ᴅᴏʟᴄᴇ ᴠᴇʟᴇɴᴏ

— Чимин!

Бескрылым ангелам некуда падать.

Они веки назад устлали грязную землю пылью белоснежных перьев, разлетевшихся утратой. Гонимые, пропащие, бесприютные — они ищут обитель в бренных пустынях уродливых человеческих душ.

Самый чистый из ангелов наречет одного из людей — святилищем, гаванью заблудшего сердца, врываясь в его тьму и рассеивая ее тысячами сияющих в его маленькой груди солнц.

Бескрылым ангелам некуда падать.

Но Чимин — падает.

Беспощадно, необъятно, бесповоротно.

Падает в отчаяние и тепло родных рук, прижимающих к выбитым болью ребрам с его высеченным именем.

Вечность.

Вечность приобретает новое дыхание.

Юнги сжимает его худые плечи, прислоняясь к холодному лбу своим и прикрывая глаза. Призрачные слезы капают на бледные чиминовы губы, прощающиеся с жизнью. Он сыплет мириады благодарностей, на миг поднимая влажный взгляд на молчаливые, простившие его небеса.

Но простит ли его Чимин — потому что знает — у себя он прощения не сыщет.

— Mi musa.

Юнги вбирает в себя ледяные объятия, не веря огрубевшим ладоням, держащим единственный смысл его существования, гладящим его нежные щеки цвета белой лилии.

Он — его блядское все.

Ему надо было почти умереть, чтобы Юнги осознал истину.

Сердце заходится в сумасшедшем ритме, когда рассудок проясняется на йоту, и альфа видит его перерезанные запястья, сочащиеся вишневой кровью. Он вновь задыхается, поднимая его на руки и спешно направляясь к лестнице.

— Ten paciencia, mi musa. Te salvaré, — произносит охрипшим голосом Юнги, умирая внутри от каждой пролитой на ступени темной-красной капли.

Священная реликвия их разрушенного пристанища.

Голова омеги безвольно прислонена к беспокойной грудной клетке альфы, дрожь не трогает ресницы, а губы теряют сотни оттенков. Юнги не в силах выровнять сбитое дыхание, унять нарастающую тревогу, мешающую ему мыслить трезво.

Он толкает ногой дверь, выбегая через черный ход в пустой двор университета к своему ликану, хоть и не представляет, как будет вести его бессознательного, не сжимая в объятиях. Его гребаный телефон лежит в отключке безвестный час, словно вселенную настиг апокалипсис, оставив их пустоте.

Вдвоем против бесконечности.

Альфа приближается к тачке, собираясь уложить в нее омегу, как в слух врезается дребезжащий звук мощных шин. Он щурится от яркого света фар, ругаясь из-за потерянных секунд, что важнее сейчас любого из бедствий.

Из тормознувшего в метре от него джипа выходят двое альф в военных костюмах.

— Брат, — выдохнул Тэхён, распахнутыми от удивления глазами смотря на него, затем на Чимина на его руках, белизну его одеяния, запачканного кровью.

— В больницу. Быстро, бля, — выпалил Юнги, направляясь к задним сидениям. Тэхён спохватился и открыл для него дверцу, помогая залезть и аккуратно перемещая в салон ноги омеги, кидая через плечо застывшему Джухону:

— Отгони ликан на базу.

Он резво садится за руль и набирает сотку за считанное время, проносясь по спящим улицам Сеула неуловимым зверем.

***

Намджун первым приходит в себя после оглушающего взрыва, откашливается от обломков и пыли и беглым взглядом обводит обстановку: крышу подорвали их бойцы, что накинулись на свору самураев. Он глухо мычит и смотрит на поднимающегося Хосока, что с диким рыком кидается на очухавшегося Сана. Намджун успевает лишь ринуться за ним и выбить с ноги автомат у альфы, метившего в брата. Он замечает прыгнувшего с крыши Джексона, который отсалютовал наставнику, и, не теряя времени на раздумья, как он здесь оказался, переходит на рукопашный с Мино, оставшимся без оружия. Альфа точеным движением бьет по скуле, довольствуясь приятным звуком и кровью, хлынувшей из чужого носа после четырех последующих ударов.

— Eres chungo, — выплюнул Хосок и ударил локтем по позвоночнику Сана, который намеревался встать. Альфа вскрикнул, когда его грубо схватили за волосы и приложили лицом об обломки. — Нехуй было возвращаться с того света. — он тащит его в угол и безжалостным потоком ударов разукрашивает его змеиную кожу, упиваясь кровью, что затуманенные гневом глаза видят черной.

Тяжелый кулак, прилетевший в грудь, на миг лишает кислорода. Намджун сжимает губы в тонкую полоску, перехватывая занесенную для очередного удара руку и, вывернув ее, опускает Мино на землю, заезжая в его нос коленом.

Он выпрямляется, собираясь добить альфу, но вдруг сзади об его затылок прикладывают ствол автомата, что в раз лишает координации, и раздается выстрел.

— Кидайте бомбы! — кричит самураям Рави, отделавшись от Джексона, кинувшегося к наставнику, и подбирая тушу Мино.

— Блять, — процедил сквозь стиснутые зубы Намджун, держась за раненое плечо. Альмиранте помог ему подняться, перекинув его руку через плечо и медленно ведя к выходу. — Выходите, живо! — велел он оставшимся бойцам, ошалело глянув на упавшие под их ногами маленькие бомбы с обратным отсчетом. — Хосок, ебать, валим! — зовет занятого Саном брата, тревожно поглядывая на оставшиеся секунды.

Намджун отбивается от Джексона и спешно, придерживая свою рану, подходит к Хосоку, оттаскивая его за грудки к выходу. Блондин помогает ему удержать рыпающегося альфу, что громко рычит, наблюдая за спасением Сана и падая вместе с братом на опаленную взрывом землю.

— Ты — долбанный идиот, — рявкнул Намджун, перевернувшись на спину и из-под прикрытых век глядя на отправленный ко всем чертям склад, остатки которого рассыпались вокруг них.

— Cabron так просто от меня не отделается. — Хосок в сжирающем изнутри негодовании зажмурился, обещая себе убить Сана самой мучительной из смертей.

— Нам лучше вернуться на базу. Там полная херня, — сказал Джексон, поднявшись и протянув своим наставникам руки.

Хосок стряхивает с себя грязь и поворачивается к застонавшему от боли Намджуну, смотря на его кровоточащую рану.

— Murrda, брат, надо обработать, — запереживал Хосок, аккуратно проводя его к их тачкам. — Едем на базу, — говорит он бойцам, что понятно кивнули и расселись по машинам. Во главе их стоял Вонхо, который кивком поприветствовал наставников и сел за руль джипа.

Намджун откидывается на спинку заднего сидения, хлопая беспокойного брата по плечу и обращаясь к сидящему спереди Джексону:

— Поедем в одну из подпольных больничек, не будем тревожить Джина.

Хосок недовольно поджал губы, но промолчал, понимая, что лучше обойтись без лишнего шума в месте, где терпение догорало у каждого.

Трель телефона нарушает на миг повисшую в салоне тишину. Вонхо бросил взгляд на экран и обернулся к наставникам:

— Тэхён.

— Дай, — отрезал Хосок и ответил на звонок, сразу же отнимая телефон от уха из-за разъяренных матов брата. — Закончил? — устало произнес он, глядя на проносящиеся за окном стволы тонких деревьев. — Разворачивай отряды. Мы скоро подъедем на базу. Сраные Хоккэ устроили нам западню, — после паузы, выслушав Тэхёна и осмотрев Намджуна, он говорит: — Живы. Нама немного поцапали, его сдадим на обработку. Вы нашли Чимина? Где Юнги? Где, бля?

Хосок напряженно сжал телефон и отключился, отвечая на немой вопрос брата:

— Чимина нет. Охранники видели, как Юнги уехал из пентхауса несколько минут назад. Тэхён пробил его местоположение по номеру тачки.

— Только бы не натворил дерьма, — вздохнул Намджун, прикрыв глаза от ноющей боли: пуля прилично застряла.

— Он уже натворил, — поправил Хосок, с сочувствием посмотрев на брата, что пытался не показывать эмоций.

Намджун усмехнулся краем губ, переместив внимание на Джексона, нервно барабанящего пальцами по колену, и задался одним единственным вопросом: почему он приехал за ними?

***

В душной гостиной, впитавшей запахи отчаяния и безнадежного упования, смешанного с тревогой и страхом, ходит из стороны в стороны Чонгук, тревожно заламывая пальцы и кусая губы. Он отказывается принять успокоительное, как предложил не отходящий от окон Джин, всецело отдаваясь панике и с каждой секундой ожидания теряя рассудок.

Телохранители стоят у дверей, беспомощно наблюдая за семьей Чон, расположившейся на диванах. Шивон гневно сжимает и разжимает кулаки, в кокон бессилия себя замотав, наружу рвется, но все попытки — тщетные.

Он подрывается с места, когда в гостиную заходят Хосок и Вонхо, раньше Чонгука подлетая к нему и надеясь на ответ, успокоивший бы сходящую с ума душу.

— Мы все ещё ищем его, — с сожалением произнес Хосок, ненавистно замечая, как потухает на миг вспыхнувший в глазах альфы огонек.

Чонгуку кровь в голову ударяет, будто произнесенные им слова — жестокий гром среди безоблачного василькового неба, сносящий предохранители к чертям. Он переглядывается с еще больше встревожившимся Джином, который отходит с Хосоком в угол комнаты.

— Где Намджун?

Омега задает вопрос, терзающий бешено колотящееся сердце, прожигая альфу пытливом взглядом.

— И не вздумай мне соврать. Во благо, — предупреждает Джин, скрестив руки, чтобы спрятать дрожь в пальцах.

Хосок усмехается его неизменной привычке пресекать любые попытки обмана и просто отвечает:

— Он пошел зализать царапинку на плече, просил не переживать.

— У кого он собирается ее «зализать»? — хмыкнул Джин, подняв бровь.

Альфа подавил улыбку и пожал плечами. Он должен был вернуться на базу и успокоить семью Чон, но понимал, что выходило паршиво. Его терпение перегорало, как тонкая нитка, натянутая над огнем вечности. Внутренний зверь рвался к его мальчику, оставленному наедине на растерзание собственным ужасам и мыслям, в окружении треснувших вдребезги масок. Он порывался уйти, но омега не отступал:

— Раз он не позволил сделать это мне, там не просто царапинка. В него стреляли? — докапывается до сути, умоляющими глазами смотря в хосоковы непричастные.

