ᴅᴏʟᴄᴇ ᴠᴇʟᴇɴᴏ

17 лет спустя

Aya Nakamura ft. Maluma — Djadja (Remix)

Частный самолет плавно приземляется в аэропорту Сеула, раскинутого на двух соединенных островах и облепленного мутно-голубыми очертаниями невысоких гор. Россыпь дорогих отелей, ресторанов и бесконечных магазинов с палитрой цветных вывесок, платиновая широкая площадка, ловящая ультрамариновые оттенки стекол габаритного куполообразного здания.

Тонированный йеско с приглашающе раскрытыми дверными шарнирами стоит поодаль залитым июньским ласковым солнцем шоссе, за ним белоснежная ламбо, черный ликан, серебристый маззанти, отражающий ярко-лимонные лучи, и аспидный бугатти, поблескивающий под ореолом бархатно-сизых облаков.

— Ким Тэхен, Ким Чонгук, Ким Леон, Ким Сону, Ким Ману. Добро пожаловать обратно в Сеул.

Имена первых прибывших зачитывает сопровождавший на борту альфа, вежливо улыбаясь и кланяясь чете Ким, с ответными мягкими улыбками прошедшей мимо него.

Тэхен с преданностью и нежностью смотрит в сияющие оттенками звезд и бездны глаза своей гордой лани, заботливо обнимая за талию и целуя в завитые чернильные пряди. На альфе расстегнутая до груди коричневая рубашка с леопардовым принтом и серебряная цепь, контрастирующая с загорелой под мексиканским солнцем кожей. Чонгук льнет к его крепкому, пахнущему родной кровью, плечу, прикрывая густые ресницы и веки, отливающие пыльным розовым. Он в блузке из шелка цвета дымчатой орхидеи, затянутой лентой на тонкой талии, и свободных белых брюках. На его острых, обласканных изумрудными пальмами, ключицах, жемчужное колье, на изящном безымянном пальце кольцо, переливающееся оттенками кораллового золота.

— Как же я скучал по этому городу, — шепчет алыми губами Чонгук, озаряя жизнь и верную ему душу зверя ласковой улыбкой, лечащей от чумы, отрав и горечи.

— Я тоже, — признается Тэхен, бережнее сжимая его плечи, талию, и горячими губами прижимается к его виску. — Он подарил мне тебя, — альфа переводит нежностью иссеченный взор на ребенка в своих руках, маленькими смуглыми пальчиками цепляющегося за воротник его рубашки. Его кудрявые волосы отливают чистым золотом, припухлые губы до боли напоминают чонгуковы, а темные, налитые мазутом глаза — его собственные.

Чонгук тянется через счастливо улыбающегося мужа к их нареченному именем Ману сыну, самому младшему альфе в их роду, мягко целуя его в пухлые теплые щеки.

— А как же я, papá?

Тэхен с широкой улыбкой оборачивается к омеге, едва достигшему пятнадцати лет, со стройной как у Чонгука фигурой, в широкой белой рубашке с черным кармашком, чокером и кожаными штанами, обтягивающими худые ноги. По-детски округлое лицо Сону цветет в ослепляющей тысячами солнц улыбке, когда он прижимается к боку отца и обнимает со всех сил.

Альфа хрипло смеется, целуя его в высветленные прямые пряди и крепко прижимая к себе за плечи. Чонгук смотрит на них большими, сверкающими от приливов нежности и гордости глазами.

— И тебя, mi florecito, — ласково зовет его Тэхен, озираясь на идущего позади них высокого альфу в черных джинсах и майке, кожаных ботинках, косухе, крупной цепи на ровным загаром тронутой шее.

Он зависает в телефоне, воткнув айрподсы в уши, и ухмыляется проходящим мимо двум омегам, подмигнув им из-под темных круглых очков.

— Леон, поторопись, нас ведь ждут, — с бархатистой улыбкой просит Чонгук, приобняв подошедшего старшего сына за спину.

— Я же просил не называть меня так, пап, — с нотками раздражения выдыхает Леон, зарываясь пятерней в выжженные палящими лучами Мехико угольные волосы, вьющиеся на концах.

Сону вздергивает бровь, наклоняясь к нему с по-ребячески провокационной усмешкой:

— Он занят подкатами к местным perras, — он показывает розоватый язычок альфе, глянувшему на него с убийственным, порождением чертей, взглядом.

— Cállate, Сону, — огрызается Леон, получая строгий, стальной взор отца, пресекающий любую его дерзость.

Он его львиные глаза ненавидит до самого дна юношеской мятежной души, он перед ними непослушным львенком покорно склоняет голову.

— Я тебя предупреждал, Лео, — и наполненный любовью и суровостью тон Тэхена заставляет его виновато поджать губы.

Сону с невинной улыбкой жмется к отцу, обнимая поперек мощного торса и наслаждаясь огрубелой кожей его ладони, треплющей его по макушке. Чонгук сощурено посматривает на довольного омегу, избалованного самим Тэхеном, готовым бренный мир положить к его ногам, как только он взглянет своими кроличьими непорочными глазами, перед которыми он нещадно бессилен.

Леон прибавляет громкость к разрывающему слух треку, коротко улыбаясь положившему руку на его плечо Чонгуку сверху вниз, и садится на переднее тонированного йеско.

Сону залезает в белоснежную ламбо, сжимая в своих объятиях крохотного, но пухлого Ману, как любвеобильная коала, в нетерпении топая ногами и с блестящими от жажды скорости глазами посматривая на Чонгука.

— Обгоним отца? — с задорной улыбкой спрашивает омега, садясь за руль и заводя мотор, сорвавшийся с цепей, как неприрученный зверь, рассекающий рассветные, залитые карминовым заревом серебристые дороги.

***

В особняке Чон разливается мирным теплом детский заливистый смех, доносящийся с верхних этажей, с которых бегло сбегает широкоплечий альфа, гоняясь за с вызовом смеющимся омегой, поскользнувшимся и едва не упавшим на пол, если бы его не поймали чужие жилистые руки с переливом синих вен.

В гостиной на мягком кожаном белом диване с цветастыми подушками сидит Шивон, выпивая утренний горький кофе и собирая усложненный пазл вместе с Ману, болтающим босыми крошечными ножками и показывающим проросшие зубки в улыбке — копии чонгуковой, ранящей его отцовское сердце.

Он удивленно оборачивается на внуков, громко препирающихся между собой и повалившихся вместе в ближнее кресло.

— Отдай, Сону, какого хрена? — шипит последние слова альфа, наваливаясь на хохочущего во весь звонкий голос двоюродного брата и отбирая телефон с открытой перепиской.

— Рафаэль, Сону, что вы снова не поделили? — устало спрашивает Шивон, поглаживая кудрявые волосы Ману, уставившегося на них большими любопытными глазами с зажатым в пальчиках пазлом.

Рафаэль тяжело дышит, сжимая в руках телефон и без капли ласки буравя смеющегося Сону, сжавшегося калачиком в кресле, ядовитым взглядом. Спутанные аспидные волосы липнут к его бледному лбу, глаза с проволокой бездны и пропасти тянут в самую глубину, кишащую дьяволами в их истинном обличии.

— Только посмей еще раз вырывать вещи из моих рук, — он указывает на него пальцем, резко разворачиваясь и при выходе из гостиной сталкиваясь с Чимином, несшим испеченные кексы с малиной и сахарной пудрой к столу.

— Что случилось, Раф? — беспокойно кричит ему вслед омега, но он не оборачивается, кидая через плечо разозленное: «ничего, пап». — Вы опять поцапались? — догадливо усмехается он, сощурено посматривая на Сону, свесившего ноги с подлокотника и озорливо улыбнувшегося. — Я молюсь дожить до тех дней, когда вы не встретитесь друг с другом в психушке, — он качает головой, аккуратно расставляя завтрак на столе и, мягко улыбнувшись отцу, прижимает к своей груди Ману, целуя его в пухлую щеку.

Его огненно-рыжие волосы теперь испепеляют ядерно-черным, подходящим пухлым розовым губам, исцеляющим спустя долгие, сотканными из счастья и тревог за их детей, годы. На нем просторная оранжевая блузка, бежевые брюки и золотые цепочки, изысканно украшающие острые персикового цвета ключицы.

В гостиную заходит маленький ростом омега, смутная копия своего брата-близнеца, с разъяренным видом вышедшего минуту назад, в футболке в бордово-желтую полоску и джинсовом комбинезоне, ставя чайник с заваренным цитрусовым чаем на стол. Он радостно машет бледной рукой Ману, садясь рядом с папой и сажая его на свои коленки.

— Где ходит твой отец, Тиен? — цокает Чимин, приглаживая волнистые медные волосы своего младшего сына, взирающего на него карими глазами-орбитами, вмещающими созвездия. Его пухлые губы, намазанные вишневым бальзамом, до боли напоминают его собственные.

Тиен пожимает плечами, играясь с надувшим губки Ману, оторванным от пазлов, и с нежностью улыбается Шивону, приобнявшему его за худые плечи.

— Когда приедут Хосок и Уен с детьми? — интересуется альфа у зашедшего Минхо в домашней одежде, встряхнувшего за плечи Сону, испуганно дрыгнувшего ногами и весело засмеявшегося.

— Они задерживаются, вечером только приедут. У Уена истерика, — обычным делом делится Минхо, садясь на диван и поглядывая на Тэмина, бегающего по кухне вместе с Чонгуком.

— Интересно, из-за кого? — легко усмехается Чимин, на что альфа понимающе посмеивается.

В просторном постриженном дворе, благоухающим ароматом лепестков сакуры и лиловой магнолии, бутонами багряных роз в ухоженных клумбах, размещены качели на подвесках из светлого дерева, на которых расслабленно сидит Юнги, закинув ногу на ногу и внимательно наблюдая за Леоном, поливающим зеленые кусты из шланга под руководством Тэхена, прислонившегося спиной к одной из твердых декоративных пальм и сложившего руки на груди.

— Я слежу за тобой, Лео, — кричит с качелей Юнги, хрипло посмеиваясь на недовольный взгляд альфы с мокрыми смуглыми руками и черной влажной майкой. — Двор нашего дорогого отца Шивона должен вкусить больше всего воды на районе.

Тэхен качает головой с усмешкой, хлопая сына по плечу.

— Не слушай desmadre старика Юнги, он шланг этот в глаза не видел. Да, hermano? — кричит он, щурясь от обжигающих лучей и улыбаясь на средний палец брата.

Годы не посмели забрать его нахальную душу.

Леон хрипло посмеивается, поливая аккуратный ряд кустарников и широко улыбаясь Рафаэлю, вышедшему из особняка. Альфа в темно-серой футболке и спортивных шортах, оглядывается на развалившегося в качелях отца и ухмыляется.

— Еще не закончил розочки поливать? — хмыкает Рафаэль, приваливаясь к плечу брату, раздраженно скинувшему его руку с себя. — С ними нужно нежно, медленно, как ты не умеешь, — с пошлой улыбкой усмехается он, получая смачный напор холодной воды и громко матерясь.

При отцах, что смеряют его потрошащими без единого орудия взглядами.

— В следущий раз не играй на моих нервах при padres, — с ухмылкой отвечает Леон, продолжая поливать кусты и напрягаясь, когда в спину ударяются ледяные брызги из другого шланга. — Murrda, Раф, я убью тебя, — не сдерживается он, гоняясь за младшим кузеном по всему двору с хлещущей щедрыми потоками водой.

Юнги посматривает на них с добродушной улыбкой, приближаясь к брату, с такими же трогательными, отданными прошлому и любующимися настоящим глазами глядящего на их сыновей, и крепко сжимает его плечо.

— Они растут нашими копиями. Даже не знаю: радоваться или огорчаться за их судьбу, hermano, — признается Юнги, на секунду представив непрошеные испытания сучки-судьбы, преданно ожидающие впреди.

Тэхен его боли и переживания разделяет с момента их рождения.

За свою семью до последней капли крови бороться готов.

