последний раз, — он заглядывает в его глаза пораженно, сдавшись, подставляя шею палачу в виде его любимого ребенка и беспощадной стервы в одном обличии. Хосок стирает его соленые капли, в ожидании милости норовя пройти тысячи войн, в ожидании немилости норовя покинуть его жизнь. Если бы смог. — Но если нет, я буду пытаться заслужить твое прощение до конца своих дней.

В глазах Уена — горечь, разрухи и любовь мироздания.

Он обнимает его худыми, самыми родными во вселенной руками, немо даруя им надежды на светлую пристань. Улыбка Хосока разрезает его внутренности чистым счастьем, он крепче и навечно прижимает его к себе, оставляя на его щеке примирения сладостный поцелуй.

***

Аспидный бугатти подъезжает к железным воротам особняка с патрульными бойцами, приветственно поклонявшихся Намджуну, захлопнувшему водительскую дверцу. Он в длинном пальто в тон своей машины и водолазке, скрывающей бинты на лопатках, орлиным взглядом осматривает двор и засовывает руки в карманы, выжидающе посматривая на приглушенно освещенное крыльцо.

Резко задернув пепельно-розовые занавески, Джин кусает коралловые губы, пока под хрупкими ребрами одичало бьется сердце. Он обнимает за плечи сидящего на кровати Чимина, на коленях которого лежит Чонгук, стеклянными кукольными глазами измеряя пустоту. Омега мягко целует обоих в макушки и обещает скоро вернуться, по пути накидывая белоснежное пальто на пастельно-сиреневую кофту и брюки под цвет. Он ласково улыбается Шивону, ходящему взад вперед по второму этажу у комнаты младшего сына, и ободряюще хлопает его по плечу.

Холод ночной улицы, сотканный из чернильно-сливовых небес и проблеска голубого очертания луны, вонзается тысячами ножей в белизну его кожи. Джин прячет изящные ладони в широкие карманы, с гордо поднятой головой приближаясь к Намджуну, буравящему его проникновенным взглядом, залезающим в саму венозную синеву.

— Что ты хочешь? — слегка щурится омега, в его строптивых глазах — величие упрямых предков, что Намджуну теперь не под силу подчинить вновь. Он открывает перед ним переднюю дверцу бугатти, галантно прося:

— Садись, я должен тебе показать кое-что.

Джин хмыкает с надменной усмешкой и проходит мимо, обдавая ледяной свежестью нейроли, и садится, пряча грохочущее мириадами пушек сердце под засовами.

Спорткар выезжает на опустелую антрацитовую трассу, на которую бросают угольные тени цепочки ярких фонарей и неоновых вывесок ближних зданий. Намджун напряженно сжимает руль одной рукой, сосредоточившись на безлюдной дороге, пока омега слегка прижимается лбом к холодному стеклу, горящими глазами цвета сепии вбирая в себя опасные блики порочного города.

И в гробовом молчании их несказанные признания, проклятья, потерянная идиллия.

Через долгие минуты шины с ревом трутся об асфальт, металлические ворота приоткрываются в секунду, и бугатти тормозит на своем законном месте в одном из гаражей. Намджун глушит мотор и выходит из тачки, снова открывая Джину двери и пропуская вперед в тренировочные залы.

Омега недоверчиво озирается на него, топя в неумолимом, непрощающем взгляде, и с идеальной осанкой идет вдоль ряда пустых рингов. Средь темных узких коридоров показываются лучи света, ведущие в главный тренажерный зал, где на потертом кожаном красном диване сидит Юнги, покуривая и стряхивая пепел в прозрачна пепельницу. Джин переводит смятенный взор на омегу, сидящего в кресле, и узнает в нем Хоши, с расширенными от страха глазами уставившегося на него в ответ.

— Наконец-то, hermano, он задрал уже вопить на ухо, — усмехается Юнги, делая глубокую затяжку и поднимаясь. — Я последил тут за ним, как ты просил, теперь твоя очередь, — он проходит мимо брата, благодарно хлопнувшего его по плечу, и с добродушной насмешкой смотрит на удивленное лицо Джина, в миг потерявшее все искусственные маски.