— Если бы был повод волноваться, я бы тебе сказал, — уверил Хосок и отошел, встречаясь со скалой в виде грозного Минхо.

— Твой брат сказал, что ты увез моего сына в безопасное место, — начал альфа, внимательно смотря на него, невозмутимого, но в душе глушащего вой волка. — Соизволишь привезти его обратно? — с нажимом не спросил — повелел Минхо.

— Сверкая всеми фарами, господин Чон, — по-доброму выдал Хосок, не обратив внимания на убийственные нотки в его взгляде.

Чонгук, краем уха уловивший их разговор, мягко отлипает от плеча отца и бежит за выходящим Хосоком, останавливая его за руку. Альфе кажется, что гребанный небосвод с цепью созвездий украли и поместили в его глазах, мерцающих надеждой и немой мольбой.

— Можно я поеду с тобой? — тихо попросил омега, сжимая искусанные губы в ожидании.

Бездействие разъедало его нутро.

Хосок снисходительно улыбнулся и вынул свою руку из захвата, перемещая ее на его по-детски нежные щеки и приобнимая.

— Нельзя.

Чонгук задыхается от возмущения из-за стального отказа, злобно смотря на альфу, что выше намного, и отстраняется. Хосок отпускает, без вины поясняя:

— Тэхён свернет мне шею. Прости, Бэмби.

Омега выпускает из плена свои истерзанные губы, слизывая капельки крови, но совладать с собой не может: нервы натянуты похлеще каната над обрывом в пучину безвестия. Он наблюдает, как альфа выходит и прикрывает за собой дверь, охраняемую телохранителями, и, поникнув, возвращается к отцу, находя мнимый покой и извечную веру в его родных объятиях.

***

С сумасшедшим сердцебиением он распахивает дверь и застывает на пороге, едва удерживаясь на ногах. Хосок тяжело сглатывает, опоминаясь через секунду и подлетая к лежащему на полу Уёну. Он падает рядом с ним на колени, громко зовет по имени и с резью вдоль ребер вытирает его слезы. Омега не подает признаков жизни, и он в диком страхе хлопает его по щекам, приподнимая за плечи и собираясь взять на руки.

Встревоженный до чертей взгляд альфы падает на пятно на его футболке, он притрагивается к его впалому животу и с ужасом рассматривает свои окровавленные пальцы.

Его карамельная кожа обагрена.

— Mi niño... — выдавил Хосок. — Уён!

Родной голос доносится до него сквозь толщу воды, будто заложившей уши, на щеку ложится прохладная ладонь, вытирающая с его лица бесконечный прилив слез.

Непростительно далеко и запредельно близко.

Альфа не понимает дерьма, оттого пугается больше, поднимая легкого омегу на руки, аккуратно и любовно прижимая к себе. Он быстрым шагом покинул виллу и выискал во дворе Шону, крикнув ему заводить машину.

Беспросветная ночь воцарилась на небосводе, лишенном звезд. Луна поблескивала в кромешной тьме, даруя фантомное ощущение надежды.

Хосок уложил Уёна на свои колени и захлопнул дверцу, веля своему альмиранте:

— В больницу.

Он огрубевшей кожей гладил лицо омеги, нежно, как самое дорогое сокровище мира, не в силах унять дрожь, охватившую все тело.

Хосок никогда ничего не боялся.

Даже смерти.

Но теперь боится.

Непослушный, дерзкий, строптивый и бешеный мальчик разрушил его вселенную и создал новую на руинах, трон возводя себя из улыбок язвительных, ранящих похлеще его слов, пропитанных ядом, горячих губ, впускающих отраву в его организм так искренне и верно.

Хосок велся и спасения не искал.

К этим глазам, скрытым под тысячей искусственных масок, навечно себя приговорил.

Ведь кто он без них?

Кто он без гнева, струящегося по венам вместе с дурманящим запахом ладана, кто он без мягких рук, так редко, но так правильно гладящих его обрубленное испытаниями лицо, кто он без его преданности в самую трудную минуту и отречения в следующую?

Кто он без истерии, доводящей их обоих до разных сторон обрыва и кидающих их вместе туда же, где животные инстинкты берут верх и ссоры забирают последние остатки тепла?

Они обречены.

Он принимает бремя как должное, безгранично клянясь нести его, только если маленькое тело, что он держит в руках, слабеющих от боли и страха за его жизнь, не погибнет.

Хосок никогда ничего не боялся.

И любовь заставила его преклонить колени.

***

Лязг металлической двери привлекает внимание сидящих на стульях альф, дымящих в потолок. На столе перед ними — глиняная пепельница и пакетики с курительными смесями. У бетонных стен стоят высокие шкафы с разнородными папками и книгами, на центральной висят накрест катаны с начищенными до блеска лезвиями.

На обшарпанных диванах, обтянутых бордовой кожей, сидят Лэй и Чанель, играя в карты за маленьким журнальным столиком. Лэй громко гогочет, сильно хлопая альфу по плечу и забирая себе денежный приз. Он складывает долларовую купюру в трубочку, набирая в нее несколько грамм рассыпанной перед ними марихуаны и вдыхая через нос.

Чанель хмыкает от представшего зрелища и откидывается на спинку дивана, подложив руки под голову.

— Не налегай, — осклабился Кай и шире раскорячил ноги, раскуривая смесь из голубого лотоса, цветки которого были разбросаны по столу.

Сехун тряс носком массивных ботинок, закинув ноги на стол и внимательно рассматривая голубые лепестки, прежде чем кидать их в кипящую воду.

— Галлюциногенный эффект не так выражен, как мне бы хотелось, — сухо подметил Сехун, смяв в кулаке невинный цветок.

В задурманенное наркотой сознание лезут мысли, как сомкнул бы холодные пальцы на нежной шее Чонгука.

Кай засмеялся, оглядев сосредоточенное, беспристрастное лицо брата, светящего голым торсом с накинутой кожаной косухой. Его мокрые волосы были стянуты в неизменный хвостик на затылке, на лбу выступила испарина. Под рукой у него лежал маленький сборник стихов Сайге — по традиции, когда он погружался в работу, обставляя стол печью, мисками и сосудами.

— Уверен, ты изготовишь похлеще, — усмехается Кай, пронзительно смотря на альфу. — Только часики тикают: его уже выписали из больнички, пора приступить к следующей части плана.

Сехун молча откидывается на спинку стула, поднося сигарету к губам и без интереса наблюдая за тем, как дверь резко распахивается. Вваливаются их побитые генералы, виновато опустив головы и не смея взглянуть в разъяренные глаза Кая.

— Вы опять проебались, сукины сыны, — заключает глава клана, барабаня пальцами по столу, затем швыряет в альф пепельницу. Мино и Рави едва успевают пригнуться, чтобы не получить по башке. — Посмотри на своих недохуералов, — обращается к закипающему Лэю, который в секунду хватает их за шкирку, цедя сквозь зубы:

— Вываливайте.

Мино поджимает губы, переглядываясь с таким же запуганным Рави, пожимающего плечами. Кай бросил на них презренный взгляд и уселся обратно за стол, залпом выпивая чашку саке. Он облизнул влажные губы, заметив зашедшего Масуми. Омега закрыл за собой дверь и растеряно уставился на альф, затем присел на подлокотник дивана рядом с Чанелем, ожидающим рассказа.

— Мы застали их врасплох, отвечаю, — начал Мино, подавив стон боли, когда Лэй их наконец отпустил. — Сразу поехали на склад, когда засекли их рядом с нашими территориями. С нами был тот коп. Хосок его чуть не разъебал на месте, — он тяжело сглотнул и продолжил: — Мы уже открывали залп, как вдруг к ним подоспела подмога, — он замолчал и мельком посмотрел на подозрительно спокойного Кая, поднявшего бровь.

Масуми прикусил губу на последнем предложении, пряча напряжение за колким:

— Я вам говорил, что без меня обосретесь.

Он закинул ногу на ногу, стервозно глянув на освирепевших генералов. Сехун поднял на него ледяной взгляд и усмехнулся.

— Выметайтесь нахуй отсюда и продолжайте следить за каждым их ебаным шагом, — рявкнул Кай и взял перекур после того, как альфы скрылись из виду. — И кто, блядь, вечно спасает их задницы? Сучка-фортуна? — матерится он и бьет кулаком по столу.

***

В подземном заведении пахнет приторными восточными благовониями, дорогой выпивкой и коктейлем смешанных ароматов гостей. В помещении, сделанном в темно-зеленых оттенках, с подушками из бархата цвета хаки, лежащих на ворсистых ковриках, за деревянными столиками с чайными сервизами, заполненными соджу, сидели небезызвестные люди в городе, развлекаясь с юными омегами в шелковых кимоно. Они подавали альфам трубки и алкоголь, внимая их пьяным разговорам и позволяя касаться молодой кожи.

В помещении витают клубы прозрачного дыма, сливаясь с музыкой в исполнении трех парней, сидевших в дальнем углу на подушках.

— Это пародия на дом кисэн времен династии Чосон? — усмехнулся Джексон, оглянувшись через плечо на омег в красных шелках, танцующих в центре.

Намджун скривил губы в ухмылке, но на соблазнительное зрелище не залипал, держась за рану и направляясь на верхний этаж.

— Походу, — согласился он, приняв помощь альмиранте, поддерживающего его за спину, и пнул дверь ногой. — Что говорит Сухо?

В каждом уголке серого города у них имелись свои люди, что вытащат пули из их органов и прикроют грудью.

Намджун пришел к одному из них.

В комнате маленьких размеров, обставленной такими же столиками, что внизу, пахнет лекарственными растениями, из мисок исходит дым, внедряющий в душу умиротворение. Намджун на миг прикрыл глаза, пройдя внутрь и с интересом осмотрев деревянные полки с рукописными бумагами.

— Черт, — ругнулся Джексон, прочитав пришедшее сообщение. — Он уехал на пару дней загород. Сказал, что пришлет своего ассистента. Хе-ро-ши, — пытается прочитать альфа, хмуря брови.

— Хоши.

Мелодичный голос раздается за их спинами, озвучивая свое имя. Они оборачиваются на улыбающегося омегу с выбеленными волосами, покорно сцепившим руки в замок. На нем шелковый костюм цвета лаванды с черными иероглифами, туго завязанный на талии.