— Пока у них есть мы, ни одна падаль не посмеет нарушить покой, — обещаниями душу звериную лечит Тэхен, хлопая брата по спине.

Леон наваливается на сопротивляющегося Рафаэля, пуская ему в лицо холодный напор и смачно смеясь.

— Победитель получит тачку Тэхена на неделю, — от души смеется Юнги.

Из дома мягкой поступью выходит Чонгук, со звонким смехом посмотрев на бесящихся альф, обливших друг друга до костей, и подходит к Тэхену, приглашающе раскрывшему для него извечные объятия. Омега к ним льнет, как с самому искомому маяку, роднику, излечившему шрамы окровавленных лет, положив голову на его твердую грудь, под биение его сердца встречая алые закаты, вещающие о светлом завтра.

Тэхен целует его в нежную щеку, поглаживая пушистые пряди, пока на них с ласковой улыбкой, рушащей его грубостью сотворенные маски, смотрит застывший Леон, спустя столькие любовью нареченные годы не привыкающий к отцу, самым ценным сокровищем оберегающим его папу.

Примером достойного счастья разрушая его упрямое, прячущее чувства за титановой броней, сердце.

К железным позолоченным воротам подъезжают черный бугатти и белоснежная тесла, из которой грациозно выходит Джин в фиалковом костюме с пояском на точеной талии, колье на лебединой шее и улыбкой на амарантовых губах. Намджун в черной атласной рубашке, заправленной в свободные штаны под тон, заботливо придерживает его за поясницу, другой рукой приобнимая омегу, их единственного ребенка, до поразительного схожего с его высочеством — пухлостью красных губ, белизной чистой кожи, идеальной осанкой и отточенными манерами. Его выбеленные волосы с розовыми прядками блестят шелком под палящим горчичным солнцем.

— Хоа, — с восторгом и трепетом улыбается Чонгук, приближаясь к ним и сжимая в теплых объятиях омегу. — Ты вернулся из Лондона? — с сиянием в бездонных глазах он обнимает омегу еще раз, мягко кивнувшего с изяществом истинного ученика королевской балетной школы.

Чонгук приветствует Намджуна и Джина, в обнимку с которым идет к родному дому, заливисто смеясь на резкие замечания омеги. Леон и Рафаэль здороваются с ними, по очереди обнимая самого старшего брата, что картинно кривится из-за их мокрых рук, но долго не смеет держать маску рожденного в утробе величия.

— Ваших родителей мы имели честь видеть два дня назад, а вот вас давно с нами не было, ваше высочество, — театрально кланяется Рафаэль, приглашая жестом в особняк и получая подзатыльник от заржавшего Леона. Хоа закатывает глаза и складывает руки на груди, с плывущими в скучавшей по ним улыбке губами смотря на них.

— Какой же ты некультурный imbecil, hermano, — качает головой Леон, небрежно сжимая между двумя пальцами его футболку. — Постели свой жалкий кусок ткани нашему высочеству, как ты смеешь позволить ему ходить по мокрому газону?

— ¡Besa mi culo! — ухмыляется Рафаэль, пытаясь ударить брата кулаком по макушке, но тот уворачивается, угрожая шлангом.

— Какие же вы оба идиоты, идите сюда, — с любовью выдыхает Хоа, сильно обнимая обоих и счастливо прикрывая глаза.

Они вновь в своей родной обители.

***

Темная зелень сиренево-пудровых гиацинтов в цветущем саду с сухими ветвями виноградных лоз источает горькую сладость, проникающую в открытые балконы с развевающимися на бархатном ветру занавесами. К раскрытым призывно воротам подъезжают серебристый маззанти и кровавых оттенков феррари, гасящий ярко сияющие в июньском теплом вечере фары. Из водительского сидения выходит Уен, чьи чернее бездны уложенные волосы легко трогают мягкие порывы. На нем болотного цвета майка, россыпь серебряных цепочек поверх и кожаные штаны, обтягивающие стройные ноги.

Хосок в пыльно-голубой рубашке и серых штанах блокирует дверцы спорткара, хлопая по плечу старшего сына, обогнавшего его в росте. У альфы непохожая на них обоих бледная кожа, выпирающие линии вен, кудрявые мазутные волосы и излюбленные голубые линзы, ставшие будто бы его родным цветом; на нем просторная белая футболка и рваные в коленях синие джинсы с массивными ботинками. Он опирается боком о капот маззанти, складывая руки на груди и скучающе, привыкнув к сотрясающим их без того буйную семью выходкам младшего брата, смотрит на него, отказывающегося выходить из переднего феррари.

Уен упирает руки в бока, строгим взором смеряя омегу и взрываясь подобно тысячам искусственных фейерверков, разрезающим мирный серп новорожденного месяца.

— Выходи, Хоен, предупреждаю последний раз, — на грани срыва произносит Уен, открыв переднюю дверцу и выжидающе барабаня по ней пальцами.

Хоен уперто, гордостью иссеченным взглядом смотрит вперед, сцепив пальцы с кольцами между острыми коленками в светлых драных джинсах. Омега с завитыми темно-коньячными волосами, отливающей молочным шоколадом кожей и пухлыми, красными губами — копией родительских, обведенными карандашом кошачьими глазами, сулящими мириады дерзостей и взрывов. На нем алая майка, едва прикрывающая впалый живот, и кожаный тонкий чокер.

И четкие контуры маленькой татуировки на его лезвенной ключице — раскинувшая пестрые крылья бабочка.

— Ты набил тату, даже не спросив никого, так теперь будешь выкидоны устраивать из-за того, что я этого не одобрил? — теряя последние остатки терпения, Уен впивается в омегу расстроенным, полным отчаяния взглядом.

— Я ему разрешил, — в тысячный раз защищает Хосок, мягко приобнимая Уена за плечи, но тот обиженно вырывается. — Идите с Адрианом, мы придем позже, — Хосок кивает на альфу, безучастно залипшего в телефон, и подходит к младшему сыну.

— Ты будешь поощрять его выходки до конца жизни? — с нотками горечи спрашивает Уен, с болью от непонимания и безвыходности посмотрев на поникшего омегу. — Именно поэтому он меня никогда не слушает. Каждый в нашей семье делает только то, что хочет, — он разводит руками в стороны, сдерживая подступивший к горлу крик и резко разворачивается, пряча удушающие капли в уголках непреклонных, несмиренных глаз.

Он так и не смог стать самым лучшим папой для своего единственного омеги.

Хосок устало вздыхает, глянув вслед ушедшему сыну и Уену, и садится на корточки перед Хоеном, кусающим дрожащие от подступающих кристальных слез губы, опечатанные болью от невозможности примириться с тем, под чьим сердцем жил долгие месяцы.

Альфа берет его маленькие ладони в свои и ласково целует, широко улыбаясь и поглаживая их.

— Я знаю, что ты скажешь, отец, — выдыхает с обидой Хоен, прикрыв накрашенные темными блестками веки. — Иногда мне так трудно поверить, что папа меня и правда любит.

Хосок никогда ему ничего не запрещал.

И каждый раз платится за это горькими слезами своего любимого омеги.

Уен все еще его ребенок, со своим стервозным, не растерянным годами буйным характером, доводящим его до койки и первых седин.

— Ты ведь знаешь, что он любит тебя больше жизни. Родители ругают своих детей не потому, что не любят их, а потому что хотят отгородить их от своих ошибок прошлого, — Хосок бережно стирает соленые капли с его горячих щек и улыбается так, что горести и печали мироздания умирают. — Ты — копия Уена. Тогда и сейчас. Настолько, что я до сих пор не привык. Иногда мне кажется, что у меня все же трое детей, — он ласково поглаживает его руки, и Хоен тихо смеется сквозь непростительные слезы, мягко улыбаясь.

— Я правда похож на него? — со скрытным восхищением, по-детски интересуется Хоен, любящими до последнего вздоха глазами смотря на отца, что усмехается краем губ.

— Я встретил его таким же как ты гордым, необузданным, дерзким, никогда и никого не боящимся. Я благодарю небеса за то, что не поседел от его выходок раньше времени, — альфа посмеивается, и Хоен подхватывает его влюбленный до могилы, последующих мучений и болей смех.

— Папа и сейчас такой, о чем ты? — омега взирает вновь с огнем в карамельных глазах, обещавшим не гаснуть долгие, извечные годы.

— Именно. Теперь пойдем со мной, — с заботой тянет его на себя Хосок, обнимая поперек узких плеч и целуя в мягкие вьющиеся волосы.

Хосок идет с ним в обнимку к особняку Чон, поглаживая предплечья омеги и здороваясь с вышедшими навстречу Минхо и Тэмином, стискивающим в теплых объятьях своего самого любимого внука и обрушиваясь поцелуями на по-детски пухлые щеки. Они проходят в источающий смесь приятных, пряных ароматов сад, здороваясь со всеми близкими, сидящими в деревянной беседке, увешанной лозами цветущих лиан.

— Дети в гостиной, они давно ждут вас, — с слепящей в лунной ночи улыбкой говорит Чимин, прижимаясь к плечу Юнги, обнимающего его за талию и спорящего с Шивоном, безнадежно качающим головой.

Хоен со слабой улыбкой кивает, направляясь следом за братом, засунувшим руки в карманы джинс, к крыльцу с неизменными декоративными лимонными деревьями, к просторному коридору, выложенному бежево-коричневой плиткой, ведущим в уютную гостиную, налитую заливистым смехом, ребяческими вздорами, немыми словами, упрятанными в глубинах упрямых любящих душ.

Их детство пролетело, как пески саванны предано сыплются под эгидой неумолимого времени.

Сону, болтающий ногами в воздухе и забрасывающий в рот кусочки маршмеллоу, с озорной улыбкой, вещающей шумы и наводнения, оглядывает вошедших. Сидящий в кресле напротив Хоа играется с Ману, прижимающимся к его мягкой груди и перебирающим жемчужины на его шее. Рафаэль, развалившийся в кожаном кресле с Тиеном под боком, обнимает своего брата-близнеца, как самое дорогое в целой вселенной, пока омега тихо пьет горячий какао в оранжевой кружке, поджав под себя маленькие ноги.

— Вот он, — вдруг громко произносит Рафаэль, отчего Тиен слегка вздрагивает, — Чон Адриан, капитан мексиканской школы по футболу для детишек, — альфа оглушительно хлопает в широкие ладони, отчего Сону закатывает глаза, довольно жуя мягкую сладость.

Адриан усмехается краем тонких губ, приобнимая Хоа и целуя Ману в смуглые щечки, заваливается рядом на диван. Хоен коротко улыбается всем, присаживаясь на подлокотник; взгляд его бездонно-аспидных глаз нещадно тускнеет, под ребрами тоскливо ноют черти.

И дерущие нутро непрошеные ощущения в грудной клетке он посылает в преисподнюю.

— Почему так задержались? — вздергивает бровь Сону, смеряя Хоена пытливым лисьим прищуром.

Омега прикусывает до невозможного пухлую нижнюю губу, буравя на секунду растерянным взглядом потолок и облегченно выдыхая, когда Адриан отвечает за него:

— Прости, что заставили папиного цветочка ждать, — он тянет ухмылку, от которой Сону прикладывает два пальца ко рту, имитируя рвотные позывы.

— Ты перекрасился? — меняет тему Хоен, нацепив привычно-стервозную маску и скривив накрашенные губы в вызывающей улыбке.

Сону ее отражает зеркально до малейших частиц — без него и задыхается, и с ним не мирится.

— Он теперь выглядит копией Пако, — кидает своим нахальным тоном Рафаэль, по-доброму насмешливыми глазами глянув на Сону, чьи белые щеки налились клубнично-кремовыми красками. — Как ты мог назвать так свою несчастную собаку? — он цыкает и разочарованно качает головой, пока разозленный омега пинает его ногой в плечо под веселые смешки братьев.

— Посмотри на них, Ману, даже ты ведешь себя взрослее, — улыбается Хоа, держа маленького альфу, сонно прикрывающего пушистые ресницы, за мягкие ручки.