— Ты закончил с другим делом? — спрашивает вслед Намджун, на что альфа отрицательно качает головой, указывая на выход.

— Еще разбираемся с Джухоном, — голос Юнги предательски ломается при больных мыслях о товарищах, которых им нужно схоронить.

В груди Намджуна безжалостно ноет сердце о Джексоне, затерянном среди бездыханных трупов. Он гонит прочь ярость и сожаление, навсегда поселившееся внутри от утраты, и подходит к Хоши, грубо хватая его за волосы и задирая голову, отчего тот театрально вскрикивает.

Джин прокаженными глазами смотрит на альфу, чье суровое лицо и стальная хватка почти заставили его преклонить колени и послушно следовать каждому его слову.

— Скажи ему то же самое, что говорил мне полчаса назад, — строгим тоном выдает Намджун, сжимая сильнее его блондинистые пряди, когда омега протестующе дергается.

Вздернув бровь, Джин выжидающе бегает глазами по лицам обоих, сложив руки на груди.

— Говори, блять, у меня нет на тебя времени, — рычит Намджун и бьет кулаком по подлокотнику кресла рядом с его кистью, нависая грозной скалой, норовящей раздавить его, как надоедливую стрекозу.

Джин инстинктивно отшатывается, нервно жуя губы и на толику жалея Хоши, сжавшегося в кресле и выдавливающие пугливые слезы. Намджун прожигает в нем марианские впадины хищным взглядом, лишающим смелости и дыхания.

— В тот день, — запинаясь, начинает омега, пугливо посматривая на альфу исподлобья. — В тот день Намджун пришел и напился от горя, что поссорился со своим «высочеством», про которого он говорил весь вечер, — он шумно сглатывает, пытаясь вдохнуть не отравленный терпким запахом бренди воздух. — Я отвел его к себе, мы выпили, и я, — боязливо взглянув на Джина, затем на альфу, он продолжает: — Я попытался поцеловать его, но он свалился на меня и заснул.

Намджун тяжело выдыхает и отходит от него, груды нечестивых камней с себя свалив и очистившись.

Джин впивается ногтями в свои ладони, застывшей античной статуей смотря на альфу, сжавшего кулаки.

За неверие своему любимому аллигатору себя не прощает.

— Поцеловать хотел, говоришь? — убийственно изрекает Джин и надвигается на него, собираясь протащить по грязному полу за волосы, но Намджун притягивает его к себе за локоть, кивая Хоши на выход:

— Съебись отсюда, Юнги покажет тебе дорогу домой.

— Больные, — шипит про себя Хоши и громко захлопывает за собой двери.

Джин раскрывает покусанные губы, силясь вымолвить откровение, но Намджун резко разворачивает его к себе и опечатывает пухлые губы глубоким поцелуем, вымещая в нем гнев, тоску и любовь к предначертанному ему суровыми небесами. Омега гладит его бронзовое лицо длинными ледяными пальцами, оттягивая зубами его нижнюю полную губу и тихо постанывая от жилистых рук, вжавших в себя. Он сцеловывает его разрушительную горечь по верному альмиранте, ушедшим долгим месяцам, проведенным вдали от того, кто в грудной клетке вместо сердца бился.

— Я вернулся не только потому, что не мог без своей семьи, — оголяя упрямую душу шепчет Джин, невесомыми поцелуями проходясь по его скулам, подбородку, острому кадыку и мощной шее, — и без тебя, — с провокационной улыбкой царапает его загорелую кожу, сжимая его большие ладони и опуская их на свой пока впалый живот.

Намджун выдыхает радости, ушедшей боли и затянутых шрамов щедрые горсти, обнимая его сильнее, безумнее, ласковее, долгим, чувственным поцелуем терзая родные, вернувшие к жизни губы.

***

Gazapizm — Heycani yok

В мраморной синеве неба — пыльные низкие облака цвета мертвенного индиго, ласкающие сгустками сизого тумана пологие склоны гор и россыпь дальних долин, покрытых щедрой темной зеленью. Журавлиная стая, плывущая сквозь суровые ветры над острыми снежными пиками, вещает о минувших душах, навсегда взлелеянных в памяти, как старинные медальоны, прижатые к выступу теплых ключиц.