Намджун замечает на себе его пристальный, изучающий взгляд, остановившийся на кровоточащем плече.

— Извиняй, — выдал Джексон, на миг почувствовав себя лишним. — Так-то мы за помощью приебашили.

— Ваша рана, — тихо произнес Хоши и сморгнул наваждение, заметавшись по комнате и кладя на пол подушки. — Садитесь и не двигайтесь, я сейчас все принесу.

Намджун послушно опустился на подушки, подавив стон из-за кольнувшей боли. Джексон покосился на омегу и собирался прокомментировать, но альфа, будто прочитав его мысли, выставил ладонь.

— Ты не догадываешься, почему я не поехал на базу? Рану мне мог обработать и наш док Сюмин, — промолвил Намджун, в самое нутро залезая орлиным взглядом. Альмиранте дернулся и поиграл желваками, бесстрашно и упрямо посмотрев на него. — Не только, чтобы Джин не беспокоился, — добавил и добил он, распотрошив в хлам его сердце, скованное в нервы.

— Поговорить со мной хотел, — утверждает Джексон, телом и душой настраиваясь на откровение.

Намджун сканировал его изменчивое выражение лица, нехотя строя ужасающие теории.

— Твое поведение выдает тебя, брат. Перемены на пустом месте — беспочвенны и невозможны, — рассудил наставник, положив сильную руку на его плечо. — Почему ты поехал за нами, когда уже получил приказ ехать в другое место?

Джексон молча прожигает его потерявшим десяток лет взглядом, тишину не разбавляя не намеренно — подбирая слова и выскабливая со дна смелость в момент, когда Хоши возвращается с подносом инструментов.

По глазам Намджуна он понимает, что разговор переносится на гребаное «позже», отодвигаясь и позволяя омеге начать операцию, а себе — утонуть в терзающих воспоминаниях.

flashback

Фары джипов призывно горели, замененные шины застыли на старте, ожидая часа рассекать безлюдные улицы грязного города.

Отряд из нескольких тачек пристроился к воротам, приглашающе открытым. Джексон сидит на водительском, расставив ноги и барабаня пальцами по рулю. Надоедающая повязка давно сдернута с головы, помнящей резкий удар, погрузивший в темноту и временами отдающий пульсацией.

Его мысли двадцать пять на восемь занимает чертовка с вишневыми прядями, манящий запах которых засел в легких без шансов на побег. Альфа прикрывает глаза, отдаваясь тревожащим мыслям о том, с кем, как и где он, цел ли и как до него добраться.

Он надеется, что ударивший его по темени самурай не успел раскрыть их тайну, грозящую обернуться им обоим каменными надгробиями.

Воспоминания после темноты, настигшей его — пусты. В сознании отпечаталось лишь пробуждение уже на койке и бинт вокруг висков.

— Не отвечают, — с досадой оповестил Вонхо, сжав телефон. — Нам пора выезжать.

Джексон поджал губы, переживая за наставников, не выходящих на связь долгое время. Его отряд должен отправиться в следующую точку, не дожидаясь их, но внутренние сомнения не дают ему вдавить педаль в пол.

С неизвестного номера на его телефон приходит сообщение, которое альфа сразу открывает, титановыми усилиями скрывая удивление и чертов первобытный трепет в груди.

«Тот свидетель замолчал навсегда. Я позаботился об этом, не переживай. Наши генералы засекли ваши тачки рядом с севером. Надеюсь, тебя нет с ними. Встретимся вечером там, где ты увидел меня в первый раз. Не пиши в ответ, я выбрасываю симку».

Подписи с именем нет на экране, но есть под ребрами Джексона.

Он не смеет отдаться всецело эйфории, охватившей заблудшую душу от мизерных капель счастья, выпавшей на его долю.

Потому что долг — выше собственной благодати.

— Едем за мной, — кричит Джексон стоящим за ним тачкам, высунувшись из окна, затем срывается со всей мощи в совсем другое от назначенное маршрута направление.

End of flashback

Намджун мельком смотрит на задумавшегося альмиранте, с трудом стягивает ветровку и перемещает внимание на подсевшего к нему Хоши, который заглядывает в его глаза робко, со стеснением произнося:

— Вам будет больно снимать одежду, поэтому, позвольте, я разрежу.

Альфа молча кивнул и отвернул голову, чтобы не смущать омегу сильнее, пока он ловко избавлял его от ненужной ткани. Намджун согнул ногу в колене и оперся на нее здоровой рукой, уловив тихий выдох сбоку. Хоши с горящими щеками рассматривает его мощный торс с выделяющими мышцами, которые так хочется очертить пальцами.

Намджун нацепляет непробиваемую маску, пока омега вытаскивает пулю из его плеча, пытаясь игнорировать напряжение, возрастающее между ними, блядски ощутимое и неправильное.

В легкие пытается занестись запах сладких мандаринов, навевая цитрусовыми нотками знакомые воспоминания.

Но аромат необузданного нероли прочно восседает на пьедестале.

Как и его обладатель, навечно выгравированный в груди зверя «высочеством».

Хоши заканчивает обрабатывать рану, аккуратно обматывая ее бинтом и случайно касаясь разгоряченной кожи. Намджун поджал губы, тяжело посмотрев на тонкие пальцы, лежащие на его плече, затем на пылающего изнутри и снаружи омегу, что быстро убрал руку под неодобрительным, но блядски смущающим взглядом, от которого хотелось течь жалкой лужей.

Под его ногами.

Отдавая всего себя без остатка, дотла, невозвратимости.

Омега сильно прикусил губу, глотая заполненный терпким бренди воздух и спокойно выдыхая, когда альфа поднялся.

— Благодарю, — сказал Намджун, накидывая ветровку на голый торс и застегивая молнию. Хоши обаятельно улыбнулся, переминаясь с ноги на ногу. Альфа переглянулся с Джексоном, вернувшимся в реальность, и указал кивком головы на выход.

— До встречи, — выпалил в отчаянии омега, отчего Намджун хмуро обернулся на него через плечо. Хоши мысленно ударил себя по щекам и промямлил: — То есть, выздоравливайте.

Намджун кивнул и закрыл за собой дверь, оставляя омегу с палитрой разрывающих душу на части мыслей и чувств. Альфы молча спускались по лестнице, как в кармане блондина зазвонил телефон, на дисплее которого высветилось «Тэхён». Он отвечает на звонок и через секунду уже передает трубку наставнику.

— Мы нашли Чимина. Езжай на базу, собери всех и привози в больницу.

Намджун проглатывает ребяческое, недовольное: «почему опять я?», немо считая до пяти и отвечая:

— Понял.

***

Тошнотворный запах медикаментов и любопытства больных заносится в легкие, перебивая слабые нотки ладана с примесью другого тонкого мягкого аромата. Хосок не заостряет внимание, лишь крепче прижимая к себе такое легкое тело омеги. За ним следует Шону, не успевая за спешными шагами наставника.

К ним навстречу катят носилки два санитара.

— Готовьте операционную! — кричит главный врач, шедший впереди них, заметив кровоточащий живот омеги. — Позовите доктора Хана!

Альфа нехотя, собственноручно перекладывает Уёна на них, идя за ними до операционной, но дальше его не пускают, веля ожидать снаружи.

Хосок бьет кулаком в стену, прислоняясь к ней же и на секунду прикрывая глаза: учащенное сердцебиение заковывает его в клетку, минуты растягивая в вечность, сотканную из страхов за самого любимого в мире человека. Корит себя за то, что посмел оставить одного, наедине с собой, не подозревая, в какой пучине кошмаров и самоистязаний погряз его мальчик.

Его мальчик с пылающим огнем в диких глазах, сжигающих Хосока в порывах злости и страсти.

— Блять, — выдохнул он, зарывшись пятерней в пыльные из-за прошедшей бойни волосы.

Он садится на пол, накрывая лицо ладонями и молясь беспрестанно, верно, проклиная углы осточертевшей больницы, давно лишившей их мизерных надежд на покой.

***

Юнги согнул ногу в колене, невидящим взглядом измеряя пустоту, окутавшую его. Секунды перетекли в вечность, беспощадную и мстительную, наказывающую его бесконечными минутами. За закрытыми дверями спасают его музу, потерявшую слишком много крови — последние остатки при его болезненной бледности, дополненной режущими скулами и ключицами.

За капли пролитых им слез себя не прощает.

Он накрывает лицо ладонями, пряча в них тяжелый выдох и разбито смотря на сидящего рядом Тэхёна, положившего руку на его плечо.

— Todo pasará, hermano, — заверил Тэхён, потрепав его по волосам. Юнги недовольно скинул его руку, но благодарности в глазах не скрыл.

— Брат, я едва успел поймать его, — с оскоминой отчаяния проронил Юнги, сглотнув тяжелый ком, балластом тянувший душу на самое дно тернистых вод. — Секунда — и я бы навсегда потерял единственное, что оставляет меня человеком.

Тэхён понимающе сжал его плечо и прислонился лбом к его макушке.

— Теперь ты должен ценить так, словно в следующий момент лишишься, — наставил альфа, на что Юнги согласно кивнул, иссеченными надеждой глазами смотря на дверь.

— Хуже, чем любить — обнимать труп любимого, — говорит Юнги, обнажая душу, израненную осознанием, рефлексиями и утратами. — Когда ничего не вернуть назад, сколько бы ни бился в попытке все исправить, поступить иначе. Пока мы живы, нет нихуя невозможного.

— Кто бы знал, что наш приезд разрушит стольких людей? — спрашивает у сучки-судьбы Тэхён и ответа не ждет. — Я бы нахрен не вылез из Мехико, — он сжимает кулаки, а брат уверено возражает:

— И дважды разобьешься о скалы, если их выступы — твои.

Тэхён по-доброму усмехнулся и схватил его за голову, шуточно стуча по ней кулаком.

— Ты когда успел в философы податься, hermano?

— Иди нахер, Тэ, — отмахнулся Юнги и, увидев вышедшего врача, рывком поднялся с места. — Как он? — тревожно выпалил альфа, смерив бету нетерпеливым взглядом. Доктор сочувственно посмотрел на него и поджал губы:

— Жить будет, но как скоро он оправится — вопрос сложный. Пару дней побудет у нас, мы проведем лечение. — он серьезно глядит на альф и продолжает: — Я так понял, это была попытка суицида. Мы должны зафиксировать и поставить пациента на учет.

Под ребрами жестко колет от сказанных слов, нереальности реальности, в которой любимые люди норовят наложить на себя руки.

Уйти из жизни прежде, чем попросишь их остаться.

— Я могу к нему зайти? — неуверенно спросил он, вдруг растратив пыл и смелость, борясь с предательским страхом быть отвергнутым. Зная, что заслужил.

Но осознание истины не облегчает ее принятие.

Он с разрешения доктора подходит к палате, крепко сжимая дверную ручку и не решаясь ее повернуть. В легкие врезается тонкий, как крылья сафо, запах вербены, сносящий рецепторы к чертям, ползущий в душу былыми о воспоминаниями о находках и потерях. Юнги прислонился лбом к прохладному дереву, поджимая губы и ощущая ледяное дыхание, принадлежащее не ему, но парадоксом — каждым вдохом — его.

Всецело и навечно.

Хищником не отречется от своей жертвы даже под натиском неминуемого.

Юнги никогда и никому не отдаст Чимина.

Даже смерти.

Он глубоко вбирает в себя воздух, одурманенный нежным запахом его омеги, и оборачивается через плечо на голос брата.

— Я пройдусь немного, — предупредил Тэхён, воодушевленно посмотрев на него, и пошел по коридору вместе с бетой.

Юнги долго глядел ему вслед, погружаясь в водоворот мучительных раздумий и теряя пути обратно. Он сложил оружие перед Чимином в тот момент, когда увидел его на самом краю, он отдал ему сердце с первой искренней улыбкой, посвященной ему, прячущему слабость за жестоким цинизмом и своеволием.

Он не понимал, как судьба вручила в его ненадежные руки ангела, принимающего его тьму и пороки, грубость и тайны, безверие и гордыню — всего его — дьявола — целиком.

Его родные черты лица покойны, губы приобрели новый, но все еще отдающий бледностью оттенок, пушистые ресницы трогает дрожь во сне, хрупкие запястья облепили плотные бинты, на его белоснежных одеждах — впитавшиеся в ткань капли крови.

Юнги бы рухнул в яму и закопал себя в горстках песка за такой сломанный вид омеги, фарфоровой куклы с живыми глазами цвета теплоты и касаниями, исцеляющим в одночасье.

— Оставите нас на пару минут? — просит альфа у медбрата, присматривавшего за его омегой, который растеряно кивает и послушно выходит.

Он медленными шагами идет к больничной койке, нависая над спящим Чимином несокрушимым, но внутри — давно поверженным валуном, осторожно кладя руку на его ноги, скрытые одеялом, и ведет ею верх, к мягкой щеке, оглаживая ее широкой ладонью. Альфа садится на стоящий рядом стул, продолжая гладить согревшуюся кожу и наклоняясь к любимому лицу.

Его блядские музыкальные пальцы воскрешают из мертвых.

Веки омеги подрагивают от близости и дымного дыхания рядом с приоткрытыми губами, что произносят одно имя, клеймом украсившее сердце:

— Юнги.

Чимин смотрит на него мутными глазами, застланными влагой — отражением чужих, пытаясь поднять руку, но жмурясь из-за слабости, сковавшей тело. Юнги видит и переплетает их пальцы, поднося их к своим губам и поочередно целуя.

Так невесомо и до боли нежно.

Чимин хотел, но никогда не мог вкусить морей его неги.

Но сейчас упивается ею сполна, сдаваясь с каждым касанием соленых губ о его чувственную кожу.

— Неужели я умер, Юнги? — шепчет он, ломаясь сильнее и не сдерживая слез, капающих на ладонь альфы, который утирает их, качая головой.

— Ты не сможешь умереть, Чимин, — он улыбается, и омега улыбается тоже, веря ему каждой фиброй души. «Я не позволю» — застревает в глотке и выхода не находит. Юнги вдруг меняется в лице, осколки счастья вынимая из сердца и собираясь облить его черной кровью. Он сдвигает брови и со смирением смотрит на омегу, произнося отчаянное: — Я сделаю все, что ты сейчас скажешь. Не простишь, пошлешь убиться — я готов. Прикажешь уйти и никогда не возвращаться — я исполню. — глаза омеги, налитые слезами, расширяются от страха и мольбы прекратить. — Но только с обещанием, что ты всегда будешь в порядке.

Чимин не дает ему продолжить, перестав слушать на последнем предложении, и обхватывает ладонями его лицо, впиваясь в горячие губы теплым поцелуем, вымещая на них тоску и боль, из которых был соткан. Юнги посылает к херам все сказанное, понимая, что больше не сможет от него уйти и под дулом пистолета, целует глубоко и приторно, без языка, зажимая его нижнюю губу между своими губами и оттягивая верхнюю. Омега чуть отстранился и улыбнулся, затем вовлек в новый жгучий поцелуй, слабо сжав его затылок.

— Единственное, о чем я попрошу тебя, — произнес Чимин в припухшие губы, смотря прямо в глаза и дальше — в душу. — Не уходи.

Юнги прижался щекой к его быстро вздымавшейся груди, посылая улыбку прямо в сердце.

— Это ты, Чимин. Никогда не уходи.

***

Хосок резко распахивает глаза, чувствуя тормошение, и в упор смотрит на нависшего над ним Тэхёна.

— Брат? — будто из пустоты зовет его Хосок, похлопав легшую на плечо руку.

— Ты зачем здесь? — насторожился Тэхён и потянул на себя, заставив встать. — Там еще один у стенки задницу отсидел, — он указал подбородком в сторону другого конца коридора. Хосок натянуто усмехнулся и запустил пятерню в без того спутанные волосы.

— Юнги? — догадался он, получив кивок. — Как Чимин?

— Жить будет, — ответил Тэхён и поджал губы, вспоминая прошедшее. — На этот раз пронесло.

Хосок неодобрительно помотал головой, сложив руки на груди и заверив:

— Он не допустит следующего раза.

Тэхён выдавил согласную ухмылку и посмотрел на двери операционной, повторив свой вопрос. Хосок метнул в него затяжной, тяжелый взгляд и пожал плечами.

— Уён, — просто сказал он: одного имени хватит на тысячи катастроф. — Я оставил его у себя на вилле, а когда вернулся, он лежал на полу с кровоточащим животом, — альфа нахмурился, воссоздав в памяти напугавший его до чертей вид омеги, и с надеждой посмотрел на мигающую кнопку над операционной. — Врачи сказали — внутреннее кровотечение.

Тэхён сдвинул брови, удивленно глядя то на него, то на дверь.

— Как это? — проронил он, во все глаза уставившись на брата. Хосок покачал головой, давая понять, что сам не при делах.

— Я думал о вариантах нападения, но на территории виллы, тем более внутри дома никого не было, — говорит альфа. — Что за хуйня с нами творится, брат? Из одного дерьма выбираемся — в другое влезаем, — он сжимает кулаки, мерно закипая и через пару секунд готовясь обезуметь.

Хосок тиранит зверским взглядом двери и представляет, как снесет их к херам, но здравый рассудок смиряет его пыл. Тэхён будто насквозь видит его внутренние метания, ведь слеплены они все из одного пуленепробиваемого месива, и опускает руку на его плечо, приободряя.

Бесчестное время спустя к ним выходит врач, поочередно осматривая обоих. Хосок подрывается с места, ощущая сумасшедшее биение своего сердца — пойманной в сети дичи.

— Кем вы ему приходитесь? — спросил немолодой мужчина, сунув руки в карманы белого халата. Альфа растеряно глянул на него, затем на усмехнувшегося брата.

— Муж, — будто по велению души произнес Хосок, заглотив удивление собственным словам и улыбку Тэхёна.

— Странно, сам пациент сказал, что вы — его брат, — врач вперил в него подозрительный взгляд.

Хосок поиграл желваками, сердито посмотрев на прыснувшего Тэхёна, и развел руками в стороны.

— Стерва, — выпалил он себе под нос и убедительно посмотрел на мужчину. — С нашими родственными узами разберемся потом. Что с ним? — с нажимом спросил Хосок, выжидающе осматривая его.

— Нервный срыв. Такое часто бывает на фоне сильного стресса. Советую вам тщательнее следить за его состоянием и окружающей обстановкой, не то, боюсь, есть риск повторного кровотечения, — объяснил врач, но Тэхён заметил его бегающие глаза, и подошел ближе. Хосок с искривленным лицом слушал его и пытался вникнуть в сказанное, — Мы выпишем его через день-два, пока что он под действием наркоза и беспокоить его не стоит.

Попрощавшись и сверкнув подолами халата, мужчина удалился, оставив двух альф в замешательстве.

— Ну и хуйня, ты понял, что он напиздел? — поднял бровь Тэхён, глянув на брата, который отрицательно помотал головой и зашагал вперед.

— Я не выйду из этой больницы, пока не увижу его, — заявил Хосок, злобно зыркнув на пялившегося на него медбрата.

— Как раз скоро сюда его семейка заявится, — невзначай бросил Тэхён, ответив на немой вопрос брата. — Я сказал Намджуну привезти их к Чимину.

Хосок остановился и оперся ладонью о стену, стрельнув в него суровым и задумчивым взглядом.

— Ещё одного они не выдержат, — хмыкнул альфа, быстро рассудив, что к чему. — Я буду сидеть у его палаты, если господин Чон спросит, скажи, что мы скоро придем.

— Как знаешь, брат, — не спорил Тэхён и хлопнул его по спине, прежде чем уйти обратно к Юнги.

***

— Расскажи мне все, — просит Юнги, пропуская через пальцы его выцветшие огненные пряди. Чимин льнет ближе, боясь проснуться и потерять настоящее, как овеянный мечтами сладкий сон. Он смотрит в налитые нежностью глаза альфы, мотая головой и шепча:

— Позже.

Юнги понимающе кивает, помещая большую ладонь на его щеку, и омега трется об нее, преданно целуя.

— Твоя семья скоро приедет, — оповестил альфа, на что омега округлил рот, пряча перевязанные запястья под одеяло.

— Они не должны знать, Юнги. Мой отец... — промямлил он, мечась взволнованным взглядом по его лицу и пытаясь подняться, но чужие руки уложили обратно.

— Я поговорю с врачом. — альфа строго посмотрел на него, заметив подошедшего к двери брата и окликнув его. — Заходи.

Тэхён фривольно прошел в палату, широко улыбнувшись Чимину и пожелав скорого выздоровления.

— Надо перетереть с доктором, чтобы как-то замять это дело. Отец меня на шашлыки пустит, — невесело усмехается Юнги. Омега коротко улыбается, кладя ладонь на его предплечье.

Тэхён оборачивается на вошедшего медбрата, что настойчиво посмотрел на альф и проговорил:

— Сейчас вам надо выйти.

Юнги раздраженно глянул на него и, поцеловав Чимина в лоб, поднялся и ушел вместе с братом. Тэхён закрыл за ними дверь и покосился на него.

— Хосок здесь. Уёна оперировали, его тоже надо прикрыть, — серьезно изрек он и упер руки в бока, устало озираясь по сторонам.

— Кайф, — хмыкнул Юнги и поджал губы, раскидывая мозгами. — Старикана сначала заткнем, потом с Чонами разберемся.

***

Хосок нервно трясет ногой, облокотившись на колени и поглядывая на настенные часы. По его подсчетам прошло несколько часов, что омега лежит в палате, и с визита Тэхёна, поведавшего, как семья Чон окружила найденного сына и как Минхо ждет возвращения своего ребенка.

Альфа с нетерпением глянул на сновавшего по кабинетам врача, который наконец подошел к нему и криво улыбнулся.

— Я захожу, — не спрашивает — ставит перед фактом Хосок, вставая со скамьи и проходя к Уёну. Доктор остается с раскрытым ртом и быстро следует за ним.

Белизна стен режет глаз, зацепившийся сразу за покойно лежащего на койке омегу, заламывающего пальцы и тиранившего вдумчивым взглядом потолок. Хосок тяжело сглатывает и маленькими шагами подходит к нему.

Уён резко поворачивает к нему голову, распахивая глаза. Альфа замечает в их уголках влажные капельки, всем блядским существом тянется к нему, прижать и обнять, обещать никогда не оставлять его наедине с болью и треснутыми масками.

— Чимин, — первое, что произнес омега, с упованием глядя на него.

Хосок приближается, не сводя глаз с чужих, налитых испугом и надеждами, и ласково улыбается:

— Он тоже тут, все в порядке.

Уён зажмурился и глубоко вдохнул, накрывая лицо ладонями и шепча одними губами благодарности небесам. Круговорот необъятных веществ, поглотивших всецело и не отпускать обещавший, вырывается наружу накопленными эмоциями. Он тихо всхлипывает, но Хосок слышит, обеспокоено рвется к нему, но омега не позволяет, крича не своим голосом:

— Не смей! Уходи!

Альфа застывает мраморным изваянием, непонимающе рассматривая его, а под ребрами ядовитые плющи цветут, травя органы и грозясь уничтожить сердце, неизлечимо больное им, отвергающим в тысячный раз.

— Уходи, Хосок, — повторил Уён, не в силах взглянуть в его разбитые глаза и отворачиваясь к стенке. Он вновь закрывает лицо руками, до крови кусая губы, чтобы не выдать громкого надрывного плача, рвущегося наружу.

Душу альфы заполняет беспризорная злость, глушащая мысли о теплоте, которую подарить теперь не сможет — не захочет. Внутренний зверь воет утробно, моля прикоснуться к самому родному, что так близко и парадоксом — за мириады миль, как бесконечный горизонт, вечный перед глазами, но недосягаемый, отдаляющийся с каждым шагом навстречу.

Хосок вынужден смириться, потому что устал бороться.

Бороться не с собственным сердцем и гордостью, обществом и обстоятельствами — бороться с Уёном.

Хосок заебался. По-человечески и по полной.

— Как скажешь, — холодно ответил он и развернулся, не тормозя ни на миг и не думая жалеть.

Так легко отказаться, когда бой заранее проигран.

Уён прикрыл глаза с громким хлопком двери, позволяя слезам течь по щекам, так горько и глупо. Он зажимает рот ладонью, пока сердце рассыпается на мириады маленьких осколков, острием вспарывающих кожу и не дающих сделать вздоха, не отравленного терпким бергамотом.

Его до одури родной запах, его до боли верные глаза, его до жути чужой голос.

Его несуществующие теперь касания и добрые улыбки.

Его блядский пульс, чья мелодия — в унисон с его.

Уён знает, что никогда никому другому принадлежать не будет.

Но он помнит, что не принадлежит даже себе.

***

3 дня спустя

Последние закатные лучи отражаются на раскрытых окнах балкона, пропускающих через прозрачные шторы запах магнолии в спальни. На небе загорается палитра синих и фиолетовых тонов, вскоре переливающаяся в темный. В гостиной ярко горит люстра с золотистыми отливами, на журнальном столике стоит фарфоровый чайный сервиз, ваза с фруктами и недавно сорванными гиацинтами. На старинном патефоне, на тумбе рядом с плазмой, тихо крутится пластинка; с кухни доносятся ароматы выпечки и растопленного шоколада.

— Черт возьми, куда ты дел безе, Чонгук? — громко крикнул Уён, отходя от столешницы с венчиком и озираясь по сторонам. Его оранжевый в белую полоску фартук, надетый поверх домашних штанов и растянутой желтой футболки, был перепачкан мукой, а рот округлился, когда он посмотрел на брата, который сидел на столе и раскачивал ногами, довольно уплетая безе с клубникой в шоколаде.

Его пушистый тапок валялся на полу, розовые штаны и пудровая футболка были также заляпаны в муке.

Уён закатил глаза и отобрал у возмущенного омеги тарелку. Чонгук остался с протянутыми руками и хомячьими щеками, фыркнув и обмакнув пальцы в муку, щелкнул ими брата по носу.

— Fuck, — ругнулся омега и успел обмазать в отместку его шею.

— Ты похож на поросенка, — Чонгук стервозно улыбнулся. Уён замахнулся на него венчиком и минуту гонялся за ним по всей кухне, невольно хохоча из-за его заразительного смеха. — Убивают! — орал он, сняв тапок и собираясь запустить в него им.

На кухню зашел Тэмин, цокнул на их ребячество и встал у плиты, размешивая пасту. За ним пришел Минхо, добро усмехнулся на детей и осмотрелся в поисках еды.

— Разрешите откушать, муженек? — подмигнул он Тэмину, на что омега поднял бровь и коротко сказал:

— Поешь зелень. — он указал ему подбородком на насыщенно-зеленый пучок. Альфа развел руками и безнадежно вздохнул.

— Теперь понятно, в кого наш сын, — он покачал головой и пошел обратно в гостиную, кидая омегам: — Скажите мне потом счет.

— Попался, бич, — улыбнулся теперь Уён, поймав брата поперек талии и измазав его щеки. Чонгук заливисто засмеялся и положил ладони поверх его пальцев, что нещадно начали щекотать.

Они завалились на пол, наполнив дом веселым и звучным смехом, эхом отразившимся от обретших второе дыхание стен.

Джин, в белых джинсах и аметистовой рубашке с таким же как у племянника фартуком, застыл в дверном проеме и упер руки в бока, строго посмотрев на омег.

— А ну встали и доделали торт, у нас мало времени, — он не терпящим возражений взглядом смерил обоих и подошел к столу, мягко улыбнувшись от тепла, легшего на сердце.

Их семья совсем скоро воссоединится.

Уён слез с брата, протянув ему руку и потянув на себя.

— Ваше высочество, — поддразнил Уён дядю, хлопнув брата по спине и заставив сделать реверанс.

В груди слетелся рой бабочек, щекочущих ребра приятными нотами любви и воспоминаний о родном голосе, называющим его именно так. Джин блядски скучает по нему, встречаясь с ним наяву и во снах, овеянных видениями будущего, счастливого и светлого.

Рядом с ним.

В белом, с розой в кармане пиджака и кольцом на безымянном, кровь из которого течет прямиком в сердце.

Мечты, ради реальности которых он пройдет войны и до последнего выстоит.

Вместе до конечного и победного, вместе под пули и испытания, вместе в бездну и на дно без обратно.

Джин закатил глаза и с улыбкой кинул в них несчастный пучок зелени, на что Тэмин ахнул:

— Я собирался добавить их к овощам!

Омеги в унисон засмеялись, успев уклониться от летящих в них трав.

— Неправда, ты только что хотел скормить их дяде Минхо, — напомнил Чонгук и довольно переглянулся с братом. Уён положил локоть на его плечо и с философским видом изрек:

— That’s called «karma».

— Я тебе устрою карму, — пригрозил ему Тэмин лопаткой.

Чонгук, будто пьяный, навалился на его плечо и дотащил до столешницы. Они выпрямились и принялись украшать торт, аккуратно помещая на верхушку безе и клубнику, чередуя и заливая шоколадом.

На белоснежных кожаных диванах и креслах лежали мягкие черные подушки, горячий пар исходил из чашек, до краев наполненных заваренным с цитрусами чаем. Голоса, погруженные в ожидание, наперебой звучали из соседних комнат. Минхо и омеги сидели в гостиной, посматривая на часы, тик которых перекрывала мелодия. Альфа встал и подошел к окнам, заправляя манжеты на рукавах и замечая мелькнувший свет фар во дворе.

— Приехали, — радостно сказал он, после чего Джин и Тэмин засуетились, а Уён, запинаясь на ступенях, прибежал со второго этажа, мантрой шепча под нос:

— Наконец-то, братик.

Мерс затормозил в открытом гараже, двери открыли телохранители, поприветствовав вышедших Шивона и Чимина. Омега прикусил губу и бросил на Бан Чана смешанный, извиняющийся взгляд, но альфа лишь тепло улыбнулся. Чанбин взял ключи альфы и поклонился, подойдя к другу и положив руку на его плечо.

— Все еще хочешь его охранять? — усмехнулся он, указав подбородком на Чимина, идущего в дом в обнимку с отцом. — Он чуть на тот свет тебя не отправил. И себя в придачу.

Крис смерил его строгим взором и убедительно проговорил:

— Долг есть долг, какими бы ни были последствиями. Я не оставлю его, тем более после произошедшего, — тише добавил он и посмотрел вслед омеге.

Шелест твердых пальмовых листьев навевает воспоминания из недалекого детства, родные очертания дома врезаются в память, не обремененную теперь кадрами счастья, пережитого с Юнги. Чимин впервые после своего признания вдыхает глубоко и свободно, с искорками в живых глазах осматривая клумбы с розами, освещенные бледной луной. Он крепко держится за отца, боясь отпустить в одну секунду и потерять в следующую.

Он ждал прихода семьи в больнице, отсчитывая каждый миг, позволяя слезам поглотить себя при виде самых родных лиц и рук, окружавших его со всех сторон.

Теперь он вновь здесь.

Как бесприютная птица, выпавшая из гнезда прошлого, но нашедшая пути обратно. Наклеившая на сломанные крылья пластыри и сквозь бури и штормы осушившая печали на сильном плече отца.

Чимин останавливается на крыльце, долго смотря на знакомые до мельчайших узоров входные двери, оконные рамы, декоративные деревья с чистыми листьями. Он оборачивается к отцу, который встал рядом, не торопя его и улыбаясь. Тепло, безопасно и до боли по-родному, как умеет только он.

Первый альфа, полюбивший, любящий его до самого гроба.

За то, что он есть.

Подбородок омеги дрожит, руки настилает тряска, в сознании — ураган никогда не прощающих его атомов.

За то, что хотел уйти. Оставить самого близкого человека наедине с вырезанным сердцем.

Чимин часто кивает головой, твердя себе, что не посмеет, не решится покинуть его. Он сумел защитить его один раз, пусть отец и не узнает, но он смог отплатить ему хоть каплей за то, что получил от него сам.Даже если Шивон не просил ничего взамен.

Родительская любовь — самая бескорыстная, безумная и искренняя.

Он падает ниц перед истиной, отражавшуюся на его и отцовских щеках слезами. Чимин одними губами молит его перестать, подбегая и со всей силы обнимая, утробный плач глуша на его груди, принимающей все до последнего.

— Пожалуйста, не надо, — умоляет омега, ближе прижимаясь к Шивону, который крепче обнимает его, поглаживая по рыжей макушке.

Единственный, почти утерянный смысл его жизни.

— Мой маленький птенец, больше не теряйся, — улыбнулся сквозь боль альфа, гладя его мокрые щеки. Чимин заплакал сильнее из-за отрадных слов и прижался лбом к его плечу, принимая утешения отчих рук и понимая: он дома.

Раскрытые двери пропускают их в щедро освещенную гостиную, являя знакомые с пеленок лица, изученные до мельчайших морщин в уголке глаз, радостью приглашающих его в долгожданные объятия. Чимин обнимает поочередно Тэмина и Минхо, Джин широко раскрывает руки, любовно прижимая его к своему плечу и целуя в макушку.

Как в отрадном детстве.

Омега освобождается из плена его мягких пальцев, заглядывая в океан бурных эмоций Уёна, который смотрит на него, словно видит в последний раз, сплетаясь в нежных объятиях и пряча мокрые глаза в изгибе его плеча, пахнущего изящной вербеной и цветочным кондиционером.

— Брат, — с горечью выдохнул Уён, оглядев его четко очерченные скулы и блекло-розоватые губы, снова, пуще прежнего обнимая. Чимин окольцевал руками его поясницу, слабо хлопнув по плечу и улыбнувшись, как всегда до и после:

— Спасибо тебе.

Уён поцеловал его в щеку, с верностью, свойственной обрубленным войной солдатам, посмотрев на него.

— Чимин!

Омега поднимает бархатистый взгляд на бегущего к нему марафонцем Чонгука, едва не падающего на последней ступени. Он налетает на брата подстреленной бабочкой, захватывая в плен крепких объятий, из которых нет спасения. Чимин сцепляет руки на его талии, покачиваясь с ним из стороны в сторону, пока брат поглаживает по затылку и плечам, не веря в его присутствие, сжимая так сильно и ревностно.

— Брат, — вторит Чонгук и кусает губы из-за хлынувших непрошенных слез, топя ими блядскую скорбь и тоску, захмелевшие его душу. — Забери сначала мое сердце, если вновь захочешь уйти, — просит он, влажным взглядом скользя по его изможденному лицу. Чимин качает головой, стирая с детских щек слезы и целуя в них же.

— Я останусь, Чонгук, — обещает омега, растягивая пухлые губы в улыбке. Чонгук обнимает его ещё раз, не насыщаясь запахом родного тела, впитывая его тепло и не решаясь отпускать. Он слепо трется о грудь брата щекой, целуя в пульсирующую венку на шее и серьезно смотря в шоколадные глаза:

— Я пойду за тобой, запомни.

Ведь изваян из одного с ним мрамора, слеплен руками одного скульптора, навечно прикован к нему нитями судьбы, не позволяющей вдохнуть без осознания боли и терзаний, превращающих внутренности в хлам, чувства обращающих в прах.

— И я, — подал самоотверженный голос Уён, улыбнувшись с оскоминами отчаяниями.

Чимин сглатывает и гонит прочь мысли о потерях, тянет братьев к себе за запястья и утопает в общих, самых бесценных объятиях, сталкиваясь лбами и приглушенно смеясь в тесноту и теплынь клятв, сорванных из переплетенных судеб и бьющихся в унисон сердец.

Потому что семья — это все.

Единственная опора, гавань и мираж в песчаных жестоких дюнах, именуемых жизнью.

— Дети, за стол, — позвал их Шивон, усевшись на диван рядом с братом. С двух сторон от него, в креслах сидели Джин и Минхо, заботливо смотря на омег.

Чонгук усадил Чимина напротив альф и утащил Уёна на кухню, возвращаясь через минуту с шоколадно-ягодным тортом и нараспев поднося его к смущенному омеге. Они ставят в центр стола торт, что Джин принимается аккуратно нарезать и раскладывать по блюдцам, пока омеги плюхаются по бокам от Чимина, проходясь лечащим бальзамом по его нутру.

Чимин на секунду прикрывает глаза и вдыхает ароматы счастья, витающие в воздухе и в смехе родных, отзеркаливая их веселье и наконец ощущая себя цельным.

Стопроцентно.

Без опасливых кошмаров затянуться илом и тиной, испустить последний реквием в морской глубине, укутанную во мрак.

Он подхватывает шутки братьев и рассказы из детства, вызывающие новые приступы смеха и искрящиеся язычков пламени, опаляющие ребра реальностью.

***

Поздней ночью, разойдясь по спальням после веселого и беспечного вечера, делить кровать с двумя братьями, плотно прижавшими его кто к себе. Душно, но до одури приятно и правильно.

Чимин впервые ложится в свою постель без молебен не проснуться.

Часы на тумбе перевалили за четыре, плавно переходя к рассвету, озолотившему бы небо.

Он осторожно убрал с живота руку Чонгука, улыбнувшись с того, как смешно он сморщил носик и причмокнул губами. Он скрестил ноги и уронил голову на ладони, подолгу предаваясь кромешной тьме, вырываясь на солнце, когда чувствует сладкий аромат и тепло, дышащее в спину. Чонгук обнял его поперек талии и уместил подбородок на его плече, размыкая пересохшие губы:

— На секунду я поверил, что потерял тебя, — слова отдают больной пульсацией в груди, по канатам судьбы передаваясь Чимину, который прижимается щекой к его щеке, переплетая пальцы. Поперек горла балластом встает ком невыплаканных слез, — Как же мы не заметили, как довели тебя до этого? — дрогнувшим голосом произносит он, поднимая длинные рукава его небесной футболки и поднося его запястья к своим губам, целует в линии порезов.

Зная, что было на мосту, зная, что было на крыше, зная, что было в больнице — из уст самого брата — и истинами обжигаясь, подобно свечам, кожу вспарывая, подобно острию точеных лезвий.

Чимин отводит искромсанный на тысячи кусков взгляд в сторону, не в силах заглянуть в его глаза, пережившие мириады оттенков боли. На разгоряченную кожу падает соленая капля, вконец разбивая сердце омеги.

— Не плачь, Чонгук, прошу тебя, — молит Чимин и гладит его щеки, нежной улыбкой, цветущей на его лице даже на смертном одре, залечивая увечья. — Нельзя спасти утопающего, самому не научившись плавать.

Вселенная внутри Чонгука поднимает мятеж, протестуя и отрицая до последнего, ведь так рвется успеть, сберечь и исцелить.

Даже если у самого в груди — руины, на теле — незаживающие шрамы, во рту — горький привкус смерти.

— Умирать — нельзя, Чимин, слышишь? Нельзя. Не смей покидать этот мир без меня, — на миг задохнулся Чонгук и отчаянно обнял его, обещав себе по крохотным перьям создать ему крылья.

Из праха состроить ему дом на берегу моря перемен, заселить его надеждой и верой.

— Я люблю тебя, — Чимин обнимает в ответ сильнее, утыкаясь носом в его пахнущую молоком шею.

Запах детства и бескрайнего счастья в отцовском гнезде.

Чонгук всегда будет его маленьким личным сортом счастья.

— Больше жизни, — как десять лет назад и вперед, в обоих мирах и наперекор вечности улыбается Чонгук, целуя в огненную прядь и впервые за столько времени засыпая спокойно.

***

Orange Blossom — Ya sidi

На предрассветном небе догорает мутный диск луны, облачивший облака в темно-голубые шелка. Сон мягким одеялом окутывает в звездную ночь, не давая вынырнуть из кокона сказочных картинок, выстроенных в сюжеты в сознании.

Через раскрытые двери балкона в душную спальню проникает легкий ветер, будоража шторы и покрывая кожу стаей мурашек.

«Чертова чувствительность, повышенная теперь в стократ», — думает Чимин, распахнув глаза, и несколько минут мониторит потолок. Он садится на кровати и тянется через сжавшегося в комок Уёна к тумбе, не забывая заправить непослушный локон ему за ухо. Он вынимает из зарядки телефон и щурится из-за синего света, озарившего лицо, и бездумно удаляет многочисленные уведомления из соцсетей.

Сердце делает кульбит и замирает на миг от входящего звонка от Юнги, и омега дрожащими пальцами проводит по дисплею.

— Разбудил тебя?

Чимин прикусывает нижнюю губу и влюбленно улыбается.

— Я проснулся минуту назад. Почувствовал, — хихикнул он, поджимая босые пальцы ног и прислушиваясь к спокойному дыханию альфы и последующей ухмылке. — Почему не спишь?

Молчание на том проводе затягивается, и омега начинает волноваться, как Юнги наконец отвечает:

— Я не могу совладать со сном, не увидев тебя. — чиминовы щеки налились румянцем, незаметным ни для кого, но таким ощутимым. Хриплый голос вызывал блядское смущение, как в самый первый раз, — Если я скажу, что хочу отвезти тебя в одно место, ты выйдешь?

Чимин сдерживает смешок, больше проходящий на истерический из-за изменений в поведении альфы на все триста шестьдесят.

— С каких пор ты спрашиваешь разрешения? — задорно поднял бровь омега, подкрепляя достоинство Юнги и вызывая его польщенную улыбку.

— Готовься, mi musa.

Омега с мягкой улыбкой положил трубку, искусав все губы за время разговора и вернув им прежний малиновый оттенок. Он аккуратно сползает с кровати, стараясь не разбудить братьев и собраться бесшумно, как его окликает сонный голос Чонгука:

— Я все слышал.

Чимин резко повернулся к нему, смотря умоляющими глазками и прося:

— Прикроешь?

Чонгук молча кивнул и лег на другой бок, подсунув руку под подушку и продолжив посапывать. Чимин надел поверх домашних футболки и штанов тонкий синий кардиган, перед выходом поцеловав спящих братьев в виски и, не забыв телефон, пошел к балкону, ловко спрыгнув на землю.

К нему навстречу шагает Бан Чан, заранее предупрежденный Юнги и кивком приветствующий его. Омега кутается в теплую ткань из-за рассветных ветров, растягивая искусанные губы в улыбке и проходя с альфой к воротам, через которые его без слов пропускают.

Оправдания, сомнения и последствия — позже.

Оказавшись на грани, Чимин не разменивается на страхи.

У них есть только «сейчас», «потом» — непостижимый мираж.

К особняку резко подкатил темный ликан, резанув асфальт мощью шин. Дверные шарниры призывно приоткрылись, пригласив в салон, пахнущий кожей и пьянящей ветиверой. Чимин без раздумий сел на переднее, заглянув в безгранные, до неверия преданные глаза любимого, томного тигра.

Спорткар берет разгон до сотки, сверкая под лунным светом мазутной полировкой и горящими, подобно свечам, фарами. Юнги расслаблено держит руль одной рукой, другой переплетает их пальцы, прижимая тыльную сторону ладони к губам и горячо целуя. Чимин откинулся на спинку сидения, повернулся к нему всем корпусом и глядел до безумия влюбленным взором.

Первые пастельно-васильковые краски неба настигают открытые окна тачки, ветер играет с рыжими прядями, приводя их в беспорядок.

Юнги смотрит на него и видит искусство.

Искусство, сотканное из россыпи веснушек, нареченных созвездиями, точеных черт лица, приправленных волшебством лесных нимф и ароматом душистых цветов.

За горизонтом показываются первые очертания багряного светила, меняющего голубые тона на пунцовые и лиловые. Чимин кусает изнутри щеку, налитую румянцем от пристального, изучающего, любовного взгляда альфы, наблюдая за показавшимися линиями безмятежного пляжа. Медовый песок отливает золотом под яркими лучами, лазурное море щебечет о скором, парадоксом несбыточном покое, приходящим к ним в сладкой дремоте.

Омега боится разнять пальцы, навечно привязанные друг к другу, но вынужденно расцепляет их, выходя из ликана и следуя за альфой.

Будто бездыханная саванна обрела легкие при звуке их мягких шагов.

Чимин смотрит на его широкие плечи, обтянутые черной футболкой, и плавится от желания ощутить жар его тела. Он слегка разгоняется и окольцовывает руками его шею, ногами — торс, топя кончик маленького носа в изгибе мощной шеи. Юнги реагирует сразу и подхватывает его под исхудавшие бедра, поворачивая голову и улыбаясь:

— Обезьянка, — с примесью доброй насмешки и ласки, так, как умеет, так, как учится стать лучше.

Ради него.

Не оставившего гнить в яме собственной гордости, принципов и упрямства.

Ради него.

Верившего в него до последнего биения ангельского сердца.

Чимин отзеркалил его улыбку, огладив твёрдую грудь и прижавшись теплыми губами к его бледным скулам.

— Здесь так красиво, — признается омега, осматривая бескрайний пляж и призрачные прибои, поющие о далеких мифах и пристанях. — Как будто это место ограждено от всего мира, потонувшего в войнах и бездушии.

Юнги усмехается на его детские, справедливые и заслуженные мечты о спокойствии, неся легкую ношу к пенистым приливам.

— Когда все закончится, я обещаю построить тебе здесь дом. Обустроишь его так, как захочешь, — кормит представлениями о светлом будущем, ожидающим двоих. Иначе Чимин не согласен влачить свое бренное существование. — Присядем тут, — говорит альфа, осторожно опуская его на землю и сразу же привлекая к себе за тонкую талию, убирая с его лба овеянную ветром прядь.

Омега слепым котенком ластится под каждое касание, обхватывая ладонями его лицо и вжимаясь в сомкнутые губы чувственно, приторно, принимая его властные губы, сминающие собственные глубоко, оттягивающие ревностно.

Юнги отрывается и развязывает хлопковую рубашку на торсе, стеля ее на прохладный песок и утягивая за собой омегу. Он уложил его голову себе на грудь, взяв в плен сильных рук и прижавшись подбородком к его макушке, взирал задумчиво на мурлычущее море, переливающееся мутно-сапфирным и белым. Небо над их обреченными головами загоралось фиолетовым, скрашенным косыми лучами.

— Расскажи мне все, — вновь просит альфа, ближе прижимая к себе хрупкое тело, согревая его. Чимин прикрыл глаза от долгожданной, такой неподдельной, до боли искренней близости, перехватывающей дыхание и останавливающее кровь, — Как случилась авария? Как ты оказался в особняке? Как? — честно хочет понять он, замечая дрожь крохотных пальцев и накрывая их своими ладонями.

Чимин затяжно вдохнул, успокоенный его дымным запахом.

— Я умирал каждый день без тебя, — режет откровением похлеще ножа он, рассматривая призывные прибои. — Я долго не решался покончить с мучением предательства, отодвинув на задворки разума все мысли о родных. Хоть и неправильно, бессердечно. Я не мог вывезти этой вечности, лишенной тебя, — омега прикусывает губу, сдирая собственноручно швы с незаживших ран. — Крис не оставлял меня одного, поэтому я подстроил аварию, въехав в ближнюю тачку. Шатаясь и почти испустив дух где-то в подворотне, я добрался до твоего пентхауса, через черный вход пробравшись туда, где мы были счастливы. Я хотел загубить себя воспоминаниями, исчезнуть вместе с ними, — он посмотрел на растерзанного его словами Юнги, поворачиваясь в его руках и шепча в самые сухие губы: — Смерть не спешила забрать меня в свои объятия, и я ринулся за концом туда, где все началось.

Альфа сверлит его нечитаемым, но тяжелым, разрезанным на куски взглядом, сталкиваясь с ним лбами и сжимая его щеки.

— Обещай мне, что и думать никогда не посмеешь о самоубийстве, — требует — молит Юнги, рвано дыша в раскрытые губы, ловя его теплое дыхание. Чимин касается его носа кончиком своего, щекоча веки трепетом ресниц.

— Заново жить меня научи.

***

Mari Ferrari — Bad

Дым кальянов висит в жгучем воздухе, выедая легкие с остатками разума. Толпе сносит крышу от громких битов нового трека, хлещущего из настенных колонок; алкоголь ударяет в голову, развязывает языки, сплетенные в мокрых поцелуях взасос, расслабляет тела, ищущие жара других тел, жаждущие оказаться с ними в одной постели.

За vip-столиком, обставленным полупустыми стаканами с текилой и цветными коктейлями, сидят четверо мужчин, оживленно переговариваясь между собой. Алые и зеленые света софитов играют на смуглых лицах, соблазном пляшут в хищных взглядах, направленных на любимых.

— Пиздишь, — усмехнулся Хосок, наклонившись поближе к забирающему выигрыш Намджуну. Он равнодушно посмотрел на свои проигранные купюры и отдал колоду карт прошедшему мимо официанту. — Принеси виски со льдом, — кинул он, облокотившись локтями на колени и с прищуром посмотрев на довольно ухмыляющегося брата. — Все равно пиздишь, asqueroso. Я почти уделал тебя.

— Mi hermano baboso, привыкай к проебонам, — насмехнулся Намджун, раскорячив ноги и расслаблено подложив руки под затылок. Джин закатил глаза и подпер подбородок рукой, обводя изящными пальцами ножку бокала милдиани.

— Харе вам, — лениво протянул Юнги. — Будто махнулись местами. Сколько помню нас, хуйню творили только мы с тем diablo, — он указал подбородком на хмыкнувшего Тэхёна, что глотал залпом текилу и собственнически сжимал чонгуково бедро, обтянутое рваными светлыми джинсами. На омеге был красный топ на одно плечо и кулон, за который хотелось потянуть и поставить на колени, как послушную собачонку.

Тэхён выпил алкоголь до дна, пытаясь смахнуть наваждение, чертовы мысли о нем, между его ног, послушно и умело берущим в рот его напряженный член.

До нестерпимого живописная картина, исписанный животным желанием холст.

— Он так и не сказал, где залатал свои раны, — с долей ревности и подозрения бросил Джин, имея в виду своего альфу и укоризненно посмотрев на Хосока. — Куда вы вляпались на этот раз?

— Скажем так: принимали нежданных гостей, — пресек разъяснения Хосок, выпивая принесенный виски.

Намджун взглянул на буравящего его пристальным взором Джина, в самых неприметных, глухих дебрях души чувствуя укол совести за доверие к другому. Скользкое ощущение надвигающейся бури душит, но он подавляет протесты аллигатора, отдаваясь настоящему.

Он зацепился распаленным взглядом за его черный блестящий чокер, ниже — за шелковую аспидную рубашку, опасно — узкие темные брюки.

Демон, коронованный на небесах и за порочную красоту изгнанный.

Альфа пропустил через пальцы его идеально уложенную смольную прядь, наклоняясь к уху и нагло шепча:

— Я пиздец как хочу тебя, высочество, — он по-хозяйски положил ладонь на его бедро, вызвав тихий вдох омеги, и ухмыльнулся.

— К вашим услугам, señor, — поддразнил Джин, прикусив пухлые губы, намазанные розовым блеском. — Когда сводишь меня в самый дорогой ресторан Сеула на самое романтичное свидание.

Намджун рассмеялся, откинувшись обратно на спинку дивана и многозначно переглянувшись с братьями.

Тэхён прожег похотливым взглядом своего омегу, не обращавшего на него внимания, и отвернулся к спорящим о бессмыслице братьям. Голая кожа Чонгука горела в месте, где лежала ладонь альфы, готовая расплавиться, в пепел обратив его самого, но прежде — отдав его в плен горячих объятий, доводящих до оргазма и срыва. Омега теребит кожаную обивку дивана, уместив руку между своих колен, каждым атомом предательски тянется к нему, зверю, дышащему в обнаженные плечи.

Смертельными усилиями он строит неприступное лицо, увлечено обсуждая с Чимином летнюю сессию, что им предстоит закрыть, и просматривает шаблоны для проектов. Чимин, лежащий на груди Юнги и не отлипающий от него ни на миг, да и не имевший на это права, тыкает пальцем в экран, добавляя понравившиеся работы в «избранное».

— Мелюзге надо экзы сдавать, а они с нами бухают, — стебет омег Юнги, не изменяя себе и скалясь на возмущенные взгляды. Чимин привычно качает головой, примкнув пухлыми губами к трубочке гавайского коктейля. Чонгук цокнул и стервозно выпалил:

— Куда нам до заядлых пьяниц.

— Базару ноль, детка, — не спорит альфа, хрипло рассмеявшись. В противовес пущенным черным шуткам Юнги ласково прижимает к себе свою музу, зарываясь носом в его вновь выкрашенные в огненный волосы.

Вихрь воспоминай обрушивается на него: первая встреча, первые войны обжигающими взглядами и колкими фразами, первые вдохи сладкого яда, застрявшего теперь в венах.

Навеки.

— Вам надо закрыть сессию в ближайшие дни, — серьезно проговорил Тэхён, невозмутимо потягивая терпкую жидкость.

— И почему же? — вскинул бровь Чонгук, резко обернувшись к нему. Альфа поставил стакан на стол и опасно приблизился к его лицу, смотря в бездонные глаза, горящие с вызовом.

— Потому что я так сказал, — произнес в самые губы, опалив их густым запахом крови и алкоголя. Он щелкнул омегу по подбородку, на что тот дернулся, глядя ненавистно-любовно, безумно-покорно.

Тэхён соврет, если скажет, что не кайфует с него.

Взрывного, гордого, до чертиков строптивого.

— Сколько мы уже не появлялись в универе? Месяц-два? — рассудил Чимин, разглаживая складки на тонкой белой блузке с черными узорами. Его шея обтянута лентой из той же ткани, ноги затянуты в белые джинсы, рваные на коленях.

Юнги в сотый раз нарекает его ангелом, рыжей бестией и предвестием стихийных бедствий.

— Вашему отцу сегодня декан позвонил, — Джин строго посмотрел на обоих омег. — Завтра подготовите проект и сдадите на следующий день. Иначе вас выдворят оттуда.

Чонгук закатил глаза и посмотрел на Тэхёна, вальяжно раскинувшего руки и ноги. Он двигается поближе и кладет голову на его плечо, извечно доверчиво и предательски нежно.

Намджун окинул всех сидящих проницательным взглядом, отмечая одного отсутствующего.

— Где ваша американская бомба? — усмехнулся он, заметив, как напрягся Хосок, нахмуривший брови и осушивший стакан. Но пуще его ощетинился Юнги, похолодев телом, рассудком и душой. Чимин обжегся льдинами в его глазах, отпрянув и тревожно спросив:

— Что-то не так? — голос его тих и мягок, целебным эликсиром льется на сердце. Альфа натянул улыбку и заправил прядь волос ему за ухо, привлекая обратно к себе.

— Все хорошо, не переживай ни о чем, муза, — успокаивает он, но внутренний зверь ему не верит ни разу.

Встречаться с безбашенным мальчиком, обвинившим его во всех бедах, хоть и справедливо, у него нет ни малейшего желания. Смотреть в его поглощенные ненавистью глаза, вспоминая, как впервые чуть не поднял руку на омегу — невыносимо.

Против самого себя же и веками установленных принципов.

Он уверен в одном: ничего не будет, как прежде.

Тэхён и Хосок читают это в его напряженном взгляде, Чонгук с сожалением смотрит на растративших былой пыл альф, не решаясь вставить и слова. Джин окинул всех колким взглядом, отметив таких же растерянных Намджуна и Чимина.

— Мы чего-то не знаем? — громко произнес он. Хосок отрицательно помотал головой и поднялся, сказав, что скоро вернётся. Чимин непонимающе уставился ему вслед, затем вопросительно посмотрел на брата. Чонгук пожал плечами и прикусил губу, потянувшись к коктейлю.

— Уён собирался приехать попозже, странно, что его до сих пор нет, — развеял давящую тишину Чимин.

Джин отвлекся на входящее смс и вскинул бровь, прочитав его. Он озирался по сторонам, пока не заметил пафосно подходящего к ним омегу, одетого в чёрные рваные джинсы и майку-топ под цвет. Чокер плотно сдавливал его шею, броский мейк оттеняли блики софитов, аромат ладана перебивал каждый витающий в клубе запах, заставляя проходящих альф оборачиваться и пожирать голодными глазами его аппетитные формы.

— Уён! — радостно помахали ему братья, приглашая за столик.

Тэхён заценил его вызывающий, по всем традициям, образ, понимая, почему Хосок и другие пускают слюни по нему, словно цепные псы, даже если его невыносимый стервозный характер перебивает красоту лица и тела.

Но для себя такой строптивости не хочет ни разу, прижимая к себе ближе самый сладкий яд во вселенной, не лишенный сучности и притягательной истерии.

Чонгук смотрит в его глаза так, словно они одни в залитой темнотой спальне, вытворяя безумие касанием кожи о разгоряченную плоть.

— Нарываешься, mi fresa, — растянул влажные от алкоголя губы в ухмылку, перемещая ладонь на его голую талию и сжимая. — Если продолжишь смотреть так, я потащу тебя в вип-комнату, — низкий бас отдается тянущим чувством внизу живота, омега повинуется инстинктам, пользуясь тем, что все отвлеклись на брата, и цепляет пальцами пряжку ремня альфы, опаляя его ухо томным шепотом:

— Попробуй, дикарь.

Тэхён сдерживается, чтобы не разложить его прямо на этом чертовом диване, перехватывает его тонкое запястье и дергает на себя. Омега упирается локтем в его рельефные мышцы, выпирающие сквозь темную футболку, с блядским огнем взирая в его дьявольские глаза, переходя на сжатые губы и дернувшийся кадык.

— Потерпи, — усмехнулся альфа, сравняв счет и припав к его молочной шее, глубоко втянул сладость кожи и оставил на ней розовое пятно, лизнув его и напоследок оттянув зубами. Чонгук вцепился в ткань его футболки; его глухой стон заглушила музыка, но румянец на щеках и проснувшееся желание скрыть — провально.

Юнги поиграл желваками, исподлобья наблюдая за напрягшимся всем телом Уёном, что лишь притворялся невозмутимым, сильным. На деле же — его маска дала нещадные трещины, через которые просачивалась уязвимость, которая подкупала альфу и колола под ребрами чувством вины.

— Куда пропал, малой? — добродушно приветствует его Намджун, хлопая по месту рядом с собой, но омега отклоняет приглашение, специально не смотря в сторону Юнги и загибая пальцы, дрожащие от дискомфорта, легкой неприязни, но более — от бешеной тревожности, связанной далеко не с альфой.

В груди неприятно колет из-за отсутствия прогнанного им самим же Хосока, по которому невъебенно скучал каждый гребаный день, проведенный в разлуке.

Он с горечью осознает: обречен на жестокую тоску остаток его вечности.

— Я присоединюсь к вам позже, — смятенно улыбнулся Уён, многозначно посмотрев на Джина, что встал и оповестил:

— Мы скоро вернемся, не скучайте, — прощебетал он, взяв племянника за руку и потянув его за собой в сторону коридора, вымощенного в красных тонах и освещенного приглушенным светом ламп.

***

В кабинете директора царит дотошный порядок: рабочий стол заставлен компьютером новой модели, карандаши и ручки лежат впритык в ровном ряду, толстые папки с бумагами стоят в шкафу с прозрачными стеклами в алфавитном порядке. Хосок оперся боком о край дубового стола и скрестил руки на груди, вполуха слушая отчет Шону о доходах клуба за текущий месяц.

— Налет копов нанес нам несущественный ущерб. Позовем одного из востребованных сейчас ди-джеев, например, Джей Хоупа, и восполним убытки, — по полочкам разъяснил альмиранте, выжидающе смотря на наставника. Хосок отрешенно кивнул и махнул рукой, показав ему на выход.

— С этими мусорами я еще разберусь, особенно с одним из них, — злобно выплюнул альфа, закрыв за собой дверь и хлопнув Шону по спине: — Ты заработался сегодня, можешь быть свободен.

Альмиранте благодарно и почтенно склонился, пожелав ему приятного вечера и скрывшись в тени кроваво-мрачных коридоров. Хосок неспешно шагал по ним, засунув руки в карманы серых брюк, излучая ауру власти, благородства и богатства, привлекавшего, подобно светлячков на огонь, проходящих омег, раздевающих его похотливыми глазами.

Они кокетливо прикусывают накрашенные губы, прожигают дыру в груди, обтянутой тканью голубой классической рубашки, с жадностью осматривают блестящие на его запястьях немецкие часы и начищенные туфли.

Нюанс, безрассудство и абсурд: Хосоку нахуй не сдался ни один из развязно одетых омег, внаглую клеившихся к нему, лезущих к телу худыми ручонками, готовыми опуститься на колени и сосать до ночи.

За одно его слово.

Под ребрами, в пасти волка, утробно воющего при полнолунии — имя дикой пумы, единственной, неповторимой, оскорбившей, прогнавшей, сна и гордости лишившей.

Он теперь понимает всю подноготную «рокового мальчика», перевернувшего его жизнь на все гребаные триста шестьдесят.

Хосок соврет, если скажет, что не скучает.

Ебаный час, минуту, секунду — спутанное и длящееся бесконечность время, выевшее остатки его мозгов.

Ярость комом встает поперек глотки, инстинкты хищника берут свое, требуя полакомиться новой дичью, не жалея об упущенной, строптивой, необузданной.

Даже если дешевые фальшивки никогда не затмят дерзкой искренности его американской чики.

Потому он вперил пристальный, хищный, до одури пьянящий взгляд в очередного омегу, смотрящего на него по-странному робко. Хосок слишком опытен, чтобы не заметить скрытого желания юного тела, красивого лица, горящего смущением. У него кудрявые блондинистые волосы, блестящие от бальзама припухлые губы и узкие плечи, оголенные из-за желтого топа с рюшами. