ᴅᴏʟᴄᴇ ᴠᴇʟᴇɴᴏ

«Прошу тебя, не стреляй».

Кровавые разводы на грязно-сером бетоне, замершие вены, побелевшие пальцы, бледные губы в немом крике.

«Прошу тебя, не стреляй».

Эхом неуслышанных молитв, ревом сожженных мотыльков, отголоском детского плача.

«Прошу тебя, не стреляй».

Глухой спуск крючка, застрявшая в животе пуля, убившая невинность и запах теплоты внутри него.

«Прошу тебя, не стреляй».

Вклиненные в полумертвое сердце осколки больных воспоминаний, бесконечный яростный залп, заложивший их дом в руины. Истошные вопли, родные глаза и дрожащие руки, поднимающие его с холодной земли, искрашенной орнаментами из крови.

Чистой крови, варящей душу в котле агонии и сожалений.

Пустынные прерии, в которых не скитается ни одна дичь.

Бездна внутри, в которой ничто не живет.

«Прошу тебя, не стреляй».

Сложенные холмы из трупов, разбитые куски стекла — отражение их ребер, норовящих не срастись. Оглушающий огонь, блеск винтовок, взятые в плен оставшиеся в живых, молящие о смерти. Покалеченные юные тела его братьев, оплакиваемые неслышным воем.

«Прошу тебя, не стреляй».

Слепящий белый свет, выведший из преисподней, которую почти нарек новой обителью. Испуганные возгласы, чужие ладони, трогающие его живот. Тошнота, дерущая горло от невыносимых касаний. Ноющие слезы, замершие в уголке пустых глаз.

Он непоправимо разрушен.

Он остается жить в кошмарах, проникших в его вены, разум, сердцебиение — они пахнут детским одеялом и плачем.

Ледяные потоки дождя скользят по стеклам больничных окон, дымные сгустки тумана обволакивают сизые капли.

Уен проводит их в последние пути неотрывным взглядом, в котором плещется бездна. На его лице застыла горечь в самом обнаженном, хрупком ее виде; пальцы тянутся к животу, но зависают в воздухе, с болью на кончиках опав.

Он плавает в океане сырости, безлюдья и холода.

И нет в этом мире объятий, что смогли бы согреть его.

Он слышит на репите выстрелы, собственный голос в молебнах, реквием, сочиненный из крови.

И нет в этом мире лекарства, что смогло бы залечить шрамы на его сердце.

— Прости меня, — шепнул он сухими губами, умершими глазами посмотрев вниз. Он глотает слезы, заполнившие нутро ранами и солью.

Уен клянется, что не позволит им вылезти наружу.

Уен клянется, что больше не будет слабым.

Белые стены пахнут спиртом и смертью, сжимают с четырех сторон, грозя оставить в стерильной клетке навечно. Согнутую спину царапает прохлада, замаранные чернью и порохом руки сложены на коленях. Темный взгляд блуждает в яме, видя себя, похороненного в ней заживо. Над его ледяным телом, опущенным глубоко в землю, не стоит ни один боец, его раскаяния не принимают небеса, его веки не ощущают тепла солнца.

Его погибшую душу никто не оплакивает.

Хосок измеряет угольными глазами пустошь, боясь моргнуть и проснуться во сне худшем, чем сейчас. Он до боли в мышцах сжимает челюсть, гасит пожарище, выжегшее внутренности дотла. Он вырывает свое сердце из груди и ставит ему могильник, затянутый илом и тиной.

Его не пожалели зимы, бедствия, люди.

«Мы не смогли его спасти».

Рвущие надвое слезы скатываются по его скулам, его умирающего прямо в глотке вопля никто не слышит.

Юнги хватает его за затылок и прижимает лицом к своему плечу, слушая его утробный вой и глуша собственный.

Его увечия бы добровольно на себя перенял, тело свое и душу на растерзание бы голодным зверям не отдал.

Они приходят друг к другу поломанными, цепляясь за последние надежды на исцеление.

Они были рядом, когда семьи не было, смысла не было, и жизни не было тоже.

В маленькое короткое слово «брат» они вмещают боль, горести и печали мироздания.

И отчаянный рев брата умрет на его плече, как кровоточащее воспоминание, еще не убившее их.

Тэхен и Намджун с заплаканным Джином бегут вдоль узкого коридора, отливающего желтым цветом ламп. Омега зажимает рот ладонью, оглядываясь на закрытую палату с его племянниками, из которой они еще вышли, роняет остатки чувств и терпения у прозрачного стекла. Мутным взглядом он обрисовывает одинокую фигуру Уена, похудевшую на несколько килограмм и столетий.

Разрухи и потери им не прощает.

Джин смеряет взглядом сгорбленных альф, сидящих на кафельном полу, и жалости в его неумолимых глазах цвета сепии никто из них не находит.

— Надеюсь, теперь они с вами в расчете, — солеными губами произнес омега, с горечью прикрыв веки. — Если бы я мог, если бы хоть кто-то из них меня послушал, мы бы уехали из этого проклятого города прямо сейчас, — оборвал нити, связующие их по гроб, возвращаясь обратно в палату.

Где он оставил Чонгука и Чимина, все еще не оправившихся после прошедшей кровавой ночи.

Громкий звук закрытой двери, обжигающая лавина его жестоких слов резанули сердце Намджуна.

Он бы предпочел задохнуться от чужой плети, но не от яда его любимого высочества.

— Он скоро успокоится, — Тэхен крепко сжимает его плечо и осматривает подбадривающе.

Как Намджун всегда делал для них.

Они садятся рядом с братьями у одиноких голых стен, завлекающих их в пустые объятия. Тэхен откидывает голову и пристально разглядывает их, одного за другим — со своими шрамами и воспоминаниями, поделенными на четверых. Юнги обводит их мрачным взглядом, боясь того, как сильно они переменились, и парадоксом восхищаясь.

Если бы он знал, в какую пропасть их закинет чертова любовь к тем, кто им небесами был запрещен — полез бы в омут дикости, безумия и трупов?

— Мы снова там же, где начинали, — усмехается он — впервые искренне — им больше нечего скрывать. — Оглянешься, а рядом лишь плечо брата.

Тэхен давит терпкий выдох — кроме них у него никогда никого и было.

С кем они делили беды, оружие, войны и кровь, когда один из них лежал у ног смерти.

Он блуждал в бесконечных потерях, поисках в далеких каньонах и заброшенных городах — и тернистые дороги привели его к источнику жизни.

Альфа поднимает голову, сталкиваясь со стоящим у стены Чонгуком взглядом, в котором нежность заполняет океаны. У омеги трясутся колени, ладони, губы, на висках рана от удара. Его кожа бледна, звезды в его чернильных глазах угасают.

Тэхен резко встает с места и прижимает его к своей груди, осторожно гладя затылок и вдыхая запах у его покалеченной, пухлой щеки. Чонгук прерывисто вдыхает, забыв аромат чистого воздуха, болящими воспоминаниями возвращаясь в тот дом.

Он оставил на их душах вечные рубцы.

— Мне больно, Тэхен, — тихо прошептал омега, не в силах поднять трясущихся рук и обнять в ответ. — Я не смог никого спасти, — выдохнул он с рвущимся плачем, и альфа обнял его сильнее.

— Не ты должен говорить это, Чонгук. Не ты, — с сожалением и ненавистью к себе произнес Тэхен, огладив большим пальцем царапины на его лице. — Мы снова проебались, и на этот раз ничем не сможем восполнить то, что произошло.

Он бы разодрал себя в клочья, лишь бы не произносить слов, вонзающихся в спины ножами.

— Отпусти, — не в себе и не в нем больше, яростно стирая слезы говорит Чонгук, отпрянув. Тэхен проглатывает удивление и боль после его слов, отходя и садясь на скамью рядом. Омега прижимается ноющей спиной к ледяным стенам, разорванным в клочья и сожженным после взглядом буравя дверь в палату, в которой лежит его брат, не впуская никого из них несколько долгих часов. — Вы их поймали? — с оскоминой дикого инстинкта, заставляющего грызть глотки за свое.

— Повезли на базу, за ними следят, — отрешенно отвечает Тэхен, сложив локти на коленях и серьезно посмотрев на него.

— И что вы с ними сделаете? — дрожащими от злости губами выдает Чонгук, резко обернувшись на него.

В заполоненных жаждой мести мыслях — мучительные расправы и кровавые реки.

— Хочешь присоединяться? — Юнги вскидывает голову и пристально осматривает его, криво усмехнувшись.

Тэхен бросает на него суровый взгляд и встает, схватив за локоть омегу, ринувшегося на него.

— Пошел ты к черту, — огрызается Чонгук, на что Юнги коротко хмыкает.

— Чонгук, успокойся, — встряхивает его Тэхен, подавляя громкий рык. Омега стреляет в него черными глазами лани, и на дне его зрачков альфа видит кровавые пятна.

Он сам породил их.

Собственными руками вложил в его тонкие ладони рукоять пистолета.

— Ты себя слышишь, Тэхен?— кричит Чонгук и из последних сил толкает его в грудь. Альфа сжимает кулаки и напряженно, с гибелью на душе осматривает его. Его истерия обещает вытряхнуть из него остатки мятежной души. — Как я могу быть спокойным, когда эти сраные твари убили невинного ребенка?!

Его пронзительные, как наточенные стрелы крики вонзаются прямо под ребра Хосока.

Тэхен смотрит на омегу умоляюще и с сожалением оглядывается на брата. Хосок резко встает с места, в его сломанную спину долетают страдательные вопли:

«Как я могу быть спокойным, когда они чуть не убили моих братьев?»

Альфа распахивает двери в палату и застывает на пороге, встречаясь убитыми глазами с призраком настоящего, любимцем его потаенных дьяволов, отрадой его раненого сердца, покрытого хлипкими пластырями.

Его незаживающие увечия, его непримиримые войны, его ушедшее счастье.

Уен стоит перед ним в больничной одежде, босыми ногами подбирая холод кафеля и жизни.

В его побледневшей коже и умерших глазах Хосок хоронит себя, их дом и мечты.

Омега опускает темные ресницы, на их кончиках — соленые капли, высохшие океаны грез.

В его зрачках цвета бездны — маленькая могила.

— Уен, — еле слышно произносит Хосок, как священную заповедь.

Но его отчаянные молебны остаются без ответов, его покалеченные руки не ощущают мягкого тепла, его одинокую душу не заполняют извечные проклятья.

Хосок просит небеса о любом яде с его потерянных губ, забывших, как дышать. Уен проходит мимо него тонким, худым телом с золой вместо сердца, обдавая удушающими запахами пороха и ладана. Альфа не смеет смотреть вслед, не смеет падать ниц перед его коленями, не смеет вымаливать прощение.

Их убитым горем ребрам нет на свете искупления.

Уен медленно переставляет трясущиеся ноги, держась за ледяные стены. Он видит ожидающих его альф, вскочивших при его появлении, он глядит на раненного Чонгука, до последнего не подпускавшего к нему бесчеловечных убийц, и хочет драть глотку в криках о несправедливом бремени.

Бремени, лежащем на их слабых плечах.

Он мотает головой, когда Чонгук порывается к нему, и идет дальше по узким белесым коридорам. Из последних крупиц непринятия поглаживая впалый теперь живот, холодными ладонями не улавливая больше жизни внутри. Непрошеная слеза скатывается по скулам, ослепляющий свет режет его напополам, утробный вой застывает в венах.

Уен падает у однотонных, не внимающим его гибели стен, пустынным взором осматривая потолок и чувствуя себя единственным выжившим в апокалипсисе.

«Почему умер не я?» — шепчет он в безликую пропасть, глухую и слепую.

Раздражающий рецепторы цитрусовый запах, от которого Уен сильно сжимает губы, подавляя рвотные позывы. Он не поднимает загнанного взгляда на омегу, стоящего над ним, ловя знакомые нотки приторного голоса.