На вершине скалистой горы Огура — сияние лилово-голубых оттенков рассвета, поселившегося на бледноте рельефного тела, на лезвии начищенной, несущей горести и смерти, катаны. Сехун стоит к нему спиной, показывая глубокие незажившие шрамы и сжимая в руке с неестественно выпирающими венами самурайский меч.

— «Горные вишни осыплются, — ты опять вернешься в свое жилище».

Тэхен прикрывает на секунду глаза, швыряющие альфу в пепелище и разрывающие его глотку собственными зубами. Сехун оглядывается на него с леденящей нутро усмешкой, разминая готовые убивать мышцы и медленно поворачиваясь к нему.

— Узнаем, правдивы ли строки старика Сайге?

Громко рыкнув, Тэхен скидывает себя тонкую чёрную кофту, обнажая перевязанные раны с кровоподтеками, и стремительно надвигается на него. Оголив смертоносный лик своей катаны, он разрезает ею отравленный дикой омелой и кровью воздух, разъяренно озираясь на Сехуна, выбившего землю из-под его ног холодным, нечеловеческим смехом.

— Я умру, но не позволю тебе спуститься с этих ебанных гор, — клеймом выжигает клятву на своей груди Тэхен, занося новый удар, от которого альфа ловко уворачивается.

Сехун резко замахивается, едва не попадая в голову, но Тэхен блокирует его выпад, слыша оглушающий лязг катан, утолением струящийся по горящим венам.

Выступы высокой горы норовят не удержать, выложив трупами им дорогу в беспросветную пропасть — рядом края крутого обрыва.

Вновь начав наступать, Тэхен рассекает клинком пустоту, почти надрезая плечо альфы, будто бы не почувствовавшего густых алых струек в районе ключиц.

Его кровь парадоксом не ледяная.

Сехун смотрит на него свирепее, яростнее, обходя словно голодный ягуар соперника — короля зверей, прогнавшего его из африканских джунглей. Тэхен глядит в ответ бесстрашно, одичало, рвано дыша и крепче перехватывая катану.

Рывок предопределяет рок судьбы.

Тэхен подрезает его бедро, нанося удар снизу вверх, когда альфа отшатывается, защищаясь мечом, и сильно повреждает натренированные мышцы. Сехун лишь широко ухмыляется, не показывая пронзившей конечность раздирающей боли, и резким взмахом рассекает кожу на его надплечье. Альфа болезненно шипит и тяжело выдыхает от новой раны поверх старой, еще не затянувшейся.

Багряные капли катятся вниз по медной, отливающей бронзой под пунцовым рассветом, твердой груди.

И обозленный зверь рвет прутья клетки.

Сехун собирается вонзить катану в другие ранения, но Тэхен считывает тактику его крысиного боя и бьет с разворота ногой в солнечное сплетение, обездвиживая его на секунду и разрубая его кисть. Альфа сдавленно мычит и на миг теряет хватку, не в силах удержать меч поврежденными пальцами.

Катана с грохотом падает на увесистые склоны горы.

— Надеюсь, ты хорошо владеешь левой рукой, — ухмыляется Тэхен и сплевывает под ноги, позволяя ему взять оружие в здоровую руку.

— Ты пожалеешь, что не убил меня сейчас, сукин сын, — цедит сквозь зубы Сехун, перехватив надежно катану и, увернувшись от удара, обрубившего бы его правое плечо, надрезает коленную чашечку альфы.

Сдержав утробный рык, Тэхен обрушивается на него чередой беспощадных взмахов, разрезающих льдинами сотканный воздух.

Первые крупицы белесого снега покрывают теплым одеялом вершину Огура.

Тэхен чувствует мокрые капли, тающие на его разгоряченной, кровавой, вспотевшей коже, залезающие в прерывистое дыхание фантомами его любимой лани.

Денно и нощно молящейся о вечности, раскрывающей для них сломленные объятия.