— Милые носочки, — комментирует Адриан, кивнув на ядерно-желтые носки Тиена с белыми кроликами.

Тиен улыбается вишневыми губами, стреляя в него благодарным взглядом, затем в любимого родного брата.

— Рафаэль подарил, — признается он, и гостиная взрывается звучным смехом омег, насмешливым Адриана и истеричным Сону.

— Он? — Сону с легкой усмешкой тыкает напрягшегося вмиг Рафаэля ногой. — Этот необразованный годзилла, прикидывающийся ловеласом?

Альфа тяжело дышит через нос, сжимая подлокотник его кресла и ведясь на искусную провокацию:

— Следи за своим паршивым язычком, недоплагиат Пако, — выплевывает он и довольно ухмыляется при обиженно поджатых розовых губах омеги.

— Ты все такой же грубиян, Раф, — равнодушно отзывается Адриан, на наносекунду глянув на поникшего Сону с сожалением и быстро его отгоняя.

Они оба натерпелись от его несносного характера.

С верхнего этажа доносится терпкий запах мускуса с примесью гаванского табака, убивающий чувствительные рецепторы без единого шанса на уцеление. Хоен каждым миллиметром загорелой в мексиканских виллах, обласканных южным солнцем, кожи, ощущает обжигающие ладони, треплющие его по волосам, и вздрагивает всем предательским телом. Он резко поворачивает голову, снизу вверх смотря на нависшего над ним Леона и ловя опешившие искры в его глазах, подобных самой беспощадной смерти.

Жилистая рука альфы измеряет вмиг замерший воздух, норовящий взорваться тысячами гейзеров.

— Я говорил тебе больше не делать так. Никогда, — по душащим плетью слогам, раненным зверьком всматриваясь в жесткостью пресеченные глаза.

— Накрасился, как zorras baratas, и сразу стал взрослее? — режет без ножей в сотый раз, давя горькую усмешку. Леон с ненавидящим себя за обжигающие похлеще раскаленных камней слова наблюдает, как Хоена вновь нещадно ломает, и дерзкая маска его дает крупные трещины.

Тишина измеряется длиною в вечность.

Адриан отталкивает его от младшего брата и хватает за майку, потрошащими за родное зрачками превращая альфу в сгустки пепла.

— Что ты сказал? Повтори, — рычит он в равнодушное лицо Леона, что застывает на длинных пальцах Хоена, вцепившихся в плечо брата.

Хоа прижимает к своей груди ребенка, настороженно смотря на двух альф, готовых уничтожить друг друга без попятных, без мыслей об одной крови, текущей в их венах. Сону вскакивает с места, подбегая к брату в момент, когда тяжелый кулак Адриана проезжается по его челюсти.

Несмотря на умоляющие крики Хоена прекратить.

— Какого черта ты творишь? — вопит Сону, сильно толкая Адриана в грудь, притаившимся хищником глянувшего в его сторону.

Омега смотрит на него из-под ресниц смело, злобно, безумно, готовый расцарапать его точеные скулы, как непрошеного чужака.

Хоен бесшумно сглатывает, с оскоминой беспокойства, вспоровшей его легкие, посмотрев на Леона, лишь двинувшего головой в сторону и вздернувшего бровь.

— Это все, на что ты способен, perrito? — коротко усмехается он, хватая брата за воротник футболки и с дури вдаривая по лицу.

Хоен вскрикивает, обхватывая отшатнувшегося Адриана за плечи и расширенными от страха и неверия глазами буравя Леона, отряхнувшего кулаки.

— Дьявол, — шепчет он одними пересохшими губами, задирая ладонь, чтобы ударить, но его узкую кисть перехватывает сильная рука.

Его кости фантомно ломаются.

— Это уже не смешно, — рявкает Рафаэль, оттаскивая за грудки Адриана, хотевшего снова разбить об брата кулаки. — Успокойтесь, блядь, оба.

Тиен испуганно, сжавшись в одно крошечное тельце, посматривает на них пойманным в логово хищников зверьком.

— Больше никогда не смей поднимать на меня руку, — цедит сквозь зубы Леон, выжигая уродливое клеймо в дрожащем, как заключенная в золотую клетку птица, Хоене.

Клявшееся не зажить.

Хоен выдергивает свою кисть из его гибельной хватки, растерзанным без единого орудия, с царапинами вдоль карамельного цвета кожи глядя вслед уходящему альфе, громко захлопнувшему за собой дверь.

***

Байк рассекает покрытые мраком неоновых огней и вывесок ночные улицы Сеула, длинным антрацитовым покрывалом стелющие пути в беспросветные ямы. Подолы кожанки, выжженные летним ласковым зноем, слегка развеваются в такт прохладному ветру, гуляющему по полупустынным кварталам. Сбитые костяшки крепко сжимают руль, удерживая в узде бешеного зверя с кровавыми полосами на боках.

Телефон в кармане джинс громко вибрирует, обрывая последние остатки терпения к чертям — не принесшая спасение и успокоение запретная скорость, наутро убившая бы его звонками легавых отцу.

Леон раздраженно порыкивает и подъезжает к обочине, заполненную низкими ларьками с готовой едой и сувенирными. Он хмурит брови, глядя на перевалившие за полночь время на дисплее и родное имя.

— Сону? — на его медных скулах играют желваки, вестники рвущих надвое тревог. На том конце слышится перепуганный, взволнованный голос брата, за которого он жизни не пожалеет, вгрызаясь в глотки и отрывая отвратную плоть.

— Мы не можем дозвониться до Хоена, Лео. Он ушел сразу после тебя, я сказал родителям, что вы уехали вместе на набережную, и ты отвезешь его домой, — тараторит омега без минутной передышки, отчего альфа нервно взъерошивает черные волосы пятерней, сильнее сжимая телефон.

— Вы уже разъехались? — он вновь заводит мотор, ласкающий слух суровым рычанием, и после положительного ответа отключается, поворачивая в сторону горящего алыми бликами клуба.

Этот стервозный мальчишка вновь втягивает его в хламину.

***

Залезающие в оголенные клетки разрывные биты покрывают стаей мурашек обнаженные худые руки, проникают под короткую красную майку, дрожью разносясь по робким капиллярам. Зелено-пурпурные софиты переливаются на темном меде кожи, поцелованной горячими губами тропических лесов, прикрытые веки блестят под тягуче-слепящем светом ярких прожекторов.

Он сливается с тайными ритуалами ночи, становится ее любимым сновидением, ее нескончаемыми мантрами, прошептанными в манящих миражах далекой сахары.

Аромат травящего дыхательную систему мускуса оседает на его пухлых губах, ловящих опоенный едким пахучим смрадом воздух, смешанный с его собственной пьянящей миррой, рожденной из примеси ванили, дыма и горечи.

К горлу, перетянутому кожаным чокером, подступает удушливая тошнота от чужих касаний, рушащих древние баррикады его невинности и стыда.

— Отвали, — огрызается Хоен, как загнанный в болезненный капкан зверек, выжирающий из него строптивую душу.

Коренастый молодой альфа, облепленный дурящим перегаром и кривой ухмылкой, прижимается к нему сзади, пытаясь накрыть потными руками его талию и расплачиваясь по жестоким фронтам.

Леон выворачивает его кисть, заезжая готовым кулаком по челюсти и рыча в перекошенное от страха и духоты лицо:

— Ему пятнадцать, пидор, — он снова замахивается, ломая ему нос и рвано дыша от бесконтрольной ярости, прокравшейся в его звериное сердце искусным вором.

— Лео, хватит! — боясь лишь за него, кричит над ухом Хоен, вцепившись в его плечо, скрытое кожанкой, и оттаскивая его от скорчившегося на полу альфы.

Альфа оборачивается к нему голодным до чужой крови хищником, выворачивая наизнанку его проигранную до начала боя душу и присваивая ее себе.

Под мириадами замков на языке маратхи.

Леон свирепо дышит в испуганное за него лицо, не слыша возмущений и вздохов в широкую спину, глядит в свою пагубную пропасть в виде его горящих кошачих глаз оттенка самого теплого шоколада, приправленного самым сладким из ядов — личный катализатор и кислородная маска, сдернутая с цепляющегося за жизнь в его сонной артерии лица.

— Как ты посмел приехать в этот притон? — рычит по словам альфа, опаляя гневом мирозданий его дрожащие порочные губы цвета дорого рубина и сангрии.

Хоен бесстрашно взирает в самое огнище — обитель дьявола, восставшего перед ним из мира мертвых.

— Не твое нахрен дело, — дерзостью душит его внутренних чертей, норовящих разорвать на куски каждого, кто прикоснется.

Оглушительная пощечина разрезает последние родные канаты между ними.

Хоен на наносекунду жалеет — маленькую ладонь непростительно жжет.

Усмехнувшись сухими губами, Леон медленно сжимает жгучими, как лавины, пальцами, его тонкую шею, цепляя полоску чокера и усиливая хватку. Омега не теряет спасительной маски стервозности и мятежности, отрезая ему по конечности взглядами, кастетами рубящими его тело.

— Не забывай, кто старше, кому доверили защищать всех вас, — напирает Леон, выплевывая заученные до болезненных дыр в груди фразы, и больно хватает за локоть, таща за собой к выходу из прогнившего вонью клуба. — Тебя, ведущего себя, как последняя сука.

Хоен сопротивляется, бьется, как тонущий в водовороте губительных течений, нареченных сумасшествием, как прыгающий с чистых истоков Ниагары безумец, влюбленный в свою мучения и боязнями наполненную гавань.

Западные ветры хлещут в их разгоряченные, цунами накрывших бедствий, заповедей, табу иссеченные лица.

Рядом со входом стоит габаритный байк, похожий на прячущегося в африканских бирюзовых джунглях зверя, выискивающего свою обреченную на вечный сон жертву.

— Пошел ты к хуям со своей защитой! — Хоен сдирает горло в истошном крике — призрачных увечиях, нанесенных его безжалостными касаниями-оберегами. — Зачем ты это делаешь? Зачем ты снова унижаешь меня? Зачем? — он с силой вырывает свою худую, будто бы переломанную руку, едва не падая из-за подкосившихся коленей.

Леон ловит его за красивые запястья и тянет на себя, гневными, отчаянными от его режущих под ребрами слов глазами смотря в другие, налитые девственно-чистыми слезами.

Он никогда их не видел, даже если тысячи раз был единственной их причиной.

— Если бы ты знал, как сильно я тебя ненавижу, — шепотом сломленных красных губ, взращивающих в нем животное начало, выдыхает омега. Хоен обессилено роняет голову на его крепкое плечо, отдающее тягучестью жарких пустынь и дурманящего легкие мускуса.

Накрыв большой ладонью его завитые шоколадные пряди, Леон растягивает губы в усмешке — сотней секир дробящих его кости в ничто.

— Знаю, — выдыхает он у его теплых поаалевших щек, хлопая по ним и отстраняясь, пока омега остервенело давит на веки, прогоняя обиженные слезы, опечатанные запретом.

Леон снимает с себя кожанку, накидывая на его трясущиеся солено-карамельные плечи, и садится на байк, кивая на место позади себя. Хоен прикрывает на секунду будто бы кровящие глаза, вдыхая отравленной грудью ночной прохладный воздух, и надевает косуху, осторожно обхватывая ладонями его твердый торс.

И рев мощеных шин поведает о печалях и скорбях, дерущих его юное сердце на атомы.

Бесконечные кварталы, освещенные блеском цветастых вывесок и приглушенных ламп, детские колыбельные ветра, гоняющегося за ними по раскинутым над непримиримым воем сапфирных волн мостов, цепи уличных фонарей, убаюкивающими напевами ложащимися на их истерзанные друг другом души.

Хоен жмется прохладной щекой к его горячему оголенному плечу, стискивая между смуглыми пальцами черную ткань его майки.

Фантомными касаниями ощущая бешеное биение его ведущего в могильные плиты сердца.

***

Белый, как лепестки водяной лилии, фасад виллы блестит под небесным мерцанием младенческой луны, сеющей голубые тени на спокойную водную гладь в бассейне. Ультрамариновые окна в пол впитывают в себя охровое свечение навесных ламп, бросающих искры на мазутный диван, обитый черной кожей. На плазме крутится ночная кулинарная передача, на прозрачном журнальном столике стоит миниатюрная ваза с ягодами.

Закинув босые ноги на подлокотник, в диване развалившись полулежит Адриан, уткнувшись в телефон и отмирая, когда рядом присаживается Хоен, скинув кожаную куртку, пропахшую сизым дымом и южным мускусом.

Он мысленно дает себе пощечины за то, что не швырнул ее в вечно ухмыляющееся, наглое лицо Леона.

— Болит? — встревоженно спрашивает он, дотрагиваясь пальцами до потемневшей скулы брата. Адриан качает головой и уворачивается от заботливых касаний, внимательно следя за огорченными, точеными чертами омеги.

— Этот мудак опять тебя расстроил? — фыркает — фактом — непроизвольно сжимая кулаки.

Хоен отрицательно мотает головой, прикусывая губы от щемящей, ноющей свежей раны под ребрами.

— Как же я заебался от этой больной семейки, — цедит сквозь стиснутые зубы Адриан, непроизвольно сжав кулаки. Омега устало поджимает губы и поглаживает его по сгорбленной спине. — Эта чертова выскочка Сону заразилась бешенством от Леона. Похоже, его слишком там балуют, — ненавидя себя и их за то, что смеют пробивать его на непростительные эмоции, все еще помня оттолкнувшие его худые руки омеги и разражаясь огненным маревом внутри.

— Не говори так про него, — вздыхает Хоен, прижавшись щекой к его крепкому плечу. — Мы все защищаем то, что нам дорого, как безумцы. Этому нас учили с детства, — он утешающе улыбается, когда альфа понимающе приобнимает его, понемногу остывая.

Спустя пару долгих минут Хоен неохотно отстраняется, как запретный плод смеряя кожанку альфы ненавистным взором.

— Где родители? — оглянувшись вокруг, он собирается на кухню, но его окликает только вышедший из гаража Хосок, раскрывая для него родные объятья, по которым омега до болезненных дыр в груди тосковал.

Альфа коротко целует его в теплый висок, трепля по завитым прядкам, и улыбается одними оберегающими от мириадов горестей, обрывков прошлого и печалей глазами.

— Уен сидит у бассейна, — говорит он, и в упрямой душе омеги надрывно топчут хрупкие семена гордости. — Адриан, — зовет Хосок, прижав к себе за плечо подошедшего старшего сына и ободряюще улыбнувшись ему, — хочешь погонять?

В глазах альфы разгораются тысячи огней, порожденных чистом кайфом; он с широкой улыбкой приобнимает отца, взбудораженно выкрикивая:

— На твоей маззанти? Пустишь меня за руль?

Хосок снисходительно кивает, не сдерживая ласковой улыбки, когда Адриан пулей поднимается на верх под теплотой наполненные глаза Хоена.

— Прихорашиваться побежал для местных chicos, — усмехается краем покусанных губ омега, в последний раз взглянув в лицо отца, любовью и одобрением сотканное, и идет на улицу, обняв себя за голые плечи.

Лазурно-синие воды мерцают кобальтовым под россыпью ярких звезд на чернильно-перламутровом небосводе. Ряд белых шезлонгов вдоль бортиков, маленький столик между ними с двумя круглыми чашками с горячим какао — запахом прелестного детства, манящего с первых, с извечных нот.

Опершись о спинку одного из шезлонгов, Уен вглядывается задумчивым взором в мерную синеву, перебирая пальцами ленту пижамы из темно-голубого шелка. Вздернув подбородок, он смотрит мягко, как в самых ранних годах его жизни, одаривающий поцелуями-бабочками, точно как одна на его шоколадных ключицах, наливал ему покоя и любви щедрые горсти — стирая рвущие нежное сердце надвое воспоминания о утерянном, умершем под его плачущим сердцем.

— Хоен, — зовет он с теплой улыбкой, и омега присаживается на другой шезлонг, нервно заламывая пальцы и кусая багряные губы.

Извинения норовят посыпаться с них африканскими водопадами.

— Прости, что не сказал тебе заранее про татуировку, пап, — искреннее раскаяние прерывает Уен, осторожно взявший его за маленькие ладони и прижавший к своей бьющейся только ради них, ради него груди, бережно поглаживая его кудряшки, пухлые щеки, и затяжно целует в них. — Я боялся, что ты не разрешишь, — полушепотом выдыхает омега, глотая обжигающие ресницы чистые слезы.

Уен смахивает свои, по-нежному, доверием и защитой проникая в его юную душу, улыбаясь и поглаживая его огорченное, парадоксом самое счастливое в мире лицо.

— Прости меня, Хоен, — омега сжимает его пальцы в своих, гладя, — я стал забывать, каким безбашенным был в твоем возрасте, ослепленный тем, что хотел сберечь тебя от ошибок своего прошлого. Но твоя жизнь — не моя, — он поджимает дрожащие, одаривающие самыми нежными-нужными в мире поцелуями губы. — Я обещаю, что теперь ты будешь делиться со мной своими безумствами самым первым.

И Хоен ему до последней капли крови в своих горячих венах верит.

Он сильнее тонет в родных объятиях папы, тихо смеясь от маленьких ростков счастья, проросших на его костях лиловыми орхидеями.

— Спасибо, пап, — Хоен мягко утыкается носом в изгиб его шеи, пахнущей приютом в разрухи, бедности и руины.

— Давно я не красил волосы, как насчет совместного похода к лучшему в городе мастеру? — заговорщически улыбается Уен, и в его диких глазах омега ловит истое сумасшествие. — Только отцу не рассказывай.

— Как будто ты его когда-то слушался, — щурится Хоен, и получает заливистый смех и мягкие объятия.

***

Двухэтажный небольшой коттедж из кораллового фасадного кирпича освещен теплотой, доносимой с белесо-сливовых волн, орошающих песчаные нагретые пляжи. Ласковое море оттенка пастельного индиго отражает лавандовый купол сиреневых облаков, нависших над низкими крышами, кронами зеленых деревьев, декоративных одиноких пальм и кустарников, украшающих дорожку из крупной цветастой плитки с боковой лестницей, ведущей к белым перегородкам балкона.

В гостиной тонами апельсинового светят настольные лампы на коричневом столике с голубыми чашками с дымящимся фруктовым чаем, маффинами с черникой и дольками манго, рассыпанными на прозрачном блюдце. На бежевом угловом диване удобно сидит Юнги в домашних серых штанах и черной футболке, со скривленным в приступе тошноты лицом наблюдая за драмой на плазме. Под его боком греется Тиен, поджав под себя ноги в оранжевых носочках с кроликами.

Рядом сидят зевающий, положивший кулак под подбородок Рафаэль, и с интересом в карамельных глазах наблюдающий за картиной Чимин, лежащий на широкой груди Юнги.

Их давняя, излюбленная традиция по вечерам.

— Он хотя бы в курсе, что убойная сила пули всего до трехсот пятидесяти метров? — разочарованно качает головой альфа, с презрением и досадой наблюдая за неумелым обращением с пистолетом главного героя, показно целящегося в мишень через несколько разделяющих их кварталов.

Чимин издает тихий смешок из-за его привычных ворчаний статусного мафиози, въевшегося в синеву вен еще в утробе.

Коротко хмыкнув, Рафаэль с пытливым взглядом озирается на отца, как и другие, не подпускающего младших альф к кровавым делам клана.

До тех пор, пока они сами не будут в праве возложить ответственность на свои твердые плечи грузом с беспощадное мироздание.

— Какого diablo он так пресмыкается? — громко фыркает Юнги, хватаясь за маленькую малахитовую подушку и пытаясь запустить ее в экран в главного героя, на что Чимин запарено закатывает глаза и пинает его в бок.

— Когда-нибудь я убью вашего отца, — цокает омега, складывая руки на груди. Рафаэль прыскает в сжатый кулак, Тиен накрывает рот ладошкой, с сияющими от радости тепло-карими глазами смотря на родителей.

Юнги театрально кривится и потирает свое пострадавшее место, с искрами насмешки и нарастающего веселья глядя на сдерживающего озорную улыбку Чимина.

— Мне послышалось, или ты только что компромат на себя нагнал, mi musa? — слегка ухмыляется он, будоража нервную систему и нежную, как сладкие медовые потоки, душу омеги.

Чимин отворачивается с пылающими розовым румянцем щеками, вздрагивая, когда в поглощенном вечерними сумерками дворе раздаются крики.

— Тиен!

Повторяющиеся, слово святые мантры, хриплые выкрики имени омеги, разрастаются ядовитыми плющами ярости в груди Юнги. Он тревожно осматривается на сжавшегося, как потерянный котенок, сына, прижавшего сложенные руки к груди от строго взора отца. Чимин прижимает его к своему бешено бьющемуся сердцу — в раздирающем, навевающим кошмары былого ужасе, беспокойными глазами впиваясь в альфу.

Страх окровавленных лет не выелся из легких.

Рафаэль резко встает с дивана, расправляя плечи и выглядывая в освещенный небольшими лампами двор.

— Кто это? — вещающим жестокие расправы тоном спрашивает Юнги, выходя из их с Чимином спальни с пистолетом, который он спрятал за пазуху. — Понятно, будущий труп, — он резво выходит из коттеджа, разминая мышцы на ходу. Рафаэль следует за ним, прося омег оставаться в гостиной.

Навстречу альфам идет Джухон в черном аутфите, с рацией в ушах и оружием за подолами темного пиджака. Он приветливо кивает наставнику, что смеряет его выжидающим, в гнусный пепел превращающим взглядом.

Его верный долгие кровавые годы альмиранте, преданным зверем скитающийся за своим хозяином по континентам.

— Кто там орет за калиткой? — грозно цедит Юнги, порываясь растерзать его, но Джухон останавливает за плечи, давя улыбку.

— Школота. Говорит, пришел к Тиену, — он многозначительно смотрит в налитые гневом глаза наставника, но тот не вдумывается, идя напролом.

У раскрытых темно-бордовых ворот стоит высокий альфа тощего телосложения, перекинув через плечо огромного, ядерно-малинового цвета плюшевого медведя. В руках большая розовая коробка, обернутая белой ленточкой.

Юнги до неприличного выворачивает.

Чимин выходит на маленький балкон вместе с Тиеном, удивленным взором прожигающего альфу, которого видит в первый раз. Чимин глушит в себе тихий смех, кусая губы и с веселыми чертями в глазах посматривая на Юнги, неспешными, хищными шагами надвигающегося на школьника.

— Ты пришел к моему сокровищу? — будто бы давая пути к отступлению интересуется Юнги, обманчивой ухмылкой наступая на альфу, сжавшегося под его давящей, крошащей в детриты аурой.

Рафаэль рассматривает мелко дрожащего парня, как сулящего проблемы чужака, собираясь разбить об него костяшки, если отец не опередит его.

— Я всего лишь принес ему мишку, — запинаясь, отвечает альфа, совершая роковую ошибку.

Джухон настороженно подходит ближе, изучив своего наставника на тысячу из ста. Юнги хмыкает под нос, продолжая убийственно смотреть на него и усмехаться, хватает за затылок, указывая в сторону своего дома. Тиен широко распахивает глаза, спрыгивая с белых перил и несясь в сторону альф.

— Хочешь взять мое сокровище в мужья и мучать его всю жизнь своим лепетом червяка? — поспешными, абсурдными выводами он добивает последние остатки смелости альфы, что истошно вопит, будто его тело разрубают на мелкие кусочки. — Вали на хуй отсюда, пока я не прострелил тебе пизду, — сквозь стиснутые зубы угрожает он, хлопая его по задней части шеи и с удовольствием ловя его перекошенное от дикого испуга лицо.

— Отец, не надо, — тихими мольбами Тиен встает у него за спиной, влажными, обиженными глазами запирая свирепого тигра в клетке.

Юнги на секунду ослабляет хватку, и альфа бросается бежать, крича им вслед проклятья.

— И остальным передай! — смачно рявкает ему вслед, но во взгляде разозленного зверя пляшут смертоносные дьяволы.

— Подарки бы хоть оставил, carbon! — насмешливо орет вслед Рафаэль и громко смеется, когда убежавший на расстояние нескольких метров альфа кидает по пути медведя и коробку.

Чимин, обнимая себя за плечи в шелковой абрикосовой кофте, улыбается краем пухлых розовых губ, равняясь с довольным Юнги и цепляя его подбородок пальцами.

— Ты решил спугнуть всех ухажеров нашего сына? — он по-кошачьи щурит янтарно-карие глаза, лезущие в душу и присваивающие ее себе.

Юнги никогда не пытался сопротивляться их сулящим гибель чарам.

Альфа склоняет голову набок, прищуром животным высекая его вызывающие повадки и сжимая его изящные кисти, целует в теплую ладонь.

— Я сделаю для него все, что он захочет. Эти сосунки еще в горшок ссут, но лезут к моему сокровищу, — он выдерживает хитрые, вытаскивающие из потайных подвалов его сердца откровение.

Тиен закатывает глаза в той же манере, что и Чимин, опершись о грудь старшего брата, обнимавшего его за плечи.

— Тебе всего пятнадцать, а мы уже отгоняем твоих cutres, — цокает языком Рафаэль, потрепав его по непослушным прядкам. Юнги шутливо угрожает ему пальцем и хлопает по спине.

— А если найдется достойный альфа, который не убежит от вида твоей пушки? — осмелев, вздергивает бровь Тиен, нетерпеливо топая ножкой.

— Mierda, отец прикажет дать его на растерзание своим гончим, — наигранно охает Рафаэль, прикрывая рот ладонями в манере брата. Тиен цыкает и слабо бьет его по крепкому плечу.

Чимин мягко смеется, ударяя в спину едва не испустившего последний вдох Юнги, что широко раскрывает объятия и с умилением прижимает к себе маленького омегу, еле дотягивающего кудрявой макушкой до его шеи. Он сильно стискивает его в отцовских объятиях, обхватывая ладонями его детские надутые щеки и искренне улыбаясь:

— Тогда я устрою ему веселую жизнь.

***

Шелест бирюзовых пальм нежностью трогает прозрачные стекла балкона, сапфирные волны плещутся в прохладном бассейне, аромат рассаженных в цветущих аллеях пастельно-розовых гераней, сиреневых ирисов и белых роз источает сладостное благоухание, проникающее в зажженную лампами гостиную. Запах пряных, острых специй наполняет отделанную темным деревом кухню, в которой кружится, словно прелестная нимфа покоя, Чонгук, с лиловым фартуком в малиновую полоску, завязанным на тонкой талии.

Омега аккуратно разрезает на зеленой доске сладкий перец, добавляя его в обжаренное до румяности мясо вместе с маринадом, и с нежной улыбкой подает дольку разрезанной дыни Ману, сидящему на бледно-мраморном покрытии столешницы и с детским любопытством следящего за готовкой папы и Сону, накладывающего фрукты в прозрачные тарелки.

— Ты мой маленький, — с умилительным до боли шепотом Чонгук целует маленького альфу в припухлую щеку, приглаживая золотом переливающиеся кудряшки. Ману счастливо улыбается во все едва проросшие зубки, тянясь крохотными пальчиками к мягкому лицу омеги.

Чонгук заливисто смеется, перемешивая дымящийся чили кон карне и попутно раскладывая отварной рис на пятерых.

В его не сломленной кровавыми войнами душе расцветают дикие, розовые камелии.

— Ну, где их там носит? — нетерпеливо цокает Сону, украсив стол разложенными фруктами и идеальной сервировкой, перенятой долгими уроками папы. — Стопроцентно Леон опять выпендривается, потому что отец уступил ему руль, — он театрально закатывает глаза, бросая в рот половинку кусочка дыни.

Чонгук ставит на стол белоснежные тарелки с фахитос с говядиной и соусом сальса, приобнимая вставшего Сону за спину и мягко улыбаясь, целует его в светлую макушку.

— Скоро будут, они заехали по пути кое-куда, но это сюрприз, — заговорщически сверкнув бездонными глазами, Чонгук выключает плиту, ставя последнее блюдо на стол и снимая фартук, оставаясь в тонкой вишневого цвета блузке и песочного цвета брюках.

Сону берет требующего теплых объятий Ману на руки, вторя его детскому лепету и пытаясь откормить его спелой клубникой, макая ее в молочный шоколад. Омега в льняных кюлотах и шафраново-желтом топике, слегка вальсирует вместе с маленьким братом по просторной кухне, упиваясь его звонким смехом и улыбаясь нежнее, чем лепестки гранатовых бутонов ласкают очерченные скулы.

В гостиной раздаются низкие баритоны и хриплый смех, кровью и потом вырванным из цепких щупалец смерти покоем струящимся по мраморной синеве вен. Тэхен оглядывается на разувающегося Леона, держащего в руках миниатюрную корзинку с голубыми гортензиями и ромашками, и усмехается краем тонких губ, ободряюще хлопая его по плечу. Альфа раздраженно выдыхает, послушно идя следом за отцом и буравя его широкую спину с перекатом мышц, лишь окрепших спустя долгие годы, застывая на секунду на пасти льва на его бордовой рубашке.

Тэхен проходит на смесь приятных запахов, ведомый искренним смехом его самых любимых, греющих его звериную душу, спасающих его жизнь биением крошечных сердец.

Умиравшими без него дьявольскими глазами хищника он ловит родной аромат клубники, лезущий в его капилляры сладким ядом и оставаясь в них навечно.

Он ласкает верным до последнего вздоха взглядом его лезвенные ключицы с тонкой цепочкой, подаренной ему многие годы назад, и улыбается преданными губами, впиваясь любящим, норовящим припасть к его ногам и испустить последнее дыхание взором в его глаза, затягивающие в неумолимый омут из счастья и гибели.

Сжатый в сильных руках пышный букет из кремово-розовых пионов и багряных роз в темной обертке меркнет рядом с его бледной красотой — молоком нежной кожи, трепетом густых ресниц и шелком черных волос, водопадом спускающимся на томные веки. Его кроваво-порочные губы дарят ему любви и отрады полный поцелуй, чувственно таящий на смуглых скулах.

— Ты вернулся, mi salvaje, — выдыхает припухлыми губами Чонгук, уничтожая манящими невинными глазами.

Тэхен в рывок обнимает его вместе с принятым букетом, вдыхая источник жизни — сладостный аромат у его гладкой шеи, и затяжно целует в мягкую щеку и россыпь пахнущих гаванью прядей.

— За один этот вдох твоих волос я готов убить кого угодно, fresa, — он сильнее сжимает его точеную талию, созданную для его обжигающих ладоней.

Сону с сияющими от восхищения глазами наблюдает за родителями, прижимая улыбающегося Ману к своей груди и слегка вздрагивая, когда на его плечи ложатся жилистые загорелые руки старшего брата, давно переросшего его.

— Я выбрал для тебя самые лучшие цветы, — с самодовольной улыбкой Леон ставит на стол корзинку, которую с горящим от радости взглядом берет Сону, разглядывая иссиня-голубые лепестки. — Их привезли только позавчера, — он ухмыляется на проклятья в спину, нарекая их милыми, и забирает из его рук Ману, невесомо целуя маленького альфу в золотистые кудри, пахнущие домом.

Чонгук складывает руки на груди, неодобрительно посмотрев на высокого альфу в черной майке, неохотно выпутываясь из горячих объятий Тэхена, с пьянящим поцелуем в изгиб шеи отстранившимся.

— Как бы ты не проснулся с ними в своей грязной пасти, — фыркает обиженно Сону, оказываясь в родных руках отца, и жмется щекой к его твердой груди, защищающей его от напастей, болей и тревог.

— Кто смеет обижать моего маленького florecito? — с широкой улыбкой спрашивает Тэхен, поглаживая сожженные солнцем светлые пряди омеги. Сону тычется носом в его крепкое плечо, мириадами осколков раня его сердце.

Тэхен за него тысячи городов обратит в руины и не пожалеет.

Леон шумно хмыкает, прижимая к себе льнущего пухлыми пальчиками к его лицу Ману, и улыбается положившему ладонь на его плечо Чонгуку, что поставил букет в хрустальную вазу, с нежностью пропитанными оленьими глазами смотря, как его любимый зверь обнимает самое ценное их сокровище.

— Ужин остывает, — омега поднимает графин с кровавой сангрией с дольками фруктов на дне, настоявшейся по его собственному рецепту.

Тэхен улыбается ему одними шепчущими мантры о вечности губами, оглаживая широкой ладонью щеки Ману и целуя его в макушку.

— Тогда скорее приступим к первому нашему семейному ужину здесь, — он садится во главе стола, по правую сторону от него присаживаются Чонгук и Сону, по левую — альфы — с немыми молитвами, возведенным милосердным небесам.

Ненароком коснувшись теплых бледных чонгуковых пальцев, Тэхен клянется хранить бездны в его глазах, нареченные истым счастьем.

***

В мастерской пахнет акварелью пастельных красок, ложащихся на мертвенно-пустой холст, придерживаемый напольным высоким мольбертом. Первые очертания лунного ореола наполняют маленькую комнату васильковыми тенями, растворяясь на молочной коже бедер, еле прикрытых тонкой тканью свободной белой рубашки.

До одури источающей аромат родной крови.

Чонгук мягко мажет аккуратной кистью по незапятнанному полотну, утопая в переливе мятно-мховых тонов и кусая алые губы. Его непослушные кудрявые волосы лезут в подернутые истым вдохновением глаза, он их нетерпеливо сдувает, чаще дыша от каждого красивого штриха, наполненного частичками его души, болей, надежд, горестей и слез.

Дверь в мастерскую слегка приоткрывается, и Тэхен застывает на пороге каменным изваянием, отчаянно просившим умереть лишь запечатлев ангельский образ его гордой лани. Он опирается спиной о светлые стены, сложив руки на груди и вцепившись восхищенным взглядом в его губительные черты, изгибы точеной талии и округлых бедер, требующих на себе его собственнических ладоней, прожигающих нежную кожу до костей.

— Нравится? — уголком убийственных губ улыбается Чонгук, терзая их и непрочную выдержку альфы.

Тэхен отталкивается от стены и медленно приближается к нему, как голодный хищник ведомый своей строптивой жертвой, встает рядом с холстом, отражающим закатное марево, трогающее верные листья пальм, слепо тянущиеся к мексиканскому солнцу.

Как он тянется к ядовитым губам своего любимого.

Альфа цепляет горячими пальцами его вздернутый подбородок, оглаживая его пару секунд и наклоняясь к незаконно-пленящим оленьим глазам.

— Ты не представляешь, насколько, perra, — ласково зовет Тэхен, как в смятой жаром изголодавшихся друг по другу тел постели, навевая мучительно-сладкие воспоминания.

Чонгук издает томный выдох, дергая раззадоренного льва за поводок, и непростительно облизывает припухлую нижнюю губу. Альфа давит на нее большим пальцем и проводит по ее мягкости, срываясь с последних тормозов. Он вгрызается в податливо раскрытый рот, зарываясь ладонью в шелк чернильных волосах и оттягивая их, со вкусом смакуя розовые распухшие губы. Омега задирает голову под его напором, переплетаясь с жадным языком, изучающим его десна, небо, и нежно зализывающим царапинки от собственных зубов.

Плавясь пуще желто-лимонных лучей на нагретых золотистых песках Мехико, Чонгук тихо стонет от жесткой хватки в волосах и настойчивых губ, всасывающихся в его шею и оставляющих метки на его нежной коже, наливающейся бордовыми пятнами.

— Тэхен, — протяжно выстанывает его имя омега, цепляя ноготками крепкие плечи в бордовой тонкой рубашке и принимаясь расстегивать пуговицы.

С годами тело альфы отдавало невыносимым жаром, южным табаком и медным загаром, лавиной текущей между его сведенных коленей — робко и смущенно, до запретного одурительно.

— Я не закончил последнюю картину для выставки, — умоляюще шепчет Чонгук, и не думая останавливаться — жадно сминая влажные губы и блуждая бледными ладонями по твердым мышцам его груди, кончиками изящных пальцев ловя его сумасшедшее сердцебиение.

Как в самый первый раз.

— Мне наплевать, — Тэхен валит его поверх измазанных цветными красками холстов, ставя колено между его стройных обнаженных ног и давя обжигающими ладонями на острые коленки, разводя их в стороны.

Его низкий властный голос сотрясает хрупкую душу омеги, превращая ее в руины из бешеных поцелуев.

По его выпирающим ключицам, судорожно вздымающейся груди, розовым дрожащим соскам.

Улавливая сладкий стон с его непорочных искусанных губ.

Чонгук плавлено дышит, отбрасывая его рубашку в сторону и вжимаясь своим оголенным в секунду телом в его, паленное и жгучее. Тэхен обрушивается тягучими губами на внутреннюю сторону его бедер, поглаживая пальцами выступающие косточки его таза.

— Скажи мое имя, fresa, — шепчет он у покрытой дурманящей влагой шеи, одичало всасывая ее губами и вторгаясь в его послушное, принадлежащее только ему нежное тело.

— Тэхен, — громким мягким стоном слетает с его раскрытого рта, жадно ловящего остатки отравленного смесью клубничного яда и крови воздуха.

Плавные, медленные толчки заполняют нутро омеги нирваной, нещадным цунами затопившей их излюбленные друг другом тела, блестящие под лунным голубым заревом. Альфа придерживает его за голые белые ляжки, набирая бурный темп и параллельно исследуя губами кожу на его ключицах и худых ребрах.

Поцелуями залечивая его безумный пульс.

Чонгук окольцовывает бледными руками его мощную шею, приглаживает темные волосы и прикусывает багряные губы, когда Тэхен сцепляет их пальцы, преданно целуя розовое золото на его безымянном.

— Я люблю тебя, — истомный шепот омеги застревает в его выпирающих венах, принявших его признание тайным покаянием в летнем мареве теплой ночи.

***

Вилла с аквамариновыми панорамными окнами отливает лазурью на водной бирюзовой глади бассейна в виде квадрата, украшенные синими и пурпурными подсветками подстриженные кустарники мерцают в июньской ночи неоновыми мотыльками, зеленистый газон окружают небольшие высокие столы, накрытые абрикосовыми скатертями с хрустальными бокалами и вазами с фруктами. В гаражах ровным рядом стоят спортивные тачки, сверкающие под бледно-сливочными очертаниями полной луны.

На передвижном круглом столике украшенный голубыми ограниченными машинками двухэтажный торт цвета морского бриза, на который огромными восхищенными глазами смотрит Ману, тянясь к нему маленькими пухлыми пальцами. Тэхен, крепко держащий его в сильных объятиях, одетый в темные классические брюки, багряную тонкую рубашку с посеребренной цепью на шее, широко улыбается, подходя ближе к торту под веселый чистый смех близких, собравшихся в честь дня рождения самого младшего из их рода.

Чонгук обнимает их ребенка за белый костюмчик с бабочкой под цвет, поглаживая кудрявые, золотом переливающиеся волосы, и с мягкими, топящими цунами из нежности и безумия глазами глядя на Тэхена, приобнявшего за талию и улыбнувшегося, как в самый первый раз перед ликом мироздания и его оленьих глаз цвета неминуемой гибели.

Омега в шелковом розовом брючном костюме, очерчивающим тонкую талию, молоко кожи и острых ключиц, украшенных жемчужным ожерельем; его завитые чернильные пряди освещены ореолом мурлыкающей луны, ласкающей припухлые изгибы алых губ.

Тэхен нарекает его своим извечным искусством.

Приблизившись вплотную к торту, Тэхен наклоняет к нему Ману, маленькими губами бантиком задувшего единственную свечку под громкие аплодисменты.

Стоящие у ближнего столика Итук и Шивон с трепещущими сердцами хлопают, горящими любовью глазами наблюдая за их крошечным еще внуком. Тэмин и Минхо радостно переглядываются, рядом улыбаются Леон и Сону, сжавший руки в замок у сердца и с до бесконечного трогательным взглядом смотрящий на младшего брата, смаргивая крохотные слезы и прижимаясь к груди альфы, что приобнимает его с добродушным смешком.

За следующим столом хлопает чета Мин во главе с Юнги, ласково обнимающим доходящего ему лишь до плеча Тиена и тепло смотрящим на семью брата, затем на Чимина, прильнувшего к его руке кротко, верными глазами сводя с ума хищника в глубине его выросшей души.

Как в самый последний, самый искренний раз.

Рафаэль улыбается уголками губ, краем глаза наблюдая за счастливыми родителями и незаметно для отца пригубляя третий бокал вина. Он слегка разминает мышцы, натянутые гавайской рубашкой, открывающей бледную синеву его вен, и ловит цепким взглядом наблюдающего за ним высокого омегу, старшего его самого на несколько лет, чью аккуратную талию сжимает вялая рука одного из гостей, и в предвкушении усмехается.

Джин чокается фужерами с шипучим шампанским с прозрачным стаканом Намджуна с обычной водой. Хоа в изящном темно-виноградном костюме поднимает свой стакан с соком, подбадривающе приобнимая отца и нежно улыбаясь ему.

— Все еще не пьешь, Нам? — с вызывающей улыбкой салютует Уен, оголенными из-за шелковой красной майки руками сжимая тонкую ножку бокала. На нем алые свободные брюки, и среди уложенных волос сверкают бледно-желтые прядки.

— Давно уже отказался от алкоголя, и тебе советую, — Намджун с ухмылкой качает головой, опустошая холодную воду.

Он поклялся себе не пить после случая многолетней давности и ни разу не оступился перед своим высочеством.

Джин с нескрываемой гордостью кладет изящную ладонь на его плечо, обтянутое синим костюмом. Хосок шумно хмыкает, пригубляя красное сухое вино и с настороженностью оглядывая нескольких незнакомых гостей.

— У Тэхена вдруг появились тайные связи, в которые он нас не посвятил? — он вздергивает бровь, но Намджун лишь хмыкает, отражая тревогу в его волчьих глазах.

— Их притащил сынок мэра, — говорит Намджун, прижимая к себе ближе льнущего к его крепкой груди Хоа. — Хочет наладить связи с нашей базой.

— Джэхен? — не веря, насмешливо спрашивает Хосок. — Этот щенок мало натерпелся, — он с тяжелым сердцем вспоминает удушающе-кровавые события прошедших лет.

Адриан хмурит брови, внимательно вслушиваясь в их разговор и подходя ближе к отцу. На нем свободная белая рубашка, расстегнутая на несколько пуговиц, и черные рваные джинсы с кроссами, которые он надел наперекор недовольному приговору отца выглядеть строже. На его бледном запястье, сжимающем длинный бокал, поблескивает браслет из цепи.

— В чем дело, отец? — настойчиво спрашивает он, поравнявшись с альфами. Уен прикусывает пухлую губу, приобнимая его за широкую спину и мягкой улыбкой заставляя забыть о переживаниях, ковыряющих нутро.

— Все хорошо, Адриан, — он оставляет теплый поцелуй на виске наклонившегося к нему альфы, пока Хосок ненадолго отходит с Намджуном.

Кровавые океаны напоминает темная жидкость, плещущаяся в бокалах, и Хоен болезненно одергивает пальцы от алкоголя, хоть ему все равно не позволено. Он в синем топике, завязанном на карамельного цвета талии, и небесных шелковых брюках, расходящихся сбоку. Чокер из мелкого жемчуга и сапфира посередине украшает его смуглую шею, переливаясь перламутром под лунным мерцанием.

Он терзает свои намазанные вишневым бальзамом губы, взмахом густых ресниц норовя разрушить вселенные и титановой броней защищенную душу. Подняв взор, он натыкается на изучающий взгляд Леона, выжигающий каждую его внутренность к чертям, с удовольствием сжирающими их. Спрятав израненные глаза за челку завитых, теперь черных с переливами синего волос, он отворачивается с резью вдоль хрупких ребер.

— Кто мой самый красивый? — с переполняющей нутро улыбкой восклицает Итук, раскрывая мягкие объятия для Сону, сразу прильнувшего к нему.

На омеге багряный топ со спущенными плечами и свободные черные брюки, узкие в оголенной персиковой талии.

— Конечно же, это я, — с гордостью произносит Сону, обнимая любимого Итука сильнее под раздраженный взгляд Леона, сложившего руки на загорелой груди, открытой из-за аспидной шелковой рубашки.

— Ты слово скромность хотя бы в книжках видел? — хмыкает Леон, на что стоящий рядом Шивон посмеивается, хлопая его по плечу и придерживая другой рукой Ману, сидящего на высоком стуле рядом с ними и уплетающего кусочек именинного торта.

Сону фыркает, обернувшись через плечо показывая ему розовый язычок, и вновь отворачивается к Итуку с горящими от интереса глазами.

— Как ты побывал в Ницце? Расскажи мне о своем путешествии от начала и до конца, — заговорщически машет руками Сону, на что омега звонко смеется, обнимая его за оголенные худые плечи.

— Обещаю, мы вдоволь наговоримся, — Итук тянется к своей позолоченной розами сумочке, отчего восхищенный вздох срывается с красных губ омеги. — Все подарки внукам я оставил в доме, но тебе хочу отдать его прямо сейчас, — он достает обитую амарантовым бархатом коробочку, раскрывая ее и осторожно прикладывая к шее омеги жемчужное колье с рубином.

Сону взрывается изумленным визгом, любовно оглаживая драгоценный камень и, налетев на смеющегося Итука, стискивает его в благодарных объятиях.

— Его эго теперь раздуется до Джомолунгмы, — театрально прикладывает ладонь ко лбу Леон, усмехаясь на испепеляющий взор младшего брата. — Правда, Ману? — мягче произносит он, беря притихшего альфу на руки и немного вертя его в воздухе под беспокойные вздохи Итука.

Детский заливистый смех наполняют звериную душу альфы теплотой, рушащей баррикады вокруг умершего бы за семью сердца.

Хоен крепче сжимает стакан с излюбленным апельсиновым соком, с треснутой надвое душой смотря, как Леон держит смеющегося ребенка надежными сильными руками с перекатом синих вен, трогательно целуя его в пухлые щечки.

И с болью бьющееся сердце покрывается лепестками коралловых лилий.

— Благодарю, — с вежливой улыбкой Чонгук принимает поздравления незнакомых гостей, вопросительно и встревожено посматривая на Тэхена, держащегося уверено и пожимающего зрелым альфам в темных костюмах руки. — Кто все эти люди, Тэхен? — взволнованно спрашивает он, сильнее сцепляя пальцы на локте своего альфы и со слабой улыбкой посматривая в сторону стола Итука, держащего в объятиях счастливого Ману.

— Я скоро выясню это, mi fresa, тебе не о чем переживать, — властным, потрошащим без пощады врагов и обнимающим до боли свою семью, покорным только ему взглядом Тэхен одаривает омегу, накрывая его бледные пальцы своими и невесомо целуя в теплую щеку.

Четкой, полной раздирающей на куски боли, поступью, к ним приближается Бэкхен в черном костюме, похудевший до сожаления. Он с оскоминой агонии внутри улыбается им, желая долгого счастья их семье, и благодарно кивает сжавшему его пальцы Чонгуку.

Долгие годы не смогли убить его траур по любимому генералу.

Увядшими плечи никнут пуще прежнего, и Бэкхен, покачав головой на темный, сочувствующий взгляд Тэхена, идет к тонированному мерсу, плавно выехавшему с территории поволоченной мигающими огоньками виллы.

Следом за ним подходит Джэхен в светло-сером костюме и идеально выглаженной рубашке с галстуком, придерживая за талию доходящему ему лишь до плеча омегу с охровыми волосами в фиолетовом костюме, нежно улыбнувшегося Чонгуку.

Тэхен усиливает хватку на пальцах своего омеги, собственнически сжимая его талию и с хищным прищуром буравя Джэхена, на непростительно долгие секунды застывшего восхищенным, болезненными воспоминаниями преисполненным взглядом на мягких чертах Чонгука, на ранящей искренней улыбке, подаренной не ему.

Призраки кровавого прошлого преследуют его по ночам бессознательным телом омеги, озаренным всполохами беспощадного пламени.

— Годы сделали тебя только прекраснее, — с горечью и шепотом, дерущим его собственное сердце, произносит Джэхен, в поздравление пожав теплую ладонь Чонгука, прикусившего губу от вещающего скорые смерти комплимента.

На скулах Тэхена играют желваки, пальцы норовят сжаться в кулаки и украсить бесстрашное лицо Джэхена, но из-за его бока показывается маленький альфа десяти лет, цепляющийся за край пиджака отца. Хэчан со сладкой улыбкой приобнимает их сына за плечи, обменявшись пожеланиями здоровья их детей с Чонгуком, пожавшим небольшую руку ребенка.

Заглушив в себе грязные маты и дикие повадки, Тэхен сверлит безжалостным взглядом удаляющуюся спину альфы, мечущего на пост мэра города по наследству.

— Успокойся, Тэхен, прошу тебя, — умоляющий взор омеги взращивает в нем ростки утешения, бледные пальцы накрывают его разгоряченные скулы и оставляют увечия залечивающий поцелуй.

И бренный мир затихает.

Toygar Isikli — Gozlerinin Bugusu

Нотки проникающей в их души целительной панацеей мелодии окутывают зеленью проросший двор, обволакивая покоем, трепетом и сладостными грезами. Тэхен подолгу смотрит в сокрытые созвездиями, ночными сияниями глаза своей гордой лани, бережно беря омегу за выточенную для его рук талию. Чонгук кладет ладонь на его твердое плечо, вложив другую в жаром обдающие пальцы и закружившись в сумеречном куполе окутанной земле.

Белые щеки омеги наливаются пудровым румянцем, взгляд из-под густых ресниц манит в неумолимую бездну, воскрешая из смердящего пепла и ила. Тэхен сильнее вжимает его таящее, навеки его фарфоровое тело в себя, глазами верного, ласкового зверя губя его учащенное сердцебиение.

Собравшиеся гости и близкие громко хлопают им, словно выжившим в сотнях апокалипсисах, оставшимся одним в порочной вселенной, подарившей им друг друга и семью.

Юнги немного наклоняется, подавая руку Чимину, вздрогнувшему от всплеска трогательных чувств, но с нежной улыбкой сжавшего его ладонь и утонувшего в заботливых объятиях. Хосок отрывается от затянувшегося разговора с Намджуном, замерев смотря на немного покачивающегося в такт бархатной мелодии Уена. Он хлопает брата по плечу, кивая вернуться к их столам, и подходит сзади к омеге, беря его мягкие пальцы в свои и резко разворачивая.

Выдохнув от неожиданности, Уен инстинктивно сжимает крепкие плечи альфы, упиваясь его терпким запахом и отдаваясь во власть его пылких объятий. Намджун и Джин проходят мимо них в разжигающем кровь танце, сгорая друг в друге влюбленными улыбками.

Тэхен слегка наклоняет голову, прижимаясь скулой к его пахнущим ядом и молоком волосам, вдыхая их сладкий аромат и обретая мириады смыслов. Розовый шелк его костюма струится под широкой ладонью, альфа норовит коснуться мраморной кожи, возрождающей голодного льва из руин. Чонгук отдает всего себя на алтарь рокового безумия, сплетшего их бьющиеся в унисон сердца, и улыбается краем алых губ, касаясь ими его смуглой шеи и подбородка.

И в их клубничном дыхании Тэхен хоронит себя заживо.

Леон наблюдает за словно порхающими между временем и мирами родителями, вставая поближе к едва сдерживающему слезы счастья Сону и протягивая ему свою ладонь. Омега не сразу замечает жилистую руку, часто моргая и вздрагивая, когда альфа цыкает и осторожно обхватывает его талию и пальцы.

— Краска не только твои волосы сожгла, но и способность думать? — раздраженно усмехается Леон, ведя его по заполненному танцующими парами кругу и сдавленно рыча, когда брат специально наступает на его ногу тяжелой подошвой кожаных ботинок.

— Прости, я не хотел, — невинно улыбается Сону, как белоснежная овечка, но лисий прищур его глаз не скроют виноватые слова, — хотел немного сильнее, — фыркает он и придавливает его ногу еще раз, отчего альфа усиливает хватку на его талии и сжимает тонкие пальцы до слабой боли.

Рафаэль, глянув на них мутными из-за выпитого алкоголя глазами, выходит в обнимку с Тиеном, неумело пытаясь закружить его в потоке летнего вальса. Хоа с веселой улыбкой смотрит на них, подбегая к играющему с Итуку Ману и беря его на руки, присоединяется к парам с собственным тихим смехом и радостным детским.

— Пойдем, — кивает в сторону очаровательного круга Адриан, протянув руку Хоену, улыбнувшемуся пухлыми губами.

Мизерными, аккуратными шагами они проходят мимо Леона и Сону, испепеляющих друг друга убийственными взглядами, и Хоен краем подернутых больными воспоминаниями глаз ловит испытующий взор альфы.

— До последнего вздоха можно было бороться за это счастье, что у нас есть теперь, — с нежностью шепчет Чонгук, глядя на их танцующих, улыбающихся беззаботно детей. Тэхен прижимает его к себе ближе, будто завтра его отберут, и касается горячими губами мягкого лба.

Без него смысл утерян.

Без него пустошь выедает его легкие ничем, толкая в рванины.

— Даже черт не захочет побрать твою невыносимую душу, — цедит сквозь стиснутые зубы Леон, вновь и вновь получая подошвой по своим почти отдавленным ногам. Он водит шкодливо улыбающегося Сону по кругу и приближается к родителям, извиняющимися глазами посмотрев на них. — Прости, отец, но твой цветочек скоро оставит меня без конечностей.

Чонгук с нотками укора и смеха на красноватых губах озирается на омегу, любовно и слепо растаявшего в объятиях Тэхена и прижавшегося к его груди пухлой щекой в бесконечном звучании музыки. Леон с уважением и бережностью ведет нереального в своей чарующей ауре Чонгука по кругу, сомневаясь, что когда-нибудь в его жизни появится омега красивее.

Тэхен заботливо сжимает талию тычущегося макушкой в его шею Сону, как и всегда льнущего к его защитному теплу потерянным лисенком. Омега сверкает счастливыми глазами, затмевая плеяды звезд на сапфирном небосводе, и задорно улыбается:

— Отец, я же у тебя самый красивый, правда? — он выжидающе вскидывает голову, и альфа коротко посмеивается и мягко целует его в лоб, слегка пригладив светлые пряди.

«Правда», — срывается с его бессильных перед ним губ и ласковых глаз.

Кружение в медленном танце прерывает хриплый кашель сбоку, и Тэхен инстинктивно прижимает к себе поближе сына, ледяным взглядом смерив подошедших высоких альф в дорогих костюмах.

— Я скоро вернусь, иди обратно к столу,— Тэхен затяжно целует его в висок и отстраняется, не заметив беспокойное лицо сына, послушно отошедшего, и пожимает руки деловыми, прищурами знатоков осматривающих его мужчин.

Сону опирается боком о краешек стола, щедро опрокидывая в себя стаканы ананасового сока и краем глаза замечая вернувшихся на места Леона и Чонгука. Он нервно покусывает маленькие розовые губы, сложив руки на груди и мелко дрожа, когда на оголенное плечо ложится жилистая рука с переливом синих вен.

Адриан усмехается краем губ, довольный тем, что смог напугать выбешивающего из себя одним стервозным видом омегу, прожигая в нем зияющие дыры голубым омутом.

— Не с кем танцевать, папин цветочек? — он давит довольную ухмылку, когда Сону театрально закатывает глаза и по-детски кривляется, повторяя его фразу. Мельком глянув на соседний столик, он замечает пьяного в хлам Рафаэля, сжимающего в ладонях талию развязного омеги, одного из прибывших с мужем гостей. — Похоже, наш бухой Раф любит старшеньких, — присвистывает Адриан, ловя укоризненный взгляд.

— Я всегда знал, что у него отвратительный вкус, — цыкает Сону, отворачиваясь. — Мерзость.

Альфа приглушенно посмеивается, ненароком цепляясь внимательным взором за сияющий красным рубин на его острых ключицах.

— Что насчет тебя? — низким басом спрашивает Адриан, и омега растеряно взирает на него из-под темных ресниц. — Нравятся постарше или помладше?

Сону кривит красивые губы и отходит от него, показывая средний палец.

— Нравятся те, кто не похож на тебя, — он довольно улыбается, словив уязвленных блеск в тихий океан напоминающих глазах. — Устроит такой ответ?

— Какая же ты сука, — шумно хмыкает Адриан, проходя мимо него и задевая плечом, но омега лишь гордо вздергивает подбородок.

Сону слегка хмурится, сужая лисьи глаза и прикрывая рот ладошкой, видя альфу средних лет, положившего массивную ладонь на плечо Чонгука, сразу же отстранившегося. Он быстро бежит к переговаривающемуся с кучкой мужчин отцу, вцепляясь в рукав его шелковой рубашки и смотря умоляющим взглядом.

За который Тэхен в чертовы руины обратит этот грязный город.

— Там какой-то старик пристает к папе! — верещит он с ужасом, привлекая внимание стоящего неподалеку с Тиеном Леона, что невольно сжимает кулаки.

Запертый в железную клетку, голодный до чужой крови зверь вырывается наружу.

Дьяволом порожденные тэхеновы глаза вещают жестокие расправы, когда он в рывок оказывается рядом с одним из альф, бесстрашно тронувшего Чонгука за талию, и хватает его руку, с хрустом выворачивая ее и таща по скошенному газону на задний двор.

И в крохотном сердце омеги неистово надрывается жизнь.

Он с дрожащими от удушающей тревоги пальцами следует за обезумевшим альфой, не увидев ринувшихся за ними Леона и Сону.

Ошеломленные гости наблюдают за животной выходкой, суетясь и громко возмущаясь, но их раздражающие разговоры прерывает Юнги, выставляя ладони вперед.

— Все тормозните на пару секунд, — бодрым голосом говорит он, отчего настороженный Хосок качает головой, идя следом за разъяренным братом. — Это наша внеплановая постановка. Сейчас наш ди-джей Рафаэль навалит вам праздничную музыку. Давайте все вместе поздравим нашего маленького именинника! — он поднимает полный шампанского фужер, убийственно глянув на еле стоящего на ногах старшего сына, что вытащил колонки из салона ликана и врубил детскую песенку.

Тэхен волочит издающего грозные вопли альфу по земле, швыряя его у аккуратной беседки, окруженной несколькими тонкими пальмами, на заднем дворе виллы. Он нависает над брыкающимся мужчиной смертельной тенью, хватая его за воротник белоснежной рубашки и со всей дури впечатывая свой кулак в его мертвенно-бледное лицо.

— Как ты посмел прикоснуться к моему мужу своими грязными руками? — рычит во все горло Тэхен, чередой болезненных ударов разукрашивая его нос и губы кровавыми пятнами.

— Тэхен, — умоляюще кричит Чонгук, сжимая его занесенную для удара руку в цепких холодных ладонях.

Леон застывает посреди темной зелени, окрашенной красными разводами, и перекошенными от испуга и восхищения глазами смотрит на отца, рушащего за свое без попятных. Сону боязливо прячется за его широкой спиной, заглушая собственное сердцебиение, норовящее разодрать его напополам.

— Хватит, блядь, — рявкает Хосок, резко порываясь к одичало избивающему альфу брату и хватая его за грудки. — Твои дети смотрят, murrda, опомнись, — оглушающий рев на ухо, и Тэхен отмирает с разбитыми в ничто костяшками и превращенным в месиво ненавистное лицом под ногами.

Яростно дыша, альфа расправляет плечи, диким необузданным хищником заглядывая в оленьи глаза Чонгука, ради которых готов был умереть прямо сейчас.

Ни разу в жизни не встретив в них презрение за содеянное.

Чонгук сжимает прильнувшего в его теплые объятия Сону, утешительно поглаживая его по мягким волосам и сгорая от невыносимого желания порваться к Тэхену, оставив на ядовитых губах исцеления исполненный поцелуй.

Пришедший на шум Джэхен становится новым катализатором, и перед сумасшедшим быком вновь маячит красная тряпка, которую альфа без раздумий разорвет на куски.

Тэхен в два шага приближается к опешившему Джэхену, буравящего стеклянным взглядом одного из его партнеров, распластанного на земле, и сдавленно мычит от крепкой хватки на шеи.

— Я прикончу тебя, — цедит сквозь стиснутые зубы Тэхен, напоминая рев изголодавшегося по плоти хищника. — Это ведь ты притащил сюда всех этих уебков с их сраными контрактами? И почему вместо своего отца на праздник приебался ты?

Альфа лишь коротко ухмыляется, искусно играя на его натянутых нервах.

— Нет, Тэхен! — вновь кричит над ухом Хосок, оттаскивая его от Джэхена, но брат успевает смачно врезать ему по точеной скуле. Леон с горящей в жилах ненавистью осматривает лежащего альфу, на месте своего отца поступивший бы точно так же.

— Тебе было мало того, что схавал семнадцать лет назад? — выплевывает Тэхен, снова хватая его за пиджак и слегка приподнимая. — Знаешь, почему я не разрублю тебя на куски прямо сейчас? Молись, что у тебя сын, которому нужен отец.

Хосок берет лежащего едва в сознании альфу за шкирку, вынужденный разбираться с последствиями гнева своего брата, укладывая его в подогнанную Шону машину.

— Отвези его в больницу, — устало говорит альфа и многозначительно смотрит на Джэхена, что выпрямляет плечи и уходит с заднего двора, заволоченным темными искрами глазами обернувшись на Чонгука, бережно прижимавшего к своей груди зажмурившегося Сону.

Леон сильно сжимает челюсть, переглядываясь с Хосоком, что кивает на дрожащего омегу.

— Идем, Сону, — мягче, чем никогда до, зовет Леон, заботливо обнимая утонувшего в его руках младшего брата.

Тэхен с отвращением стряхивает капли чужой крови с костяшек, панацеей вдыхая родной аромат клубники и мягкие ладони, накрывшие его огрубелое лицо. Омега вжимается в него пылающим в огненном кольце из его собственнических объятий телом, плавящимся от безумием сотканных касаний.

— Я убью каждого, кто прикоснется к тебе, — клянется Тэхен, сжимая нежное лицо Чонгука в кровавых руках и опечатывая его искусанные губы ревностным поцелуем.

***

Звуки лезущей во внутренности мелодии и потрошащей их в ничто не смолкают, сливаясь с приятными сновидениями июньской жаркой ночи и последними спокойными часами. Млеющий ореол бледной луны ласкает лазурные плески воды, покойно отражающей мерцание тысяч звезд. Прохладная оранжевая жидкость в стакане медленно кончается, обрываясь как биты крошечного сердца, замершего античным изваянием. Аромат губительного мускуса пускает стаю мурашек по обнаженной загорелой коже, когда его обладатель в чистом обличии дьявола приближается к нему вплотную.

— Хочешь потанцевать? — Леон вгрызается в омегу проникновенным, выжидающим взглядом. Хоен усмехается краем вишневых губ, наперекор ноющей внутри душе дерзя:

— Кто сказал, что с тобой? — он вздергивает бровь, протяжно выдыхая, когда альфа хватает его за руку и тянет на себя, сжимая жгучими ладонями оголенную талию.

— Я сказал, — ухмыляется он у поаалевших от возмущения и смущения щек, нежнее сжимая его ладонь и немного кружа.

Хоен ненавидит себя за то, каким робким становится рядом с ним.

— Здесь слишком шумно, не находишь? — шепотом говорит Леон спустя минуты искренности длиною в бесконечность. Омега крепче сжимает его широкое плечо, смятенно смотря в наполненные азартом и дьявольщиной глаза. — Поедем на набережную?

Коря себя за неуверенные нотки в хриплом голосе, альфа вновь поворачивает его, держа за руку, и снова прижимает к себе. Завитые, горящие синим пламенем пряди щекочут его шею.

— Хочешь так извиниться за то, что назвал меня дешевой шлюхой? — хмыкает под нос Хоен, смеряя его обиженными, отдающими пропастью глазами.

— Ты ведь лучше всех знаешь, что я не умею просить прощения, — острием ножа впивается в его худые ребра, ковыряя им органы. Омега прикусывает губу и с горечью усмехается, собираясь выдернуть руку из лавой кишащей хватки, но вдруг кивает на стоящий в гараже начищенный байк, выдавая сдавшееся:

— Поехали.

***

Сливочно-ореховые отблески восходящего солнца виснут над заспанным порочным городом, на томной лазурной глади вод в бассейне, в приятную прохладу которого опускает босые ноги Чонгук, опершись о белые бортики ладонями. Он склоняет фарфоровое лицо навстречу горчично-спелым лучам, ласкающим его уставшие прикрытые веки. На маленьких столиках рядом с белыми шезлонгами стоят длинные бокалы сладкого вина, допитые им и его альфой до первых рассветных очертаниях, пока вилла была погружена в покойный сон.

Рядом слышатся приглушенные голоса и низкий баритон, узнаваемый им из мириадов других.

Тэхен переговаривается с несколькими телохранителями, охраняющими его дом, хмурясь на учтивый тон Даниэля.

— Леон еще не вернулся. Он уехал вместе с Хоеном, — отвечает главный альфа, долгие годы пребывавший в базе в Мехико, и на глубине его темно-антрацитовых глаз он ловит болезненные раны от потери своего дорогого брата.

Тэхен ощущает острое покалывание под ребрами — он тоскует по Вонхо всеми остатками бойцовской души.

Коротко кивнув, Тэхен закатывает рукава бордовой рубашки, направляясь к нежащемуся на утреннем солнце Чонгуку и пропускает его поцелованные небесами чернильные волосы через смуглые пальцы.

— Дай руку, — просит проникновенно Тэхен, сжимая изящную ладонь омеги в своей и целуя ее мягкость, задевая покорными губами оранжево-розовый сапфир. — Идем со мной, — он ласково тянет его на себя, зажимая в сильных теплых руках.

И Чонгук ведом за ним на край чертового света.

***

Изумрудные листья вторят южным ветрам, колышущим бледные лепестки расцветших нарциссов, зеленью проросших склонов и лип, ловящих пенистые мирные приливы. Мурлыкающее оттенками розовых орхидей ласковое море омывает золотисто-лимонный песок, нагретый под палящим зноем летнего солнца. Прочные веревки качелей внимают плеску пурпурно-голубых волн, орошающих нашедшие покой души. Маисово-сиреневое полотно пыльных облаков прячет жгучие лучи, теряющиеся в рокоте нежных отливов.

Бледные пальцы переплетаются с родными, деля бешеное биение под стальными ребрами. Чонгук плескает прохладную коралловую воду босыми ногами, держась за веревки и заливисто смеясь из-за сильных раскачиваний, отдающих его — бескрылого ангела — розами и юностью сотканным небесам.

Тэхен воздаянием за месть и страхи окровавленных лет нарекает его счастливую улыбку, возрождающей из золы утерянные мироздания и надежды. Он бережно помогает омеге спуститься с качелей, подхватывая его на руки и сильно прижимая к своей звериной груди — завтра — преданно ожидающая их гавань. Чонгук окольцовывает мягкими руками его крепкие плечи, розовый шелк льнет к мрамору белой кожи, переливаясь золотом на его безымянном.

Вдоль льнущих к босым ногам упованием полных приливов он несет свою любимую лань, вдыхая опьяняющий аромат клубники у молока кожи и оставляя верности теплый поцелуй на его губах. Омега обнимает его из всех отчаянных сил, ловя кожей пунцовый песок и гладя бледными пальцами его затылок, темные волосы, точеные мексиканским солнцем смуглые скулы.

— Здесь все началось долгие годы назад, — с улыбкой взлелеянному во снах прошлому Чонгук заглядывает в его любовью топящие дьявольские глаза. — Но я чувствую, будто это было только вчера. Будто только вчера я в первый раз ощутил вкус этих губ, — он проводит маленьким пальцем по его очерченным губам, — будто только вчера я готов был умереть, если тебя не станет, — на кончиках темных ресниц застывает соленая капля. — Ты подарил мне все, о чем я и не смел мечтать.

Тэхен обхватывает его запретные черты своими большими ладонями, видя в нем того же смелого, безумного ребенка, ринувшегося за ним в разрухи, войны и ямы.

— Te amo, mi fresa, — чувствительный шепот поселяется в его отравленных ядом венах, и Чонгук замирает худыми ладонями на его обжигающем лице, мягко целуя в сухие губы.

Тэхен кладет руки на его тонкую талию и вжимает в себя, обдавая запахом крови, табака и любви. Он углубляет теплый поцелуй, смакуя алость его припухших губ и не насыщаясь ею, как желающий утолить жажду потерянный в песках саванны путник. Альфа поднимает его над бренной землей, не разрывая губительного поцелуя и кружа его, сцеловывая со сладких губ отзвуки любимого смеха.

— Нас уже ждут, — выдыхает у лиловым налитых щек, ласково сжимая его пальцы и заглядывая в оленьи глаза своими хищными, до могилы и отречения поклявшимися быть покорным только ему. Тэхен несет его в надежных, тесных объятиях по увесистым склонам, покрытым малахитовым мхом, по благоухающим сотнями нарциссов холму, ставя на густую зелень рядом с открытыми дверными шарнирами белоснежной ламбо.

Чонгук вновь приобнимает его за плечи, склоняя голову и мягко улыбаясь, смотря родными глазами из-под россыпи чернильных прядей.

— Если выиграю я, то с тебя желание, — вызывающе вздергивает подбородок Чонгук, и Тэхен прижимается горячими губами к его виску — трепет его ресниц похож на взмах крыльев.

— Я отдам тебе себя и весь мир, — мантрами шепчет у его лезвенных ключиц, одаривая их нежным поцелуем.

И шепот мирных пальм сеет сладкие грезы.

Ламбо с диким ревом выезжает на полупустые рассветные дороги, отражающие марево жгучего солнца. За ним жадным хищником следует черный йеско, нагоняя на исписанных надеждами мостах и сливаясь с потоком цветастых спорткаров. Тонированный ликан с оглушающим визгом шин порывается вперед, рядом с ним ядерно-желтый макларен петляет лабиринты шоссе, оставив в хвосте серебристый маззанти и тонированный бугатти. Белоснежная тесла равняется с красным феррари, лидирующим в сумасшедшей гонке.

Тэхен давит на газ из последней дури, бок о бок с дерзкой ламбо проезжая миражом стелющиеся позади цепочки синих небоскребов, вонзающихся в дымчато-розовые облака. Он тянет уголки губ в ухмылке — чистое безумие в гордых глазах Чонгука, не прячущего влюбленного, одичалого взора, поделенного на двоих.

Чонгук с манящей улыбкой озаряет алый рассвет, Тэхен преклоняет пред ним колени — в каждой из предначертанной им вечности.

«Навечно в венах моих сладкий яд»

f o r e v e r