— Я думал, ты будешь выглядеть не настолько жалко, — хмыкает омега и присаживается рядом с ним на корточки, склоняя голову набок и улыбаясь. — Это я, Ники, не вспомнил меня? Мы ведь учились в одном университете, — наигранно удивляется он, но Уен не слушает, не видит, ощущает целое ничего.

Ники играет желваками, подбирая подолы бежевого плаща, касавшиеся пола, и ядовито осматривает омегу перед собой.

Он — фантом, давно оставивший земные печали и радости.

— Теперь мне ясно, почему Хосок изменил тебе со мной, — выплевывает омега, надеясь на малейший признак жизни, но Уен будто бы под глубоководным течением, запертый от голосов, пытающихся растоптать его в ничто.

Ники с презрением рассматривает его бледные руки и поднимается, собираясь покрыть его отравой, льющейся с полных губ.

— Уен, — беспокойно зовет Чонгук, появляясь из-за угла. Ники быстро проходит мимо него, и омега на секунду смятенно смотрит ему вслед, в следущий миг обнимая брата и замечая на его холодной щеке застывшую слезу. — Поднимайся, мы поедем домой, и все станет, как прежде, пусть и не сразу. Слышишь? — мягко нашептывает он, сильно прижав его к своей груди и приглаживая непослушные волосы.

Уен кривит бледные губы, нещадно дрожащие, не внемлющие больше обещаниям, молитвам, будущему, маячащему за дальним горизонтом невидимой дымкой.

***

DRUGS — 12АМ

Траурно-серые облака плывут над грязным городом, мрачным полотном ложась на выбитые оконные стекла, белую тонировку мерса, стоящего за открытыми железными воротами. На зеленистом газоне, постриженных кустах блестит влага с воды, промывшей пятна крови, окрасившие виллу багряным. Обломки входной двери валяются на разбитой лестничной площадке, разодранный диван перевернут, стены политы красными разводами, пахнут отвратным железом, плазма разломано лежит на полу вместе с разорванными хрупкими вазами.

Первобытный хаос залез в их обитель.

Кутаясь в махровый белый кардиган, Уен перешагивает острые осколки, впивающиеся ему в жилы. Он потерянными, покинутыми миром и покоем глазами рассматривает их сломанную, убитую пулями гостиную, и глотает привкус крови на языке. Шаткими ногами он поднимается по лестнице на второй этаж, идет мимо их едва уцелевшей спальни и прикрывает глаза от приступа боли, обрывков воспоминаний о счастье, похороненном у подножия их кровати, что хранит его искренний смех, горькие слезы и теплый шепот.

Дверь в детскую комнату слегка приоткрыта, омега впивается ногтями в ладони, боясь шелохнуться. Будто впереди — минное поле, в которое готов ринуться по доброй воле.

Хосок застывает за его дрожащей спиной, сжав руки в кулаки без позволения обнять.

Уен чувствует каждым органом его тяжелое дыхание, его парадоксом терпкий аромат бергамота, его рухнувшее в низину сердце.

Чувствует его под кожей, в капиллярах, в аорте.

И молит не чувствовать.

Высечь его из груди, из мыслей, из каждой предначертанной им вечности.

Уен отмирает и резко делает шаг вперед, едва не теряя сознание. Он несмело берется за ручку двери, медленно открывая ее и проглатывая шипы, дерущие горло. Словно наступая на раскаленные угли и обжигаясь, словно ходя по ледяным пикам и падая. Трясущимися пальцами он оглаживает края маленькой белоснежной кроватки, трогает пушистые одеяла, плюшевые игрушки, детские картины в рамках, развешанные им и альфой.

Губительная улыбка цветет на его губах, норовя разорвать мышцы лица.

Уен садится на колени перед комодом, вдыхая призрачный детский запах и жмурясь: глаза предательски жжет. Он открывает последний ящик и достает крошечные пинетки, подолгу рассматривая их, не в силах унять дрожь на кончиках пальцев и в позвонках.

Хосок стоит у заклеенной пастельными обоями стены, глотая рвущиеся наружу вопли при виде его первого ребенка, которому он нещадно выдернул темно-малиновые крылья и швырнул в океаны боли, измен и смертей. Он поломано надвое смотрит, как Уен прижимает пинетки к лицу и немо кричит; по его карамельным щекам стекают соленые слезы.

Альфа не пытается стереть свои, положив гордость и выдержку к его ногам. Зная, что омега их больше не примет, зная, что с любовью и ненавистью на него больше не взглянет, зная, что больше никогда не сможет прижать его к своему сердцу, живущему ради него.

В четырех жестоких стенах они оставляют друг друга, детский плач и тысячи несказанных признаний.

Пинетки падают на мягкий молочный ковер, узкие запястья омеги повисают вдоль худого туловища.

Бесконечность будто бы миновала внутри.

Уен находит в себе последнюю волю встать и уйти, борясь с самим собой, чтобы не похоронить себя заживо в этой комнате, невинным эхом и смехом следующим за ним по пятам. Он срывается на бег, утирая мокрые дорожки на щеках, в холодных руках все еще чувствуя мягкость и желая развернуться.

Лечь рядом с небольшой кроваткой, накрыть себя мягким одеялом, прижимая к груди пинетки и целуя их, пока дом горит в огне, медленно добираясь до него.

— Уен! — в отчаянии кричит Хосок, выбегая за ним.

Сырость и беспощадный ветер хлещут по лицу, прохлада пасмурных улиц обволакивает его опущенные плечи, зарывается в спутанные густые волосы.

Уен не посмеет остановиться, беглым шагом, не видя ни черта из-за влаги и боли, идет к ожидавшей его машине родителей. Минхо неподвижно сидит за рулем, барабаня по нему пальцами и напряженно смотря на своего сына, пока заплаканный Тэмин на переднем сидении прижимает ладонь ко рту.

Во дворе впервые не патрулирует ни один боец, в полуразрушенных гаражах не стоит ни один внедорожник.

Поселившаяся в каждом уголке пустота тащит Уена на самое дно.

Хосок хватает его за локоть и разворачивает к себе, вдыхая холодный кислород и парадоксом задыхаясь. Уен стеклянным взглядом смотрит сквозь него, прямо в душу, кромсая ее на куски и выплевывая.

Хосок глядит на него затравленно, моля не уходить глубоко внутри, но с кровоподтеками на ключицах понимая обратное.

«Ты никогда больше не будешь моим».

— Я люблю тебя, Уен, — на грани убитого шепота, с самым больным и поздним откровением. Хосок умирает на дне от своих же слов, несмело кладя руку на его затылок и затяжно целуя омегу в лоб.

И сердце Уена впервые бьется по-настоящему.

На наносекунду, стоившую им жизни в руинах.

— Иногда любви недостаточно, чтобы остаться, — выжигает клеймо под их ребрами омега, в последний раз смеряя его взглядом, обретшим цвета серых пустынь.

Уен оставляет за собой умершую, любящую его до гроба душу и теплый в далеком прошлом дом, который не успел назвать своим. Его скулы режут предательские слезы, что альфа больше не увидит, потерянно стоя посреди опустевшей вселенной, покинутую единственным человеком, ради которого он поклялся себе бороться.

Его жизнь уходит, не оглянувшись, его жизнь уходит, не сказав ему заветного, ненавистного «прощай».

Белесые хлопья снега сыплют с мрака жестокого неба, не принявшего их молитвы. Тонкий силуэт омеги застилает белая пелена, Хосок прикрывает тяжелые веки, уплывающим зрением еще смотря, как Уен садится в машину; звук захлопнутой дверцы поселяется в сознании, слепящий свет фар обещает остаться в его венах.

«Как прикажешь мне вынести вечность, в которой не будет тебя?»

«Как прикажешь мне зайти в этот дом, помнящий твой звонкий смех, твой ранящий запах, твои шепчущие проклятия губы?»

«Как прикажешь мне жить с дырой в гребаном сердце, выучившим лишь твое имя?»

— Niño, — выдыхает в морозный воздух Хосок, срываясь на бешеный рык и врываясь в один из гаражей и возвращаясь на виллу с четырьмя баками бензина.

Среди останков кухни он находит зажигалку, щедро поливает комнаты первого этажа бензином, негнущимися ногами поднимаясь наверх. Он щедро заливает их спальню, коридоры, детскую, ощущая, как из сердца вытекает горячая кровь, марая его пальцы и органы.

Первые всполохи огня отражаются в его тронутых безумием глазах, вбирающим в себя языки пламени.

Собственными рукам он сжигает их прошлое, их пристанище, их не обретшие явь мечтания.

— Que да горит все в огне, Murrda! — издает голодным воем, швыряя в марево шезлонги, стоящие рядом с пустым бассейном, постепенно заполняющимся снегом.

Хосок рвано дышит, сверля диким взглядом свой горящий дом, высеченный шрамами на его смуглой коже.

О том, что было, о том, чего никогда не будет.

— Desmadre, hermano, — кричит среди пожарища до неистового родной голос, родные руки оттаскивают его от побега в самое пекло, тянущее к нему ярко-оранжевые щупальца. — Desmadre, hermano, ¿estás jodido? — рычит Тэхен, таща его за грудки к своей тачке.

Хосок пытается вырываться с надрывными воплями, от которых в титановой груди Тэхена неумолимо умирает жизнь.

— Оставь это, Тэхен, — рявкает в ответ Хосок, качая головой и на миг смотря в его чёрные глаза своими, задушенными отчаянием. — Зачем мне теперь этот ебанный смысл? Ради чего и кого я буду? — он не может подобрать то самое из мириадов невысказанных слов, упрямо уворочачиваясь, но Тэхен резко обнимает его, сильно сжав его плечи.

— Ради мести, Хосок, — твердо говорит альфа, не оставляя шансов не верить. Он хлопает его по сгорбленной спине, отдавая последние надежды и жажду чужой крови. — После ты вернешь его себе, но теперь уже навсегда.

Альфа громко сглатывает, усмиряясь под мутными предсказаниями брата и напряженно вглядываясь в его погрубевшее лицо, на котором плясали черти пламени.

— Мы с самого начала не должны были связываться с ними. Я не должен был связываться с Джином, тогда бы нихуя не случилось, — выплёвывает Хосок, сжимая кулаки и челюсть. Тэхен молчит, впервые не находя возражений: им нести ответственность за разбитые жизни. — Они дети, Тэхен, им ебанных восемнадцать лет. Но ведь нам намного больше, блядь. О чем думали мы, когда позволили им остаться?

Хосок с дури бьет по гаражным стенам, альфа его не останавливает, играя желваками и всматриваясь в ядовитые всполохи огня, врезающиеся в антрацитовое море небес, посылающих на сумеречный город крупный холодящий снег.

— Куда они его увезли? Обратно в штаты? — выдает в белизну бездны Тэхен, на миг повернувшись к брату, прислонившегося затылком к массивным въездным воротам.

— В гребаный санаторий, лечить его, но в дальнейшие их планы Минхо меня не посвятил, — нервно рассказывает Хосок, вновь закипая.

— Шивон тоже хочет увести свою семью, — говорит Тэхен, на что альфа коротко усмехается:

— Чонгук и Чимин, конечно же, его не слушаются.

Тэхен кивает и ухмыляется уголком губ, чувствуя таящий на скулах и веках снег.

— Им придется уехать, пока эти сукины сыны не схавают за все то, что натворили. Намджун говорил с Джином, они слушают только его. Он их уговорит, — надеется Тэхен, разворачиваясь и кивая на черный йеско, покрытый серебристым полотном. — Поехали на базу.

***

Железные тяжелые цепи, подвешенные к низкому потолку, издают протяжный лязг. Острый и едкий запах крови, соленое дыхание смерти, смешанное с привкусом металла, ржавчины и дыма. Стальные прутья клетки отдают воплями, криками и грязными слезами. Намджун медленно переворачивает кочергу на сильном огне, боковым зрением наблюдая за животным безумием, вышедшим из-под контроля, границ, правил.

— El cabron! — рычит Хосок, проходя кулаком по кровавому лицу альфы. На его покрасневших пальцах кастеты с шипованной боевой частью, разодравшие в мясо кожу генерала, жадно ловящего воздух с месивом вместо губ и просящего прекратить. — Эта ебанная смерть тебе не грозит, смотри в глаза, уебок, — цедит он сквозь зубы, дико глядя на него.

Мино издает сдавленное мычание от того, как Хосок хватает его за волосы, запрокидывая его голову.

Шипы сдирают остатки кожного покрова на скулах, когда альфа бессчетными ударами обрушивается на них, внутри глуша утробные вои, снаружи не сдерживая громкие рыки. Мино упорно вырывается, дергает руками в железных наручниках, отчего цепи оглушающе скрипят.

— Блядь, не рыпайся, — подает голос Юнги сбоку, развалившись на небольшом стуле и выпуская кольца прозрачного дыма в потолок. Перед ним лежит тело в разорванной одежде, тихо скулящее от пронзившей естество боли. — Твои сраные самураи не передавали тебе, что тому, кто попадет на скотобойню, живым не выкарабкаться? — равнодушно спрашивает он, стряхивая пепел на залитый свежей кровью пол, и коротко усмехается: — Точно, они же гниют под землей.

Под его ногами раздается презрительный смешок, и Юнги, ругнувшись, бьет альфу в челюсть. Рави смолкает, глухо простонав, но не может дотронуться до лица. Его отрезанные верхние конечности лежат прямо рядом с ним, и его желудок нещадно выворачивает.

Юнги не знает, какой рукой он посмел дотронуться до его омеги, и забирает себе обе.

— La mierda del toro, заблевал недавно начищенный бетон, — качает головой Намджун, глянув на кучку связанных цепями самураев, уставившихся на него распахнутыми от ужаса глазами. — Скоро доберусь до вас, — ухмыляется он, подходя к передвижному металлическому столику с инструментами.

Хосок не в силах угомонять внутреннего зверя, вышедшего наружу, и беспорядочно бьет Мино по каждой пропадающейся под руки части тела, пока его не отрезвляет свирепый голос брата.

— Надеюсь, ты выучил язык мертвых, прежде чем ворваться в наш дом, — рявкает Тэхен, снимая с огня кочергу и вставая за спиной альфы. Хосок рвет его военную форму, шумно и рвано дыша, но голод и жажду мести все равно не утоляет.

Мино вырывается сильнее прежнего, поэтому он надавливает на его плечи, ногой в массивных ботинках фиксируя его колени, пока Тэхен с подавленным рыком высекает на его лопатках огненный символ Равенсара.

Нечеловеческие крики режут усталый слух, нагоняя агонию в бешено стучащих сердцах оставшихся самураев. Рави смотрит на давнего друга краем опухшего от побоев глаза, шумно сглатывая и молясь отделаться одними конечностями.

Жизнь никогда не была более желанной, чем в минуту вхождения на эшафот.

— Теперь твоя очередь, — усмехается под ухом Юнги, подзывая кивком Намджуна, что удерживает брыкающегося Рави, пока он забирает с огня раскаленное железо.

Мучительно-медленные линии, высеченные огнем на смуглой коже под истошные вопли прекратить.

Юнги ими упивается, как любимой мелодией.

— Ебанные психи! — дерет глотку Рави, стискивая зубы от кативших к горлу криков.

Намджун вздергивает бровь и отходит к своим, ожидающим его жертвам, пока Юнги небрежно закуривает, яростно смотря на него сверху.

— Нихуя тебе язык мешает, надо бы его тоже отрезать, — выдыхает с дымом альфа, усмехнувшись на затравленный, ненавидящий его взгляд снизу. Он достает складной острый нож, размахивая им перед ошарашенным лицом японца, и хватая его за волосы. — Открой рот, хуерал.

Тэхен сплевывает и отходит от рухнувшего Мино, на которого снова нападает рычащий Хосок, но через пару минут он оттаскивает озверевшего брата за грудки, веля остальным:

— Пора заканчивать.

Намджун кивает в ответ, оглядывая кучу трупов под ним, и зовет ожидавших их на улице альмиранте.

— Юнги, уведи его, — цедит Тэхен, подталкивая дергающегося Хосока к брату.

Он остается один на один с двумя полуживыми альфами и кучкой мертвецов, смуглыми длинными пальцами проходясь по рукояти подходящих ножей, и с ухмылкой подходя ближе к ним, пока металлические двери с лязгом закрываются.

Прохлада обтянутых густыми темными облаками неба, грубый ветер с запада, входящий в жестокие легкие и не находящий путей обратно. Шелест плотных ветвей елей, окружающих старое здание скотобойни, пропахшей кровью, железом и смертями. Слепящие фары внедорожников, поставленных в округе, нацеленных на глубину черно-зеленого леса, покрытого первыми порывами холодного дождя, перерастающего в свирепый ливень.

Юнги держит упрямого Хосока за надплечья, оттаскивая его к тонированному джипу, Намджун чиркает зажигалкой в чернильной темноте, накрывшей куполом мрачную тишину. Сизый табак теряется в беспросветном небе, льющим на них горькие ледяные слезы. Он садится на капот своей тачки, когда Тэхен наконец выходит, таща за собой черный пакет и бросая его на мокрую темную зелень: две изуродованные головы выкатываются из него, как тяжелые камни, оставляя за собой кровавые дорожки.

— Это наш презент Хоккэ, — его яростный голос сочится сквозь крупные капли дождя вместе с животным рыком: — Отпускай!

Хосок сбрасывает с себя сильные руки Юнги и идет к одному из бойцов, вырывая из его хватки поводья и спуская их. Свора бешеных псов срывается с места, несясь к скотобойне мимо Тэхена, что открывает им двери и запирает внутри для обгладывания мяса и костей.

***

Белоснежная тесла тянется вдоль загруженных дорог, лавируя между спешащими тачками, заваленными кружащим с белого купола снегом. Желтый свет фар разрезает белизну долгих длинных улиц, блеклые фонари бросают темные блики на стекла. На экране грустный трек, залезающий непрошенно-трогающими битами прямо в беспокойное сердце. Время на часах переваливает за полночь, на телефоне десятки пропущенных от брата и ни одного от самого дорогого, пропавшего прохладным вечером, сотканным из мрака и тревог полные сосуды.

Прикусив нижнюю губу, Джин набирает номер своего альфы не помнит в какой раз, плевав на высеченную годами гордость, и замершим взглядом буравит кольцо на безымянном. Мучительные гудки без любимого, глубокого, хриплого голоса на том проводе, вдали сотен разделяющих их километров.

И в предательски тонких ребрах бьются у огня мотыльки.

Он помнит вечерний скандал, разбитые декоративные вазы в их доме, смятую постель и осколки бутылок, осыпавшиеся у однотонных стен.

Свои выдравшие горло крики и обвинения альфы в каждой выпавшей им тяготе себе не прощает, свои клятвы о конце их погибельной любви и переезде себе не прощает тоже.

На экране высвечивается пропущенный от Чонгука, и омега, облизнув сухие губы, быстро перезванивает ему.

— Черт побери, Джин, куда ты уехал посреди ночи? — нервные крики беспощадно стискивают его виски.

— Я ищу Намджуна, хочу извиниться перед ним за то, что обвинил его во всем случившемся с нами, — честно, оттого больнее в тысяч терагерц. Джин плавно объезжает ряд автомобилей, образовавших пробку.

Чонгук молчит пару долгих секунд, прежде чем сказать искреннее:

— Знаешь, иногда я завидую немым.

После оборванных гудков Джин на миг зависает, опоминаясь только через пару секунд, и с дури бьет по рулю.

Через третий звонок на номер Намджуна на том конце раздается приторный стон, и в капиллярах омеги взрываются мириады атомов.

— Кем бы ты ни был, хватит названивать Намджуну, он спит, — разбуженный, раздраженный, чужой голос врывается в его нервные окончания, кромсает к чертям терпение, пожирает его клетки и сплевывает в торфяное болото.

Болото измен, предательств и отречений.

Джин в него до шеи погружается, дышит отравой, ломающей его кости по одному — их хруст отдается болью в дрожащих венах.

Асфиксия, неверие, слезы, которых не посмеет показать.

Он включает программу отслеживания на экране, вбивая туда номер альфы и переступая через последние принципы, остатки гордости и разума.

Джин никогда ни за кем не бегал, даже если любил.

Судьба заставила его преклонить колени — газанув до упора и промчавшись по пустеющим морозным улицам со скоростью двести в час.

Hozier — Take me to church

Координаты с незыблемой жестокостью ведут его по старым, неухоженным районам с россыпью пабов, ночных клубов и подпольных борделей. Тесла тормозит в одном из заброшенных кварталов с похожими на подвалы зданиями, усыпленными снежными завалами, как теплым одеялом. Он блокирует дверцы, засовывая ключи и ледяные бледные руки в карманы мягкого пастельно-голубого пальто. На белые кожаные ботинки падают крупные снежники, задерживаясь перед минутами скорой смерти.

Джин подставляет навстречу им лицо, перекошенное от масок волнений, страхов и непринятий. Он вдыхает тяжелой грудью спертый морозный воздух, не решаясь спуститься в мигающий неоновым зеленым свечением подвал. У входа вместе с другими люксовыми тачками он замечает черную бугатти, ощущая острие ножа, вспоровшее холодные легкие.

Он будто бы в заледенелой проруби, медленно переставляет ноги и неустанно хочет сбежать, но тело трогает паралич.

Распахнув входную дверь, он морщится от запаха благовоний, ядом проникающих в его дыхательные пути, и прикрывает рукавом лицо, проходя мимо сидящих на широких зеленых подушках альф. Развлекающие их омеги с точеными осанками ставят на их столы подносы с фарфоровым сервизом, живая традиционная музыка в углу помещения врастает в нутро Джина похоронным маршем.

Взглянув на телефон, он видит мигающую ядерным-красным точку, ведущую чуть дальше. Он вертит головой по сторонам, не замеченный пьяными, одурманенными людьми, напоминавшим ему запертых в притоне блудников.

Джин держится за лестничные перила, впиваясь в них пальцами будто бы до крови, и мерками в вечность поднимается по узким ступеням, открывая единственную дверь на втором этаже и застывая посреди маленькой комнаты, походящей на молельню с полками лекарственных растений, колбами и книгами в твердых переплетах. На полу лежат огромные цветные подушки; запах листвы и зелий царапает обоняние.

— Ты проснулся?

До отвратительного нежный голос раздается из смежной комнаты, до последних губительных нот знакомый аромат разрезает его сердце надвое — не щадя, не жалея, не вспоминая.

Прислонившись плечом к дверному проему, с дрожащими руками и губами он смотрит на просторную кровать с темно-зеленой постелью, банки и бутылки непонятного алкоголя на деревянном столике — единственном предмете мебели.

В глазах цвета сепии — отчаяние мироздания.

На линиях ладоней словно проступают кровавые полосы, капая на дубовый пол. Джин сглатывает острые шипы, вонзающиеся в плоть и разрывающие ее на маленькие куски, разбросанные по миру.

Намджун тяжело поднимается с нагретой постели, сонным взглядом мажет по комнате и берет свои темные брюки с пола, натягивая их.

Джин предпочел бы быть задушенным его же руками.

Альфа застывает на мгновение, усталые веки поднимая на единственного, самого нежеланного сейчас человека.

Ему бы молить о виселице, истоптанными коленями ползти в молельни у его ног, поклоняясь им, как первобытному идолу. Ему бы вложить в белизну его изящных рук острый нож, вспоровший бы его предательские легкие, ему бы стать вечным рабом, засыпая у бордовых роз, посаженных вокруг кафедральных соборов.

Читая заповеди, поселиться в отдаленном монастыре — его губах, холодных, как скалы.

— Джин, — зовет непорочно, не смея протянуть руку своей каре.

Льды во взгляде омеги уничтожат пустыни, боль во взгляде омеги иссушит океаны.