Он не готов умирать, в последний раз не испив сладкого яда с его алых губ.

Сехун начинает наступать, прощупав его слабые места, и удивленно отступает, когда чужой клинок проносится над его головой. Тэхен бьет его ногой в грудь, получая легкий порез в боку и тихо порыкивая. Он зацепляется за острый выступ скалы и падает на раненную ногу, сжимая кулак и катану, которую не успевает выставить для блокировки удара и предпринимает свои методы.

Задрав свободную ногу, Тэхен выбивает из его рук орудие и поднимается, переходя на рукопашный бой. Сехун озверело бьет его одним уцелевшим кулаком по лицу, получая в два раза сильнее.

Тэхен изувечено рычит, разукрашивая его бледное лицо в кровавое месиво и с силой ударяя в висок, отчего альфу подшатывает, и он падает на колени у самого края обрыва.

Схватив его за жесткие волосы, Тэхен вдаривает ему с двух сторон, упиваясь тяжёлыми звуками ударов и не позволяя ему повалиться на землю.

От вымотавшей их войны, забравшей десятки жизней.

— Твои последние слова, отродье дьявола, — бездушно произносит Тэхен, подбирая со склона свою катану и приближаясь к нему медленно, победно, как хищник, положивший на свое блюдце падаль.

Сехун оглушительно смеется, обнажая кровавые зубы со слегка острыми клыками и походя на демона, тайно сбежавшего из преисподней.

— «Припомню ли, сколько лет я ждал вас, я с вами прощался, горные вишни в цвету», — зачитывает отрешенно Сехун, едкие от марихуаны и чистого сорта безумия глаза возводя к бушующим небесам, окутавшим молчаливые горы туманом и густыми потоками снега. Тэхен глядит на него неистово, яро, с сумасшедшей жаждой ледяной крови, и возносит острие катаны в отравленные облака, облаченные в траур. — «Сердце свое вконец я истомил весною».

Катана разрезает его грудную клетку надвое, дыхательная система разрушается к чертям вместе с органами, мертвыми долгие века.

Тэхен бьет его подошвой массивных ботинок прямо между ребрами, где багряные капли стекают по его коже воплощением аномалии. Бездушное разрезанное тело спадает частями с обрыва — ни в одном из миров норовя не найти холодной могилы.

И предательски ядовитый запах омелы вытравливается из стальных легких, развеиваясь фантомным прахом по заснеженным плачущим долинам.

***

Шелест изумрудных пальм веет пряными приливами цвета медовой росы, орошающей золотистые пески. Сухие увядшие травы, устилающие каменистый обрыв, вторят западным мягким ветрам, ветвям обнаженных вековых лип. Лунный ореол освещает мурлыкающие сапфирные волны, умирающие на длинном берегу остатками белесой пены.

Ламбо останавливается на отвесном склоне, озаряя фарами чернь покойной ночи с россыпью звезд, сеющих грезы. Чонгук обнимает себя за плечи, скрытые белоснежной просторной кофтой и штанами. Шелковые пряди развевают прохладные порывы моря, ласкающего фарфоровую кожу за мили и черный силуэт, чей родной запах воскресит его из мертвых, пропасти и самоотречения.

— Тэхен, — шепчет алыми губами Чонгук, сбегая по острым камням босыми ногами по пустынному сиреневому пляжу в его любимые объятия. — Тэхен, — мантрами и воздаянием, пряча бледное лицо в изгибе его теплой шеи и вдыхая аромат крови.

— Чонгук, — он сжимает его в извечных, более никем и ничем не рушимых объятиях, втягивая в легкие молоко кожи, волос, яд искусанных губ и рожденных плеядами бездонных глаз.

Свою погибель и пристань в них обретает.

— Ты вернулся, — не веря выдыхает омега, а на мягких щеках горькие слезы счастья — в самом чистом его обличии. Тэхен с нежностью улыбается, обхватывая широкими ладонями его заплаканное лицо и сцеловывая соленые капли, вкусом похожие на тихую гавань.

— Я бы жизни не пожалел, чтобы вновь прикоснуться к тебе, — Тэхен гладит большим пальцем его щеку, припухлые губы, дрожащие ресницы, нарекая себя самым счастливым человеком в мире. — В этих губах я нашел спасение и покой, о которых мечтал долгие годы, — он трогает его тонкие веки, ресницы, — в этих глазах я увидел гордость и силу, готовую убивать ради родных, — омега глотает обжигающие слезы, сжимая в маленьких ладонях его черную кофту. — В этом крошечном сердце я обрел себя и любовь, воскрешающую и убивающую в следующий миг, но без которой меня не станет. Без тебя мира нет, Чонгук. Без тебя меня нет, — Тэхен прижимает его к своей груди — биение под ребрами деля на двоих.

Чонгук льет непорочные слезы в изгиб его плеча, обнимая изо всех сил и целуя в огрубевшие скулы.

Будто завтра тебя у меня отберут.

Тэхен вновь накрывает ладонями его теплые щеки, преданным зверем заглядывая в его глаза цвета бездны и бесконечности и опускаясь на одно колено. Чонгук дрожащими губами ловит остатки воздуха в легких, воскрешено смотря на руку альфы, сжавшую его собственную, гладящую бледные пальцы.

— Я люблю тебя, Чонгук. В каждой из предначертанной нам вечности, — Тэхен покрывает мягким поцелуем его нежную кожу ладони, а по щекам омеги бесконечные, режущие капилляры слезы. — В каждом обличии и безличии, в каждой ожидающей нас пропасти и пытке я клянусь любить тебя. Даже если ничего не останется, даже если этот мир сгинет, я буду любить тебя, — он взирает на него прирученным верным зверем, нашедшим обитель в груди гордой лани. Белоснежная коробка, обернутая шелковыми лентами, и переливающееся пудрово-оранжевыми цветами кольцо с сапфиром падпараджа в оправе из платины и розового золота.

— Ты выйдешь за меня?

Чонгук падает вместе с ним на колени, задыхаясь от рвущего ребра плача и обнимая его из последних сил.

— Я люблю тебя, Тэхен, — умирающим без него шепотом омега прижимается к его груди, мантрами повторяя заветное согласие. Тэхен возрождается из гниющего пепла и улыбается искреннее, чем никогда до и после, поглаживая его чернильные пряди и целуя в веки, щеки, кровавые губы.

На мазутно-нефритовом небе взрывается палитра цветных фейерверков, трогающих душу омеги отголосками извечного счастья. Песочный берег зажигается сотнями маленьких фонариков, освещая белоснежные шатры, украшенные белыми лилиями и розовыми гиацинтами, арку из тысяч молочно-малиновых роз и гераней, образующих сердце, свадебный торт, украшенный янтарными пионами, и простертая светлая дорожка к алтарю. В шатрах все их родные в пастельных костюмах и с букетами, теплыми улыбками сеющие в их израненных душах исцеление.

С густых ресниц Чонгука впервые капают слезы счастья.

И вечность запела целебными рефренами.

Омега прижимается своей мягкой щекой к скуле альфы, впервые за прошедшие войны топя его в своей ангельской улыбке, рожденной на небесах. Тэхен гладит его губы большим пальцем, широко улыбаясь в ответ, залезая в мраморные вены ласковой панацеей.

— Пора готовиться к нашей свадьбе, mi fresa, — выдыхает у его поалевших щек альфа, помогая ему подняться с излюбленных песков и за талию ведя к братьям, с ослепляющими улыбками бегущим им навстречу.

Уен в вызывающем костюме цвета скарлет с черной шелковой блузкой и розой на кармашке, отнимает брата у Тэхена и обнимает, как в последний раз. На Чимине насыщенного бежевого оттенка костюм с белой блузой и лилией, подходящей огненно-рыжим прядям. Они ведут смущенного, дрожащего от предвкушения и страха Чонгука к небольшому шатру, где его ожидают счастливые Тэмин, Джин и Итук. Чимин целует его в лиловую щеку, обнимая как в самом начале их кровавого, потерь и горечей полного пути.

— Пойдем, hermano, — усмехается Юнги, хватая Тэхена, с влюбленной улыбкой глядящего вслед омеге, за плечо и таща его к шатру с братьями, Шивоном и Минхо.

Чонгук озирается на него украдкой, с робкой улыбкой, греющей звериную душу в самые свирепые тайфуны.

Он в тесных, заботливых объятиях Джина, не смеющего прятать искренние за него слезы и прижимающего к своей груди. Чонгук обнимает его со всей душой, взращенной в его изящных руках, и отстраняется с любящими до самого гроба глазами. Итук приглашающе раскрывает для него объятия, делясь утраченной родительской теплотой и поглаживая его нежную щеку.

— Ты — самый сильный человек из всех, кого я встречал в своей долгой жизни, — признаниями крылья растит на его острых лопатках Итук, с затаившийся любовью осматривая умирающего от смущения Чонгука. — Я горжусь тем, что ты станешь семьей моего сына.

Чонгук задыхается от рвущих на куски хрупкое нутро чувств, вновь благодарно обнимая и прикрывая ресницы, из которых норовят политься невольные слезы.

— Плакать запрещено, — ласково шепчет под боком Чимин, задирая пальцем его подбородок и показывая на его свадебный костюм и позолоченный венок с вкраплениями жемчужин.

С губ омеги срывается восхищенный вздох, отражением небосвода сверкая в его оленьих глазах.

— Угадай, кто будет тебя великолепно красить? — с довольной улыбкой Уен задергивает белый занавес шатра, расставляя на столе бессчетные кисти, палетки и румяна.

Чонгук прячет трясущиеся ладони между острых коленей, не в силах унять трогательную улыбку, омывшую горести окровавленных дней.

Шелковая мазутная рубашка в тон костюму, обтягивающему крупные мышцы, начищенные черные оксфорды, белая одинокая лилия в кармашке, уложенные медные волосы, загоревшая огрубелая кожа, растянутые в трепещущей улыбке сухие губы. Тэхен поправляет подолы темного пиджака, усмехаясь на дикие крики Юнги, не верящего в скорый брак брата и изо всей силы хлопающего его по спине.

Шивон ухмыляется уголком губ, подходя ближе и кладя тяжелую ладонь на плечо альфы, серьезно и уважительно посмотревшего в его подернутые болью глаза.

— Я никогда не ждал этого дня, — с грустью улыбается он, и Тэхен понимающе кивает, опустив голову. — Ты поймешь меня только тогда, когда у тебя самого появятся дети. Ни один отец не рад вести своего ребенка под венец. Потому что здесь, — он указывает ладонью под своими ребрами, — разрывается так сильно, будто кто-то вырезал частицу твоего сердца.

Тэхен глядит с принимающим его агонию взором, пожимая его руку и уверяя:

— Я буду беречь вверенное мне до конца своих дней.

Шивон поджимает губы и улыбается, верит ему всецело без шансов на обратное.

Хосок и Намджун в темно-серых костюмах с бордовыми розами с гордостью переглядывается, по очереди приобнимая брата по пути к алтарю.

Взлелеянному им в сумеречных, тосковавших по любимой лани снах.

Тэхен сцепляет руки перед собой, с бешено дерущим сердце хищником внутри ожидая Чонгука, чье тихое дыхание заменит ему мириады пустынных оазисов. Братья встают по правую сторону от него, разливая по высоким фужерам игристое шампанское, которое Юнги залпом пригубляет, салютуя Минхо, стоящего у накрытого стола в шатре в ярко-синем костюме.

Шивон подходит к закрытому белоснежному шатру, натыкаясь на выходящего из него Итука в лиловом костюме с шелковой бежевой блузой и маленькой розой на груди.

— Он скоро выйдет, — с теплотой улыбается, осторожно трогая до одури переживающего альфу за плечо. — Наши дети будут самыми счастливыми, что же еще мы можем пожелать, верно? — вновь приводит к спасению словами-утешениями, проходя мимо со следующим за ним Минхо в пастельно-зеленом костюме и лилией в кармашке.

Вышедший Чимин кидается в его объятия, не сдерживая молчаливые, посеянные в сердце, слезы. Уен мягко берет его за плечи и отводит к шатрам, к ожидающим их альфам. Следом за ними выходит Джин в небесно-голубом костюме и белой блузкой с бледной лилией, улыбающийся ему до боли искренне, стирающий с точеного лица одинокие капли.

— И этот день нам довелось увидеть, Шивон, — он аккуратно стирает влагу с лица, прячась в широких объятиях брата. — Наш маленький птенец выпорхнул из родного гнезда.

Альфа сильно сжимает челюсть, до последнего душа болезненные порывы и давя улыбку вслед уходящему младшему брату. Он преданно стоит у шатра, слушая оживленные радостные разговоры и смех близких, и изваянием замирая при виде тихой поступью подошедшего в ангельских одеяниях Чонгука.

Lana del Rey — Young and beautiful

Шивон в черном костюме, белой рубашке и бабочке с лилией на груди гордо поднимает голову, протягивая ему свою руку, которую до побеления собственных пальцев сжимает омега, прикрывая бездонные, налитые влагой и страхами глаза. Близкие приветствуют их громкими аплодисментами, уступают выстеленную белым шелком дорожку на пунцовом горячем песке.

Изувеченными, убитыми и воскрешенными его красотой дьявольскими глазами Тэхен взирает на Чонгука, на его завитые чернильные пряди, отливающие синевой лазурного моря, с позолоченным венцом с россыпью жемчужин, на алые искусанные губы, на его розовеющие пухлые щеки, на белоснежный костюм с молочной шелковой блузкой и расцветшей лилией на груди, отражением его фарфоровой нежной кожи.

Чонгук сжимает в маленьких ладонях миниатюрный букет из белых гиацинтов и дымно-розовых пионов, в глубоких глазах отзеркаливая мерцание полной луны и созвездий.

Тэхен нарекает его любовью, ядом и безумием.

Шивону в сердце стрелами вонзается каждый шаг, отдаляющий его от его любимого ребенка, и прячет счастливые и болеющие за него слезы, накрывая его руку своей и целуя в висок с израненным «я люблю тебя». Чонгук одними багровыми губами шепчет те же душевные слова, вкладывая дрожащую ладонь в тэхенову и вставая рядом у алтаря.

Отойдя к Минхо и Тэмину, Шивон глубоко выдыхает, сломанными глазами смотря в такие же мокрые, бесконечно радостные Итука.

Тэхен подолгу рассматривает его бархатные, налитые лиловым румянцем щеки, поглаживая его мягкие пальцы своими, преданно заглядывая в глаза и делясь губительной любовью, граничащую с безумием. Он берет с высокого стола, покрытого алым шелком, переливающееся розовым золотом кольцо, надевая его на безымянный палец омеги, смотрящего на него с сияющим от непорочных слез взором.

— Я клянусь любить тебя в каждой из предначертанной нам вечности, — выдыхает Тэхен, с нежностью целуя его белую руку.

Воскрешая верными и преклоняющими колени глазами, непоколебимым воином и бесстрашным оберегом обещая защищать их семью.

Чонгук сжимает его правую ладонь, надевая ограненное черным агатом кольцо на его палец и произнося родными губами:

— Я клянусь любить тебя в каждой из предначертанной нам вечности.

Тэхен притягивает его к себе за талию и чувственно целует в робкие алые губы, испивая их сладкий, до одури прекрасный яд.

Сотни цветастых фейерверков взрываются на светлеющем небесном полотне, окрашенном смесью маисово-пурпурных облаков и багряными буквами, образующими «amor».

Чимин прикрывает рот ладонями, прогоняя слезы надежд и теряясь в объятиях Юнги, со звонким смехом прижавшего его к себе. Намджун поглаживает дрожащие плечи Джина, с родительским теплом смотрящего на Чонгука. Уен упрямо стирает непрошеные слезы, часто моргая и всхлипывая, когда Хосок обнимает его со спины, трогая его черные пряди и целуя в соленую щеку.

Чонгук поглаживает лицо своего любимого зверя пальцами с сияющим дороже самых ценных сокровищ кольцом, теплыми губами очерчивая его скулы и мягко, терзая душу невинностью, улыбаясь. Тэхен бережно прижимает его к себе, придерживая за поясницу, пока их поздравляют самые родные, искренними объятиями заглушая боли и траур былого.

К ним подходят первыми Итук и Шивон, сжимающий в отцовских крепких объятиях Чонгука и немо передающий мириады невысказанных слов.

— Я всегда буду рядом, — клянется он, стирая чистые слезы с лица омеги.

— Береги его, — с улыбкой обнимает сына Итук, уходя вместе с Шивоном обратно к шатрам и вкладывая ладонь в его протянутую руку.

Джин идет следом, прижимая к своей теплой груди омегу и затяжно целуя в лоб, гладит его мерцающее в палитре амарантового рассвета лицо.

— Будь самым счастливым, мой маленький птенец, — он аккуратно поправляет его кудрявые пряди и отходит, пока Намджун стискивает брата в объятиях, хлопая по спине и желая им покоя, обнимает и мягко улыбающегося Чонгука.

Уен подлетает к нему, как несущий опасности ураган, сжимая в тесных объятиях и шепча на ухо:

— Если этот мазафака хоть раз обидит тебя, скажи мне, я отрежу его, — его дерзкий тон прерывает Юнги, отлепляющий его от омеги и обнимающий его сам, бережно хлопая по плечу.

— Бэмби, ну как тебе оформление вашей свадьбы? — интересуется он, вздернув бровь. Уен закатывает глаза и перекривляет его лицо, отходя за спину Хосока, сжавшего в крепких объятиях брата и Чонгука.

Альфа усмехается и кладет локоть на плечо Юнги, сильно ударяя по нему, на что тот театрально шипит.

— Потрясающе, — признается Чонгук, с нежной улыбкой переглядываясь с по-доброму ухмыльнувшимся Тэхеном.

— Он так говорит, потому что сам все устроил, — беспардонно раскрывает карты Хосок, со смешком уворачиваясь от кулака раздраженного Юнги.

— Я обещал Тэхену, — хмыкает ему вдогонку Юнги, отчего Чонгук удивленно взирает на своего альфу, сжавшего его бледные ладони в своих.

— О чем он? — омега жмется к его надежному плечу, нерушимой скалой теперь оберегающей их дом.

— Я попросил Юнги сделать кое-что для меня, если вернусь, — он обводит пляж потемневшим,вспыхнувшим обрывками смертельных воспоминаний, взглядом, теплее смотря в чонгуковы блестящие от восхищения глаза.

Чимин приближается к ним тихой поступью, улыбаясь малиновыми губами и заключая в объятия сначала Тэхена, затем Чонгука, по-родному сжимая его хрупкие плечи.

— Я люблю тебя, мой маленький, — он целует его в пышные черные волосы, налитые краской щеки, улыбаясь пуще прежнего от мягкого шепота брата:

— Я тебя сильнее, Чимин.

Обняв еще раз, омега счастливо уходит под руку с Юнги к их отдельному шатру, беря длинные бокалы вместе со всеми.

— За семью! — поднимает тост Шивон, и голосу его вторят все, звоном пряных жидкостей и смешанных ароматов взывая к палящему, любящему солнцу, напевшим бы им о светлом завтра.

Тэхен заботливо держит Чонгука за поясницу, сжимая в своей горячей ладони его потеплевшие пальцы, и заглядывает в его глаза цвета чернильного неба принятым в святую гавань зверем, скитавшимся по бесконечным амазонским джунглям в поисках целительных объятий своего маленькой лани. Он окольцовывает руками его тонкую талию, обнимает, будто в последний раз, и кружит над мурлыкающими приливами цвета персикового заката.

Его искренний заливистый смех рвет клетку хищника, успокоением заносясь в вены с дурящим ароматом клубники.

— Te amo, mi fresa, — шепчет в алые губы Тэхен, с преданной нежностью целуя их.

Чонгук гладит бледными пальцами его смуглые скулы, вмещая в хрупкие легкие рокот пыльного моря цвета розовой камелии.

И шепот мирных пальм возвестит о благословении небес.