— Клянусь тебе, я не помню, что было прошлой ночью, — говорит надеждами, не извинениями, медленно приближаясь.

Джин отступает на шаг, влажными и парадоксом стальными глазами выстраивая между ними нерушимые баррикады.

— Хоши, скажи, я не притрагивался к тебе, — Намджун поворачивается к омеге, отчаянно ища в его растерянном взгляде правду.

Хоши прикрывает голый торс простыней, затравленно посматривая на Джина, убившего в нем смелость бледным величием.

— Я не помню, мы слишком напились внизу, потом мы поднялись наверх, — тихо отвечает омега, пряча стыдливый взор, от которого альфе хочется выстрелить себе в глотку.

Он шумно вздыхает, неспешными шагами приближаясь к Джину, мраморным изваянием замершим у стены. Намджун качает головой, верой своей с ним поделиться хочет, но не в силах слова произнести, когда его высочество так прекрасно жесток, кривя пухлые губы в самом отвратительном из презрений.

— Ты будешь оправдываться после того, как напился в борделе и переспал с шлюхой? — Джин режет его нутро надвое, поселяя в нем раздоры, распри, бесконечные войны.

Омега видит в его светло-карих глазах раскаяние, покаяние, поклон, но принимать их — табу.

Он резко разворачивается, чтобы сбежать от невыносимой вины в его потемневшем взгляде, от тошнотворных зловоний, травящих его кровь, от сладких грез о свадьбе, доме и судьбе, переплетенной с его.

Намджун себя без него никогда не мыслил.

— Джин.

Альфа хватает его за локоть, повернув к себе, но получает громкую пощечину, резанувшую беспокойную тишину, витавшую в смешанном воздухе.

— Ты не достоин произносить мое имя, — цедит сквозь стиснутые зубы Джин, смеряя его ненавидящим, на самом дне скорбящим взглядом. Намджун сжимает челюсть и отпускает холод его узких запястий, отступая от самого сокровенного в своей жизни. — Ты не достоин быть моим мужем, — ядом шепчет в теперь чужие губы, замершие с последним «высочество».

Джин давит в себе истерию, слезы, крики и брань, снимает с безымянного пальца обручальное кольцо и швыряет ему под ноги. Намджун сглатывает горечь мироздания, проникшую в его капилляры и выжегшую все живое, что еще теплилось в нем.

Омега уводит от него растоптанный, униженный взгляд, слабыми ногами бредя к выходу и шумно выдыхая, когда жилистые, горячие руки обнимают его поперек талии, не позволяя уйти.

— Ты же знаешь, что я не смогу отпустить тебя, — хрипло произносит альфа в его шелковые пряди, напоминающие черный смерч, грозящий ему потерей сознания и сердца. — Ты сядешь в мою машину, и мы обо всем поговорим. Потому что я тебя никогда не предавал, Джин, — сыпет мольбой, взывая к его потаенной в снежных песках душе, не слышащей его упрямого зова.

— На тебе чужой запах, — вымолвив с болью, прикрытой отвращением, Джин отдирает от себя его теплые объятия, уходя в пустоту и миражи за покинувшим их счастьем.

Остаться было бы в мириады раз больнее.

***

Луна струит фиолетовой свет в мреющей мути ночи, на пастельно-темном небосводе первые очертания рассвета. Холодные хлопья снега ложатся на серую землю, укрывая ее от близящихся зим, мощные шины разрезают пустынные дороги. Фары поблескивают в угольной черни и погасают, передняя дверца теслы глухо раскрывается. Тронутые льдинами багряные лепестки роз опадают на грязную землю, испуская последние морозные вдохи.

Джин кутается в теплое пальто, не греющее ни капли, и бежит по выложенной плиткой дорожке особняк; несколько дежурных бойцов смятенно смотрят ему вслед, но молчат. Он распахивает входные двери и идет на второй этаж, в свою доселе забытую комнату — в нежно-бежевых тонах мебель и удобную кровать, ставшую до боли не той.

Его настоящая обитель осталась далеко за сотни километров.

Джин обещает себе, что больше не ощутит мягкость ее покрывал, поцелуи ее хозяина.

— Пошло все к черту! — на грани срыва кричит он, сметая с туалетного столика все свои дорогие флаконы.

Смесь ядерных, утонченных ароматов заполоняет светлоту спальни.

Он достает из верхних полок синюю коробочку со всеми его документами, кладет их в небольшой кожаный клатч с карточками, телефоном и зарядкой, замирая на долю секунды в своем отражении в кристально-чистом зеркале в пол.

— Сука! — выпаливает омега и швыряет телефон в стекло; крошечные осколки падают на разбитый экран.

Джин загнанно, рвано дышит, покидая свою до боли холодную комнату и не желая оставаться в этом пропащем городе ни единого предначертанного ему мига.

Его хрустальное сердце вырвали из ребер и бросили обратно в его ладони, сломленные тряской.

Снег преданно ложится на его спутанные волосы, будто бы мокрые ресницы, с которых он ледяными пальцами стирает растаявшие снежинки. Белым шлейфом покрыты их просторный двор, крыши гаражей и твердые листья пальм, шелестящие в такт северному ветру. След от его белоснежных ботинок остается на малых сугробах, отпечатках его былого и несбыточного, приглашающих в ласковые объятья прошлого, манящего и призрачного.

Рядом с припаркованной теслой тормозит черный йеско, из которого выбегает запыхавшийся Чонгук в безразмерном темном пуховике. За ним выходит Тэхен, просверлив его мрачным взглядом, опирается на капот тачки и засовывает руку в карманы длинного кожаного плаща.

Серые клубы воздуха струятся из раскрытых губ Чонгука, растеряно осматривающего омегу с ног до головы. Дрожащими пальцами он вцепляется в воротник его пушистого пальто, захлебываясь отчаянием и тысячами висящих в глотке криков. Джин глядит в ответ неумолимо в его оленьи влажные глаза, стелющие путь в могилу каждому, кто посмотрит в них — без единого шанса на спасение.

— Что ты делаешь, Джин? — тихо, иссечась болью и догадками, стреляя в самое забаррикадированное сердце. Омега выдавливает искривленную улыбку, надеясь вложить в нее любовь и сострадание мироздания, но провально: его холодный рот будто бы разрезают ножом.

Чонгук мотает головой, сжимая сильнее его пальто и впиваясь умоляющими глазами в нутро, разнося по органам печали галактик, навсегда покинутых людьми.

— Я уезжаю, — надвое делит все живое в омеге — безжалостно и бесповоротно.

Чонгук бы предпочел быть утопленным в самых свирепых водах, но не слышать слов, рвущих его плоть. Джин с невыносимым балластом в груди отходит, отцепляя от себя его отчаянные руки, и идет к своей машине.

Оставляя позади десятки лет заботы, тревог, смеха и теплоты.

Во всей гребанной вселенной будто бы прерывается жизнь.

Его кислородную маску будто бы срывают.

Чонгук бежит за ним, хватает за локоть и кричит, надрывая без того поломанный голос:

— Ты обещал, что никогда не оставишь нас! Ты обещал, Джин! — из его потухающих глаз льются первые чистые слезы, а на теле Джина остаются неизлечимые раны. Он поджимает губы, нечеловеческими усилиями сдерживая ноющий в горле плач, не оборачиваясь на омегу, ставшего ему всем — даже сыном.

Под стальными ребрами Тэхена вновь что-то разбивается, когда он смотрит на Чонгука, обделенного и оставленного судьбе.

— Прости меня, Чонгук, — дрожа и сожалея, извиняется Джин, расплывчатым взглядом мажет по серо-голубому полотну облаков. — Я надеюсь, ты никогда не поймешь, почему я оставляю то, что было мне так дорого. Больше, чем что-либо другое в этом мире. Всегда помни об этом, если я не вернусь, — впервые искренне улыбается он, поворачиваясь и оглаживая изящными пальцами холодную щеку омеги, утирая его непорочные слезы.

На дне его непоколебимых глаз Чонгук видит уродливые руины.

Небо осветилось первыми отблесками ранней зари.

— Не уходи, — выдыхает омега, глотая щедрые горсти боли. Джин издает немые крики, сдирает с себя фантомно кожу и рыдает от невозможности сделать шаг назад. — Не уходи, Джин, не уходи, — как в бреду повторяет Чонгук, тряся его предплечье.

— Ты бы остался, если бы Тэхен предал тебя? — шепчет — и вонзает острие прямо в нежное сердце, обливая кости соленой кровью.

Дыхание омеги замирает на предательское мгновение.

Джин вырывает свою руку, проходит мимо альфы, неподвижно стоящего и не смеющего глянуть ему вслед.

Без обвинений и без понимания.

Чонгук опоминается от рези вдоль ребер, слышит ненавистный звук мотора и срывается с места.

— Джин, пожалуйста, Джин! — его горло дерет, мутный из-за жгущих слез взгляд не видит ничего, кроме зажегшихся в белесом рассвете фар. — Не оставляй меня, Джин! Не оставляй! — кричит в зияющую пустоту и дырявое сердце Чонгук, спотыкаясь на бегу и падая на ледяную землю. Он сдирает ладони до маленьких струек крови, зудящих сильно, но не смея соперничать с агонией, бушующей в грудной клетке.

— Чонгук, — зовет Тэхен, приобнимая его за плечи — словно укрывая от преследующих зим, вихрей и потерь, — вставай, — мягко просит он, пытаясь приподнять омегу, но он не двигается.

Конечностями прирос к разделяющим их теперь длинным тропам.

Мраморной статуей он украшает их окутанный белым серебром особняк, убивая альфу пустынными степями во влажных глазах.

Тэхен садится на колени рядом с ним, пряча его замерзшее лицо у своей теплой груди и поглаживая его кудрявые волосы.

Ему бы забрать себе скорби и преследующие его ненастья, плотно вплетенные в тонкие вены.

Ему бы упрятать его в самом надежном из зáмков, сон его мирный сторожа денно и нощно.

Без устали, без сомнений, без пространства и времени.

Тэхен не помнит, сколько они сидят в обнимку под белым снежным крылом, обвеивающим их со всех сторон. Он прижимает к себе омегу, как в последний раз, убирая с его лба слипшиеся черные пряди и мягко целуя в виски, прикрытые веки, холодные пухлые щеки, все еще мокрые.

— Не плачь, Чонгук, посмотри на меня, — просит он, гладя его лицо и обхватывая его ладонями.

— Они все уходят, Тэхен. Все, кого я люблю, уходят из моей жизни, — побледневшими от холода губами шепчет омега, взирая на него верными, блестящими от молчаливых слез глазами.

Взгляд раненой лани, нашедший приют в его зверином сердце.

Тэхен улыбается краем губ, приглаживая его непослушные волосы и нежно всматриваясь в его красивые черты.

— Ты совсем ребенок, — с любовью произносит он, на что омега хмурится и по-детски кривит губы. — Мой маленький ребенок, — повторяет он ласково, пряча его возмущения у своей шеи и гладя его затылок, зарывается носом в пахнущие молоком пушистые пряди. — Эта жизнь состоит из потерь. Потому что только так она учит нас расти, мириться с прошлым и идти дальше.

Чонгук резко вздергивает подбородок и мотает головой, его губы нещадно дрожат.

Тэхен смотрит в его мерцающие в розовом рассветном блеске глаза и пропадает.

— Я отказываюсь от таких уроков жизни, — упрямо бормочет омега, прижимаясь лбом к его и выдыхая холод.

— Они вернутся. Все, кто оставил тебя, вернутся, — уверен Тэхен, и Чонгук ему верит, как никому другому. — Знаешь, почему? Этот город словно яма, в которой ты родился и жил. Даже спустя годы тебя потянет обратно к родным местам. С ними связано слишком много воспоминаний.

— Тогда я хочу умереть в этой яме, никогда не покидая ее.

Чонгук измеряет закрытыми глазами вечность, видит чернь и разрухи, которые его ожидают, и не ищет путей спасения. Тэхен обнимает его сильнее, отвоевывая его у смерти, горя и бесконечности.

Неровный рев шин растрясает спокойные заметенные снегом дороги, черный мерседес объезжает йеско и въезжает в раскрытые железные ворота, останавливаясь в одном из гаражей.

— Встань, Чонгук, иначе твой отец прострелит мне почку, — говорит альфа с легкой усмешкой. Омега держится за его предплечья, вытирая рукавом пуховика слезы и смотря в сторону идущего к ним Чимина, прижимающегося к Шивону.

Они только выписались из больницы.

И Чонгуку вновь грозит возвращение туда.

Он бежит им навстречу и крепко обнимает брата, не в силах сдерживать свои болезненные хрипы:

— Джин уехал, Чимин, уехал, — с горькой обидой, поделенной теперь на двоих. Чимин в неверии вглядывается в его заплаканные глаза, осматриваясь в поиске теслы и шумно выдыхая. Шивон удивлено смотрит на бьющегося в предвестии истерии Чонгука, прижимает его к себе поближе и сталкивается с тяжелым взглядом Тэхена, стоящего посреди заснеженного двора.

— Уехал...навсегда? — тихо спрашивает Чимин, положив ладонь на щеку брата, что медленно кивает и вздрагивает от резкого тона отца:

— Мы скоро поедем за ним. Идите наверх и собирайте вещи, — сурово говорит Шивон и идет к альфе, оставляя позади ошеломлённых омег.

Тэхен выдерживает долгий, убивающий без патронов взор альфы, поворачиваясь к нему всем телом. У закрытых ворот с ревом тормозит тонированный ликан; дверцы захлопываются, и Юнги быстро шагает к ним, впиваясь беспокойными глазами в Чимина без шанса обнять, прижать к своей бешено бьющейся груди. Шивон бросает на него гневный взгляд и оборачивается к сыновьям.

— Чонгук, Чимин, что я вам сказал? Идите в дом, — жестче повторяет он, осматривая обоих альф, как чужаков, покушающихся на его семью.

Чимин поджимает дрожащие губы, не успевая поймать брата, вырвавшего руку из его захвата.

— Я не поеду! — в отчаянии кричит Чонгук, выступая вперед и нагоняя отца. Тэхен сжимает челюсть, молясь небесам усмирить упрямство омеги, доводящее его же самого до гроба.

Шивон хмурит брови, останавливая его за локоть и повышая голос:

— Я тебя больше не спрашиваю, Чонгук! Я купил билеты на самолет на четверых, но теперь, значит, полетим без Джина. Собирай вещи, — он строго озирается на обоих омег, кивая им на вход в особняк, но Чонгук дергается в его руках, как пойманная в золотую клетку розовая птица.

Чимин тревожно берет брата за запястье, одними губами прося прекратить.

— Успокойся, давай поговорим дома, на улице так холодно, — его сладкий, как медовая потока, голос, действует на омегу успокоительным, но гейзеры внутри взрываются в следующую же секунду.

Чонгук кусает мерзнущие губы, на них вечные кровавые полосы, как на багровых изрезанных бутонах.

— Я не уеду, — как мантру повторяет он, с вызовом и безумием в чернильных глазах осматривая всех. — Если хотите, чтобы я вышел за эти ворота, вам придется убить меня. Из этого города вынесут только мой бездыханный труп! — истошно кричит он, согнувшись пополам от пронзившей виски и ребра боли.

— Чонгук, — пугается Тэхен, как перед смертью, пришедшей за его близкими, и берет лицо омеги в свои холодные ладони. Омега бьется в душераздирающей агонии, сбрасывает его руки, надрывает голос в безостановочных криках.

Чимин зажимает рот ладонью, заплаканными глазами смотря на отца, не верящего в перемены, тяжести и испытания, выпавшие на их долю.

Прежнюю семью он себе не вернет, своих маленьких сыновей он себе не вернет тоже.

Юнги глотает тяготу в горле, мрачным взглядом смотря на горящего в пламени омегу, лишенного последних надежд.

Солнце над их головами больше не светит.

— Чонгук, идем со мной в дом, там мы отдохнем, потом все обсудим, — ласково просит Шивон, протягивая ему руки, но Чонгук с силой отталкивает его, поглядывая исподлобья, как дикий зверек на врага.

— Я не уеду! Не уеду, пока все, кто отнял у нас ребенка, Уена, кто разрушил нашу семью, не захлебнутся своей же кровью! — раненным воплем издает Чонгук, отшвыривает от себя ладони Тэхена и кричит заветное «не уеду», пока голос его не пропадет насовсем.

Он загнанно, шумно дышит, пока в легких не кончается кислород и глаза не закатываются.

— Чонгук! — зовут в унисон Чимин и Тэхен, подхвативший упавшего без сознания омегу на руки.

***

Сотканные из мглы и пучины хаоса сны измываются над уставшими нервами и сознанием, плавающим в бреду. Теплая постель ощущается усыпальницей, тело окоченело, мечется между мерзлой землей и священным небом. Под кожей длинные стебли с острыми шипами, вспарывающими легкие, в костях ломота, желчь вперемешку с ядом растекается по венозной синеве, отдающей перламутром. На его разбросанных по подушке угольных прядях родные мягкие руки, на его израненном сердце незаживающие шрамы поверх старых, побаливающих временами.

Объятия, которых он никогда не чувствовал, зовут в свои сети.

Голос, который он никогда не слышал, поет ему о багряном рассвете.

Чимин подолгу гладит его бледные щеки, виски, сидя у изголовья его просторной кровати и давясь воспоминаниями, дорогими тоскующей душе: здесь они спали втроем, деля смех и слезы, непрошено лезущие в его сломленные глаза.

— Мы снова в самом начале нашего пути, совсем одни, — рассказывает, как самый искренний нарратив, проходя пальцами по ряду пушистых чонгуковых ресниц, ловя их испуганный трепет, — и нам придется либо сдаться сейчас и навсегда, либо бороться до последнего, — теплое дыхание под его ладонями придает ему титановые силы, желание жить и тянуться к обжигающим солнечным лучам, скрытым серостью пыльных облаков.

Болезненно приоткрыв глаза, Чонгук пару раз моргает, прогоняя видения прошлого и будущего, привыкая к очертаниям своей уютной в былом спальне. Он кутается в толстое, не греющее ни капли одеяло, и вжимается лицом в грудь брата, скрытую домашним бежевым свитером.

— У нас нет выбора, даже если мы содрали ноги в кровь, — уверено и смело произносит он, дерзким взглядом измеряя пастельные стены, — нужно встать и идти дальше, даже если придется ступать по трупам.

— Твои речи — это речи безумного, — качает головой Чимин и улыбается краем покусанных губ, убирая влажные волосы с его лба и целуя в него, — но я согласен с каждым сказанным словом.

— Они заплатят за то, что сделали с Уеном, — шипит Чонгук, и мгновенно резь вдоль ребер норовит лишить его сознания. — Я так скучаю по нему, — с придыханием, похожем на молебны.

Чимин чувствует влагу на своей шее и обнимает его, что есть силы, укачивая, как маленького ребенка.

Выстрелы клеймом выжжены в их памяти и сердцах, болеющих по яркому смеху брата, его обезоруживающим выходкам, его верным ладоням, протянутым в самую бездну.

Его стойкость, сломанная насовсем, его броня, не спасшая от пули.

— Пока они не передохнут, нам нет места на том свете, я тебе обещаю, — Чимин сжимает его пальцы в своих и прикрывает на мгновение глаза, иссеченные жаждой чужой крови.

В мольбах о забытьи, о времени вспять.

Вернуться в тот гибель принесший дом, остаться внутри подвала и обнимать до хруста костей Уена, не позволяя ему выйти и теша надеждами о скором светлом завтра.

Чонгук доверчиво внимает его клятвам, как нерушимым заповедям, образ брата в воспоминаниях не в силах прогнать, потому сидит с ним на разных стульях по двум углам крошечной пустой комнаты и прося прощения.

За то, что не смог уберечь.

Внизу слышится громкая брань, маты и яростные голоса, от которых кости беспощадно дробит.

— Они разговаривают уже два часа, — говорит Чимин, нервно покусывая губы. — Отец хочет увезти нас, но насильно он этого сделать не сможет.

Чонгук тихо сглатывает, вжимаясь в брата сильнее.

— Осталось немного, совсем немного, — нашептывает он, проваливаясь в беспокойные, мрачные от истощения сны.

***

Дни спустя не утихает ломота вдоль тонких ребер, покрытых густым слоем боли, поселившейся в его жилах. Мутные, словно полосы мириадов миражей, сны терзают его кровящую без устали душу. Неяркий свет настольной лампы ласкает тенями его черные ресницы, впалые щеки, сухие розоватые губы, россыпь веснушек на маленьком носу, похожих на послание тысяч звезд.

Замерев у дверного проема, Юнги крадущимся в ночи вором рассматривает его сжавшееся в мягком темно-синем диване тельце, его подложенные под щеку ладони, его босые красивые ступни, его домашние клетчатые штаны и белую свободную футболку. На низком журнальном столике из темного дерева недочитанная раскрытая книга, недопитая чашка апельсинового чая, развеивающая по ворсистому ковру запах цитрусов вперемешку с вербеной.

Он впервые в жизни чувствует себя дома.

Подойдя ближе и присев на корточки перед омегой, Юнги подолгу гладит большой ладонью его лицо, наклоняясь и нежно целуя в прикрытые веки.

И мучающие, душащие плетью кошмары Чимина отступают.

Agust D — So far away (piano ver.)

Слабые нотки давно отзвучавшей, покинувшей сердце зверя мелодии поселяются в их небольшой обители, за длинными окнами которого видны очертания аметистово-лазурного моря.

Юнги купил для них дом рядом с песчаным берегом, разрушив больные воспоминания, связанные с прошлым.

Бледные пальцы с синевой вен трогают клавиши, как скульптор с любовью ваяет свое искусство, отданное на хранение эпохам. Альфа заживо хоронит себя в слезах своего старого пианино, засыпая себя землей детства.

Его разрушенного до талого детства.

Ведомый терзаниями души, тоскующей по утраченному, Чимин замирает у белесых стен, стоя на молочной плитке пустой комнаты босыми ногами.

В самом центре — пианино и его вечный пленник.

Омега маленькими шагами приближается к нему, покинутому былым и будущим, мягко кладет руки на его мощные плечи, скрытые мазутной водолазкой, и садится рядом. Юнги улыбается краем треснутых губ, искренне до рези вдоль вен.

Его сиплое дыхание рядом напоминает шепот розовых приливов.

— Папа любил, когда я играл эту мелодию, — вдруг произносит Юнги, уставшими мыслями уносясь на десятки кровавых лет назад, — для него она была похожа на плач ангелов. Не знаю, почему такое сравнение, — он будто бы перебирает струны хрупкого сердца омеги, убитые первой исповедью его детства.

Чимин склоняет голову к его плечу, прижимаясь к нему щекой и интересуясь:

— Он научил тебя играть ее?

— Нет, я научился играть ради него, — по-доброму улыбается альфа, потершись скулой о его висок.

— Что с ним случилось? — наивный вопрос застывает в груди Юнги ударом в гонг.

Он нажимает на клавиши тяжелее, мучительнее, и мелодия его обретает ноты смерти. Чимин тревожно перебирает свои пальцы, боясь стать причиной его новых руин внутри, но напоры вскоре стихают, и на бледном лице, оттененном голубым диском луны, вновь появляется улыбка.

Фантомно кровящая.

— Отец заподозрил его в предательстве, — коротко начинает Юнги, и траурный набат теперь режет нутро омеги, окунутого в пучину невыносимых воспоминаний. — Его подставили собственные люди. Отец пытал его несколько дней, но не смог добиться признания в том, чего он не сделал бы даже под угрозой ебаной смерти. Я помню, что меня тогда заперли в одном из подвалов, чтобы не мешал. Его выгнали из клана, и отец втирал мне несколько лет, что его убили по дороге домой, пока слухи о его самоубийстве не дошли до нашего города.

Сотни ножей вонзаются в его сердце, потроша его и выбрасывая к грязным истокам.

Чимин ими марает каждый миллиметр своей кожи, не верящими глазами смотря на склонившего голову Юнги.

Будто бы в исповедальне.

Без единой брони и лжи перед ним.

— Поэтому ты уехал тогда? Боялся, что история повторится? — с дрожащими губами спрашивает Чимин, сверля помрачневшим от нарастающей агонии взглядом белоснежную крышку пианино.

— Нет, Чимин, — качает головой Юнги, глядя на него до бесконечного верно, — я уехал, потому что думал, что смогу жить без тебя, — его слова точно черные шипы колют тело омеги. — Но когда Хосок приехал и сказал, что я поступаю с тобой так же, как поступил мой отец, я сорвался. Я понял, что лучше убью себя к херам, чем стану похож на него, — он до побеления костяшек сжимает кулаки, переставая играть.

Чимин накрывает его руки своими теплыми ладонями, усмиряя его демонов, пляшущих дикий чардаш.

— Ты избежал участи стать таким, как он, когда приехал обратно и спас меня, — мягко улыбается омега, поливая его ноющие раны целительной водой.

— Все родом из детства, — позволяет себе усмешку Юнги, сжимая его пальцы между своими. — Мы могли бы перенять на себя роли наших ушедших отцов и стать такими же тиранами, какими они были по отношения к нашим папам. Они не любили их, не любили никого, даже своих сыновей, — он в бездне ускользнувшего из протянутых рук детства, находя спасение в карамельных глазах цвета покоя.

— Не все родители любят своих детей, — полушепотом говорит Чимин, тычась щекой в его плечо. — Поэтому многие просто уходят, так и не научив жизни без них. Мы с Чонгуком совсем не помним нашего папу. Он исчез, а в памяти нет даже его запаха, — в его голосе — предательская тоска, вскрытая скальпелем.

Юнги поднимает его голову за подбородок, оставляя чувственный поцелуй на ресницах и прикрытых веках.

— Считай, что тебе повезло, моя муза, — он щелкает поникшего омегу по носу, вызывая его улыбку — панацею от бед мира. — Иногда отсутсвие воспоминаний — лучшее, что может с нами случиться.

Чимин смотрит на него с чертовщинами в карих, подаривших смысл глазах, поглаживая пальцем его скулы и шепча:

— Я хочу остаться в твоей жизни самым светлым из воспоминаний.

Юнги улыбается краем губ, омега крепко обнимает его и кладет голову на его плечо, и забытая мелодия вновь струится печальным эхом по коридорам их душ.

«Ты и есть эта жизнь, Чимин».

Рядом с тобой я чувствую себя самым лучшим из людей.

Ведь плохому человеку не могло достаться такое счастье в виде твоих теплых глаз?

***

Задымленное помещение пахнет терпким алкоголем, машинным маслом, сизым табаком и излизываемым откровением. Приглушенный свет лампы отливает светло-зеленым на поверхности стола, заваленным бутылками, на потертом кожаном диване, на котором сидят двое альф. В пепельнице стряхнутый в десятый раз за вечер пепел, рядом смятые пачки выкуренных сигарет и консервные банки в небольшом деревянном ящике.

Бросив в нее очередное выпитое пиво, Хосок тянется к другому, не обращая внимания на настороженный взгляд Намджуна сквозь призрачные клубы дыма.

— Смотришь так, будто у самого в руке не дерьмо, а ебанное клубничное мороженое, — цыкает Хосок и откидывает голову на спинку дивана, прикрывая уставшие от череды бессонных ночей глаза.

Намджун усмехается краем губ, сверля потухшим взглядом фильтр сигареты, зажатый между его пальцами, и тщетно гадает, как они скатились в водосточную канаву, полную грязи, отбросов и нечистот, лезущих в их пропащие души и выворачивающих наизнанку.

Больными воспоминаниями о том, что было, и о том, чего больше никогда не будет.

— Он в санатории? — интересуется Намджун, сдирая еле наложенные швы с кровоточащих ран.

Хосок застывает на секунду с поднятой банкой пива, черными, сломанными тоской глазами уносясь в свой сожжённый дом, в те теплые объятия со ставшим самым родным, в то трепетное биение под излюбленным им юным сердцем.

И вечности ему будет мало рассказать жестоким небесам о своих потерях.

Ночами лишающим мирного сна, заставляющим его бодрствовать, сбивать костяшки в ненужных боях и надрывать голос в бессчетных воях об утерянном.

— Да, — коротко отвечает альфа, залпом осушая банку и сминая ее. — Твое высочество куда делось? — вскрывает скальпелем его кожу и на попятные не дает.

Намджун сжимает челюсть, затягиваясь и прикрывая глаза от оседающего внутри никотина, минутным успокоением струящегося в его венах.

— Не знаю, — честно говорит он, обводя пустынным взглядом лежащие в беспорядке пачки. — Он сделал поддельный паспорт и улетел заграницу.

— Почему не остановил его? — спрашивает с искренним любопытством Хосок, пытливым взором впиваясь в его сжатые кулаки.

— Потому что я, похоже, не знаю всей правды, — будто бы вырывает из себя раскаяние Намджун, — а ему я тем более ее не докажу. Но я знаю одно: нужно было уехать, Хосок, — серьезнее добавляет он и в упор смотрит на смятенного брата. — Ты знаешь, что грядет, и им в этом хаосе нет места.

Но в органах предательски взрываются гранаты, мысли заполоняет бесконечная фотопленка — кадры былого счастья, мягких поцелуев и извечных объятий — с блестящим кольцом на белизне длинных пальцев, к которым он любовно прикасался губами.

Хосок шумно сглатывает и кладет локти на колени, подолгу рассматривая кровоподтёки на своих смуглых костяшках.

— Чимин и Чонгук не уезжают, — просто произносит он. — У Бэмби вчера была истерия, хотя Тэхен его отпустил бы куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

Намджун коротко ухмыляется и тушит сигарету, складывая руки на груди.

— Я скажу тебе больше: они вызвались выполнить вторую часть нашего плана, — после сказанных слов Хосок удивлено взирает на него, и альфа кивает: — И никто их не смог переубедить, даже сам господин Итук.

Хосок громко хмыкает в унисон с открывшейся дверью гаража и пристально осматривает вошедших братьев, следующих за ними омег, бегло глянувших на беспорядок на столе. Чонгук поджимает губы, пожимая руки альфам и невольно чувствуя разрухи внутри от их разбитого вида. Он присаживается на подлокотник дивана, кутаясь в свой черный пуховик и заламывая пальцы. Чимин садится в небольшое кресло, нервно жуя бледные губы, и оборачивается на Юнги, сложившего локти на изголовье.

— Извините за это, — неловко кивает Намджун на стол, на что омеги качают головой.

Тэхен встает перед ними непоколебимой стеной, тяжело оглядывая каждого с ног до головы. Чонгук посматривает на него из-под отросшей волнистой челки, влажной на концах, и вонзает ногти в ладонь, оставляя полумесяцы.

На них непосильные горы отвественности, надавливающие на хрупкие плечи.

Но выхода из океана крови нет.

Украдкой, встревожено Чимин поглядывает на двух сидящих на диване альф, глотая невысказанные надежды о лучшем завтра.

— Все готово, — отрезает от детства, мечтаний, веры Тэхен, бросая на притихшего Чонгука сотканный из страхов за него темный взгляд.

Как бравый лев выпускает на первую охоту свою гордую лань.

С лестницы слышатся легкие шаги, горький запах цитрусов заполняет гаражи, и дверь негромко приоткрывается. Ману, одетый во все черное, молчаливо проходит в центр комнаты, кивая наставникам и становясь позади Тэхена. Чонгук прослеживает за ним и ощущает, как наливаются кровью угольные глаза, готовые растерзать его когда-то, но теперь его пыл убивает будущее, смертельными щупальцами тянущее их к себе. Чимин кидает на омегу короткий, сожалеюще-презирающий взгляд и хмуро отворачивается.

— Нам нужен человек, который отвлечет внимание в их сраном клубе, пока они, — Намджун кивает на трех омег, — найдут данные.

Хосок издает усмешку, при нагнетающей тишине слышную всем.

— Можно отправить Чимина на шест, эти уебки забудут обо всем до конца вечера, — предлагает он, равнодушно уставившись в стену перед собой.

Юнги ярость ударяет в голову, срывая ему последних остатки тормозов.

— Ты ебанулся?! — рявкает он и приближается, хватает брата за воротник и с дури бьет в челюсть. Тэхен оттаскивает Юнги за грудки в другой угол комнаты, пока Хосок посмеивается, вытирая кровь с разбитой губы.

Чимин мечется от него к Юнги большими перепуганными глазами, переглядываясь с таким же удивленным Чонгуком, вцепившемся в подлокотник.

— Давай еще, — на грани безумия выдает Хосок, и Юнги вновь порывается к нему, но перед ним скалой вырастает Тэхен, отталкивая обратно к противоположной стене.

Намджун неодобрительно смотрит на Хосока, пытаясь поднять его и утащить в комнату, но тот не дается.

— Ты реально ебанулся, — выпаливает Тэхен, дьявольскими глазами смеряя Хосока. — Иди и проспись, иначе останешься здесь, пока мы не вернемся, — он указывает пальцем на верхние этажи, рвано дыша от накатившей злости.

— Чимин не будет вертеться на сраной палке перед этими пидорасами! — рычит Юнги, с диким взглядом надвигаясь на брата. — Ты будешь зрелищем поинтереснее для этих зажравшихся подонков.

Ману вздергивает бровь, с интересом наблюдая за происходящим и усмехаясь.

Чонгук хочет выцарапать его хитрость в темно-карих глазах, но лишь беспокойно осматривается на альф. Чимин встает перед Юнги, обхватывая его гневное лицо в свои маленькие ладони и качая головой, одними губами шепча утешения. Альфа вгрызается звериным взглядом в его мягкий взор, исцеляющий, похожий на тысячи синих фата-морган, мучивших его мерцанием в сухих саваннах.

— Не надо, Юнги, — вкрадчиво просит он, нежно гладя его скулы и целуя в веки. — Мы справимся и без этих извращений, — уверят омега, решительно поворачиваясь к заинтересованным альфам.

— Жаль, что мы упустим такое зрелище, — насмехается Ману, потускнев от строгого взгляда Тэхена.

— Еще одно слово, и я сверну тебе шею, Ману, — цедит сквозь зубы Юнги, разъяренно глянув на него через плечо.

Чимин раздраженно вздыхает и садится рядом с альфой на подлокотник кресла, положив руки на его напряженные надплечья. Юнги сцепляет их пальцы, со звериным укором поглядывая на брата, молча задумавшегося о своих ранах, и гнев мизерными секундами стихает.

— С вами поедет Шону, на непредвиденный случай будет запасной отряд, — говорит Тэхен и пронзительно смотрит на Ману, сменяя грубое выражение лица на верно-братское. — Я могу доверить их тебе?

Чонгук прикусывает нижнюю губу, думая, что он их охотнее задушит собственными руками, но Ману застывает, как античный мрамор, прожигая его и Чимина отчаявшимся взглядом.

У бойцов никогда не было выбора.

— Можешь, Тэхен, — с натянутой улыбкой Ману проходит мимо наставника, доверчиво посмотревшего ему вслед.

Он вытаскивал его из ямы и из-под пуль в детстве, не оставит гнить под землей и сейчас.

Его и тех, кто так дорог сердцу ненасытного до крови врагов зверя.

Альфы поднимаются по очереди и выходят из гаражей, пропахших ядерной смесью разносортных ароматов.

— Чонгук, пойдем со мной, — Тэхен останавливает его за локоть и кивает на лестницу, ведущую наверх, и омега послушно следует за ним, обещая брату вернуться позже.

Тэхен бережно берет его за запястье, переплетает пальцы и отводит на последние этажи с расположенными на них комнатами. Он открывает дверь в свою спальню, изученную омегой до маленьких порезов на темной мебели, и подходит к огромному шкафу, доставая из нижних полок бронежилет.

Чонгук вонзает ногти в свои ладони, с нотками страха в мерцающих оленьих глазах взирая на альфу, вставшего перед ним вплотную. Тэхен не отводит пытливого, переживавшего взгляда от его бледного, чарующего белой магией лица, наклоняясь ближе — норовя залезть глубже в дрожащую молочную кожу.

— Сними футболку, — выдыхает альфа у его порозовевших щек, катализатором впивающихся в бронзовую душу льва.

Сбросив пуховик, под которым была только черная кожанка, омега снимает ее и темную футболку; стая мурашек покрывает ключицы и ребра от легкого холода. Тэхен аккуратно, боясь ранить, надевает на него бронежилет через голову, крепит застежку на место, продевает ремешок через два кольца в одну сторону, в обратную через одно кольцо, и ладонями проверяет надежность.

Альфа помогает ему надеть футболку, кожаную куртку, внимательно осматривая его драные черные джинсы и массивные ботинки. Он тяжело сглатывает, обхватывая его лицо горячими руками и нежно, затяжно целует в лоб. Чонгук будто бы в подступающем удушье прикрывает глаза, накрывая ледяными пальцами его ладони и выдыхая кровавый яд, плывущий в их венах.

— Будь осторожен, — на грани мольбы и лишающего кислорода страха за него. Тэхен гладит огрубевшей кожей рук его по-детски мягкие щеки, любовно целуя в каждую и смотря на него так преданно, что убил бы себя без раздумий, если бы Чонгук попросил.

— Ты тоже, — тихо просит омега, прижимаясь теплыми губами к его гладящим ладоням.

Его смелая, до могильных плит верная лань.

Тэхен кладет на его спутанные волосы черную кепку, которую Чонгук с еле слышным смешком поправляет.

Я так давно не слышал, как ты смеешься.

Я клянусь убить всех, кто погасил звезды в твоих глазах.

Пурпурное сияние пролегло над тонущим в серых тонах городом, живущим в преддверии мутной ночи. Блеклые очертания голубой луны заволакивает палитра кобальтовых облаков, грозясь пролить на порочную землю обильные слезы. Металлические ворота отдают запахом холодного железа; тонировка выстроенных один за другим черных внедорожников поблескивает в густой темноте.

Муторные клубы дыма отравляют спертый привкусом пороха воздух, никотин оседает глубоко под костями, тряской оставаясь на бледных пальцах.

С ждущего их в кровавых объятиях севера несет ветер, колющий тысячами игл в нервные окончания. Он проникает в огненного цвета волосы, взъерошивает их, ложась вестником бури на покусанных холодных губах. Чимин закрывает глаза, когда родные руки обнимают его, когда ледяные губы прижимаются к его лбу, оставляя надеждами рожденный поцелуй.

«И я верю в наше лучшее завтра».

Юнги сжимает его худые плечи, скрытые черной косухой, и выдыхает в бушующее небо крупные кольца табака. Чимин тычется замерзшим носом в его кадык, будто бы выточенный из стали, пока большие ладони гладят его рыжие, как вестники муки и самой яркой радости, волосы.

— Помни обо всем, что я тебе рассказал, — выдыхает вместе с едким дымом альфа, с тревогой и любовью смотря в его глаза цвета теплой пристани и шоколада.

Омега кивает, в последний раз опечатывая его губы чувственным, глубоким поцелуем, вызывающим зависимость более, чем чертов табак.

Намджун и Хосок спешно подходят к ним, переодетые в военную в форму, с крыльца следом за Тэхеном спускается Чонгук, крепко держа в руках спортивную темную сумку, которую закидывает на заднее гелика. Чимин садится за его руль, натягивая очки и черную шапку, скрывающую его волосы.

Мотор громко рычит, разрезая больную тишину, повисшую на базе. Десятки готовых бойцов рассаживаются по внедорожникам, пока не остаются лишь наставники. Ману садится в первый джип вместе с Шону, что трогается спустя пару секунд.

— Запрыгивай, — кидает Чимин брату, подмигнув из-под темных очков Юнги, в диком страхе за него не уводящем беспокойного взора.

Чонгук неслышно выдыхает сомнения, отчаяния и неверия, оглядываясь на Тэхена, напряженного, в любимую минуту готового запереть его внутри и не выпускать его ни в этой, ни в следующей вечности. Омега подбегает к нему и обнимает изо всех сил, делясь ароматами клубники и покоя, панацеей живущих в его капиллярах. Он обнимает его сильнее, приподнимая над землей и вдыхая у венки на шее его родной запах — сладкий яд в самом чистом его виде.

— Умирать — нельзя. Не забывай, Тэхен, — шепчет Чонгук, мягко целуя его в скулу.

Он разворачивается и быстро залезает на переднее гелика, с ревом выезжающего следом за джипом. За ними едут два внедорожника на самый худший случай, который Тэхен не хочет видеть даже в самом мучительном из исходов.

— По машинам, мы едем на север, — полурыком велит он, и бойцы послушно выезжают за металлические ворота один за другим — стальной цепью, вещающей смерть, кровь и пытки.

Намджун обводит уезжающие машины орлиным взглядом, останавливая за плечо Джексона, собиравшегося за руль черного майбаха.

— Не так быстро, — строго говорит альфа, гипнотически всматриваясь в его встревоженные глаза. — Сначала расскажи мне, как ты узнал о том, что данные Хоккэ хранятся в клубе.

Джексон в наносекунду чувствует крушение вселенной, долга и себя.

Flashback

Смятые шелковые простыни цвета сангрии, заполняющий легкие запах вишни — погибель его и отрада. Лунный блеск ласкает их обнаженные тела, резью вдоль ребер очерчивая четкие контуры тату — проклятая саламандра, заточенная в круг. Багровые волосы разбросаны по его мерно вздымавшейся груди, кожа похожа на белую платину, мерцающую под покровом ночи, скрывающей их тайны.

Он подолгу гладит обнаженные, хрупкие рядом с ним плечи омеги, не дотрагиваясь до символа, как до раскаленных углей. Масуми улыбается краем припухших губ, выводя красивые узоры на его смуглом торсе.

— Я покажу тебе один знак, — хрипло произносит Джексон, приподнимаясь на локтях и мягко заглядывая в заинтересованные, точно черный космос глаза омеги. Указательным и средним пальцами альфа стучит два раза под своими ключицами, не отрывая завороженного взора с него, затем стучит под ключицами Масуми, забывшего собственное имя, кодекс чести и каждую из не принявших его вечностей.

— Что он значит? — дрожащим голосом спрашивает он, ощущая холод и парадоксом — жар в венах.

Джексон с нежностью улыбается, заправляя прядь вишневых волос ему за ухо.

— Я люблю тебя, — из самой глубины сердца воина, никогда не врущего тем, кто ему дорог. — На языке тех, кто никогда не сможет выразить свои чувства словами.

Масуми смаргивает предательскую влагу, лезущую на ресницы, и роняет голову на его широкую грудь, оставляя легкий поцелуй под ребрами.

Вместо мириадов немых признаний.

— Я хочу увезти тебя отсюда, — вдруг говорит Джексон, перебирая его взъерошенные волосы и не ожидая ответа на своё откровение.

Он давно все понял по глазам, похожим на чернильные океаны.

— Ты же знаешь, это невозможно, — на грани отчаянного крика в конце света. Джексон садится на кровати, заключая в ладони его лицо, перекошенное от внутренней агонии.

— Возможно. Скоро все закончится. Будет война на одном поле, и победителем выйдет только один клан. И это будет Равенсара, — уверено произносит альфа, боясь за его далекую от него душу — принадлежащую главам Хоккэ. — Помоги мне, Масуми. И я клянусь, после мы вместе уедем отсюда. Туда, где мы сможем любить друг друга без ебанного чувства долга.

Омега видит синие моря надежд в его карих, добродушных, до потери пульса стойких глазах, и вновь встает на краю пропасти.

End of flashback

***

XXXTENTACION — Moonlight (SDMs ft. John Dakolias cover)

Смуглая кожа блестит на начищенном пилоне, драгоценные камни переливаются на блядовом узком костюме, зеленые купюры сыпятся на высокий шест, как с водопада хавасу, окруженного светом медно-красных стен каньона и сине-зеленой воды вместо цветных софитов. Гангстеры в черной коже заполняют низкие диваны, прозрачные стаканы с терпкой жидкостью льются как девственные слезы, японские напевы во взрывных колонках отравляют слух. Рассыпанная на бумажках марихуанна дурит разум, проникает губительными щупальцами в органы, размазывает зрение и чутье, стоящее им жизни.

Тесные коридоры переливаются темно-алым свечением, напоминающим свежую кровь, играют софитами на темной куртке и маске, скрывающей половину бледности лица. Омега медленно озирается, сумеречной тенью проходя мимо вырубленных их хакерами камер видеонаблюдения. С поднятой бесстрашно головой он идет мимо пьяных, накуренных альф, жадно и с подозрением осматривающих его стройные ноги, пытающихся взглянуть на черты его лица и узреть в них исповедь.

Навстречу ему идет высокий омега в черной панамке и маске, и по его светлым афрокосичкам он узнает в нем Ману, что показывает ему пальцами ноль. Чонгук кивает и пробирается дальше, сквозь потную разъяренную толпу, проходит мимо барной стойки, где вальяжно сидит Чимин, пригубливая тоник, и мотает головой, указывая подбородком на верхний этаж.

Чимин спрыгивает с барного стула, пока брат теряется среди танцующей кучки омег, ненадолго смешиваясь с ними в безумных движениях.

Молочная кожа разгоряченно блестит под тысячами цветов прожектора, Чонгук ощущает рядом соленое дыхание жилистых альф, чующих его сладкий запах несмотря на принятые блокаторы. Он стискивает зубы, молясь о выдержке не прикончить их всех одним выстрелом.

Незаметно ускользнув спустя мучительные минуты, он спускается в нижние этажи, с нотками страха идя мимо вип-комнат с кальянными, от которых отвратно воняет разнобоем запахов по всем коридорам.

Омега быстро уходит от любопытных, недовольных взглядов нескольких альф, похожих на охранников. Случайно он замечает прижатого к стене Ману, дерущегося с одним из головорезов, и идет к нему, держась стен, как за защитную броню. Он крадется сзади, рукояткой пистолета заряжает японцу по голове, и успевает поймать его так, чтобы не вызвать грохот.

— Ты вовремя, — хмыкает Ману, забирая у альфы пистолет и оглядываясь назад. — Здесь есть еще одна лестница, ведущая вниз. Мы должны пробраться туда мимо этих сторожевых псов. Там по-любому есть что-то интересное, — омега хлопает кивнувшего Чонгука по плечу. — Сможешь отвлечь их, пока я откручу им бошки? — интересуется он, пока они спускаются.

— И как прикажешь мне это сделать? — огрызается омега, вздрагивая, когда Ману разворачивается и снимает с него кепку и маску, поправляя его спутанные волосы.

— Вот так. Иди и включи свою perra-очаровашку, — усмехается Ману, застывая у стены, разделяющей их от стоящих к ним спиной двух альф.

Чонгук раздраженно озирается на него, но затыкает свою набатом стучащую гордость, вставая перед охранниками, похожими на два пика острых скал, выше его на несколько десятков сантиметров. Альфы удивленно смотрят на него, пока он натягивают маску обаяния, сверкая ночными глазами.

— Мне сказали, что здесь находятся комнаты для бдсм, но я, кажется, немного потерялся, — раздосадовано вздыхает Чонгук, взирая с надеждой на непонимающих бугаев и краем глаза замечая, как Ману подкрадывается к их спинам и сворачивает шею одному.

На второго встрепенувшегося Чонгук наставляет пушку, пока омега не добирается до него, с трудом отключая и его.

— Pendejos altos, — матерится Ману, выуживая из-за пазухи два пистолета. — Иди обыщи комнату, я посторожу. Быстро, — шипит он, в то время как Чонгук возится с замком, впервые в жизни взламывая его.

— Какого хрена ты командуешь мной? Я тебе жизнь спас, если не смог запомнить своей крашеной башкой, — фыркает омега, открывая наконец дверь и сразу же проходя с вытянутым вперед пистолетом.

Ману кидает ему вслед проклятья на испанском, оборачиваясь на случай, если внутри будет ловушка. Чонгук встает в центр комнаты в темно-бордовых тонах без единой мебели помимо небольшого террариума с ящерицами, от вида которых омега хочет вывернуть желудок, но сдерживается, подступая ближе к прозрачному стеклу.

— Здесь только чертов террариум, — на грани крика и омерзения, отчего Ману закатывает глаза.

— Извращенцы, — комментирует он, бегло озираясь на омегу. — Поройся внутри.

Чонгук сжимает кулаки и пушку, с брезгливостью, скрытой решимостью, рассматривает содержимое: сухую оболочку рептилий, их похожие на смерть глаза, пудровые камни и ответвления с зелеными листьями, на которых сидят несколько ящериц. Ману исследует периметр и заходит, становясь рядом и равнодушно рассматривая террариум.

— Блять, тут ничего нет, — он копошится руками внутри, наводя беспорядок и грязно ругаясь под нос. Чонгук пытливо смотрит на маленькое пространство, вспоминая безумные речи Сехуна и выдавая абсурдное, но уверенное:

— Что-то может быть внутри ящериц.

Ману распахивает глаза, но омега серьезен, будто бы готов растерзать одним потемневшим взглядом.

— Тогда разрежешь их? — поднимает бровь Ману, вытаскивая перед его бледным лицом складной ножик. Чонгук невольно кривится, и омега усмехается: — Брезгливая perra, что ты забыл в делах клана? Мафия — это не про пулю пустить в лоб и потом вытереть ручки и помыть рубашечку, это вот про такое дерьмо, в котором тебе придется марать свои белые пальчики.

Чонгук вперивает в него ненавидящий взгляд, отказываясь принимать несправедливо кинутые слова.

— Ты это дерьмо хаваешь с детства, а я — несколько месяцев. Не сравнивай, — дерзко шипит Чонгук, отчего Ману по-доброму улыбается. — Разрежь, я пороюсь в их внутренностях.

Ману берет одну из ящериц, делая глубокие надрезы и отдавая ее омеге, чьи ладони предательски дрожат. Чонгук вдыхает полной грудью и прикрывает глаза на пару секунд, затем внимательно рассматривает зеленую кровь, текущую между его пальцев, и сдерживает рвущуюся наружу тошноту, но вместе с тем на него накатывает разочарование: внутри ничего подозрительного.

— Это зеленокровная ящерица? — с интересом уточняет он, на что Ману фыркает и передает ему другую мертвую рептилию.

— Похуй, хоть розовокровная, — бросает он, с опаской поглядывая на закрытую дверь.

— Ничего нет, — цыкает Чонгук после четвертой ящерицы, норовя кусать локти от того, что мог ошибиться и они зря лишили невинных жизни.

Он протяжно дышит, разворашивая внутренности предпоследней ящерицы и выдыхая, когда нащупывает твердый крошечный предмет и медленно вытаскивает его.

— Флешка, — в унисон произносят омеги и смотрят друг на друга большими горящими глазами. Ману кивает на выход, Чонгук надевает кепку и натягивает маску обратно, выбегая следом и застывая от прозвеневшего над головой выстрела.

— El cabron, — хрипит Ману, отстреливаясь и прижимаясь к стенке.

— Я пойду вперед, — говорит Чонгук, на что омега шикает и тащит его обратно:

— Тэхен доверил тебя мне, будешь делать так, как я скажу, — отрезает Ману, тихо поднимаясь наверх и выстреливая из двух пистолетов по альфам, бежавшим вниз на звуки.

Чонгук злобно озирается на него, спихивая с лестницы ударом с ноги в грудь альфу, нагнавшего их снизу, и выстреливает ему в голову.

Роковая секунда, посягающая на его жизнь.

— Чонгук! — кричит Ману, отбрасывая его к стене и получая за него пулю в плечо. — Murrda, — ругается он, пока ошеломленный Чонгук пристреливает того, кто целился в него.

— Идти сможешь? — беспокоится Чонгук, осматривая раненного омегу с ног до головы, что часто кивает. — Держись сзади, — велит он, отнимая второй пистолет. Ману зажимает свободной рукой кровоточащее плечо, другой сжимает пушку, направляясь на верхние этажи, где их никто не поджидает.

Чимин не спеша бредет вдоль почти пустого коридора, освещенного ядерно-красным, нервно ища глазами брата и Ману. Попутно он устанавливает бомбы у неприметных углов, пряча пульт в карман кожанки и изо всех сил храня нечитаемую маску на побледневшем лице, когда мимо проходит омега с вишневыми волосами, которые он узнает среди тысячи.

Воспоминания больно режут по ключицам.

Но жизнь обоих теперь стóит намного дороже.

Он отходит на длинное расстояние, на секунду облегченно выдыхая, что Масуми его не помнит, и напрягается всем нутром, когда к его затылку прижимается дуло пистолета.

— Главы Равенсара такие тупые, что послали сюда тебя, дрянная овечка? — насмешливо спрашивает Масуми, вжимая в него пушку сильнее.

Яд струится с его багряных губ.

— Твои хозяева тоже умом не особо отличаются, если до сих пор не раскрыли крысу в твоем лице, — усмехается Чимин, резко разворачиваясь и перехватывая его руку с пистолетом. — Я видел, как ты тогда пнул ножом своего же генерала. Инфу о данных в клубе тоже ты слил? — он вздергивает бровь, пытливо смотря на него из-под черных очков.

На лице японца бешеный страх за будущее, в которое вцепился ногтями.

— Сдохни, — рявкает Масуми, пытаясь нажать на курок, но Чимин бьет его в челюсть и вырывает пистолет, с грохотом упавший на пол.

Масуми пинает его ногой в грудь, отчего кислород в легких предательски перекрывает, но омега терпит, заходя в ноги точеными ударами в живот, и опрокидывает его на выстеленные ковры. Чимин пытается вырубить его, но тот вырывается, спихивая его с себя и хватаясь за упавший пистолет. Глухой стук раздается сзади, и Масуми вновь падает от боли, пронзившей поясницу от резкого удара тяжелых ботинок. Чонгук дико смотрит на вражеского омегу, сдерживаясь не убить его.

— Бежим! — загнано кричит Чонгук, наставивший пистолет на Масуми и взявший брата за руку.

Чимин часто оборачивается через плечо, беспокойно поглядывая на раненного Ману и приобнимая Чонгука, пока они протискиваются сквозь разгоряченную танцующую толпу, преследуемые поднявшими тревогу десятками альф.

Омеги с пронзительными визгами спрыгивают с шестов, нагоняя всеобщую панику, и срываясь прочь из клуба вместе с остальными посетителями.

Чонгук толкает ногой входную дверь, помогая Ману добежать до ожидающего их джипа и пригибается от летящих в спину пуль.

— Беги в машину! — орет среди череды залпа Ману, тревожно следя, как Чонгук с прикрывающим его Чимином бегут к гелику и захлопывают дверцы.

Тачки трогаются с места, кружа вокруг клуба, как в смертельной карусели.

— Сукины сыны, — цыкает Чонгук, перелезая на заднее сидение и вытаскивая из спортивной сумки винтовку. — Открой люк, — кидает он, вставая в полный рост.

— Осторожно, Чонгук, — умоляет Чимин, в гудящей тревоге лавируя по округе так, чтобы брата не смогли ранить.

Высунувшись из люка, омега оценивает количество японцев, стреляющих в них, и прицеливается, выпуская в них залп, пока Чимин вступает в легкий дрифт. Клубы дыма из-под шин заполоняют легкие, запах пороха вселяется в чонгуковы тонкие ребра. Краем глаза он замечает Ману, стреляющего по альфам здоровой рукой, и мысленно качает головой.

Последними выстрелами Чонгук добивает бегущих за ними, цепким взглядом осматриваясь на наличие оставшихся, и садится обратно.

— Надо взрывать, — Чонгук взирает на брата, и тот хлопает себя по карманам, но лишь громко вздыхает:

— Черт, я выронил пульт в драке, — он опускает стекло, высовываясь и крича во всю глотку: — Ману, взрывай!

Чимин с дури давит на газ, отъезжая на несколько метров с джипом позади, и ощущает пожарище в сердце при раздавшемся через несколько секунд взрыве, озарившим фиолетовую чернь ночи кровавыми всполохами.

***

Сгустки ледяной воды разбиваются о кафельный пол, ободок раковины зажат между дрожащими руками, в мутном стекле его отражение, поделенное надвое. Он трет мокрыми ладонями побелевшее лицо, зачесывая волнистую челку назад и выключая давящий на нервную систему поток. Сиреневое полотенце грубовато трет его щеки, голубизна ванных плит отдает мраморным холодом.

В соседней комнате слышатся разгоряченные споры, звук работающего монитора, запахи спирта и лекарств, вплетенные в каждую кость. Чонгук захлопывает за собой дверь, прислоняясь к ней спиной и осматривая сидящих за компьютером альф, вжавшегося в кресло Чимина, подмявшего одну ногу под себя и стеклянным взглядом рассматривающего разбросанные по столу папки с документами. Ману полулежит в кресле с обработанной и перебинтованной омегой раной, от роя мыслей в голове тяжело хмуря брови.

— Ну как? — мягко спрашивает Чонгук, на секунду положив ладонь на его здоровое плечо.

— В норме, не переживай, — с благодарностью улыбается Ману. Тэхен бросает на них любопытный взгляд и усмехается краем губ, наклоняясь обратно к экрану.

Чонгук садится у другого края дивана, рядом с братом, невесомо трогая его за запястье и привлекая к себе внимание.

— Когда вернутся Хосок и Юнги? — интересуется он, а в сердце Чимина разражаются жестокие баталии.

— Не знаю, Чонгук, — он качает головой, сглотнув. — Им нужно расчистить территории севера.

Его любимый зверь так далеко — в самой гуще капкана искуплений и противостояний.

Они справились — выполнили до конечного миссию, достав нужные данные, с которыми сейчас работают Тэхен и Намджун — со свежими ранами, на ощупь для них самих — тонкими царапинами, что заживут под ореолом блеклого сентябрьского солнца. Но их братья остались на разбитых, уничтоженных ими территориях.

Чонгук с едкой печалью рассматривает поникшие плечи брата, беспокойно мечущиеся по гаражу зрачки и заломленные от нервов пальцы. Он

подпирает щеку ладонью, вздрогнув всем телом от пронзительных матов Намджуна, стукнувшего кулаком по столу.

— Ебаный в рот, они завезли нелегалкой столько оружия на прошлой неделе, — альфа дышит свирепо, рвано, так что мышцы на его оголенных руках неестественно напрягаются.

На скулах Тэхена играют желваками, пока он прожигает экран дьяволами порожденным взглядом.

Настоящая война только грядет, и океаны крови предстают точенным видением в его яростью сраженных мыслях.

Железный привкус почти ощущается на его языке.

— Тэхен, — тише зовет Намджун, не обращая внимания на взгляды омег, таких любопытных и перепуганных, — посмотри, где расположен их основной центр. В ебанной Такаяме.

Костяшки покалывает от внутреннего рыка зверя, дерущего прутья клетки.

Тэхен его обуздать больше не в силах.

Он резко разворачивается, бит его бешеного сердца затмит мятежные прибои.

Чонгук нежно тянется рукой к его широкой спине, доверчиво прислоняясь к ней и заглядывая в хищные глаза своими робкими, на самом дне обсидиановых зрачков хранящими карабины.

— Мы должны отправиться в Японию.

И в груди еле вдохнувшей аромат спасения лани вновь отключают жизнь.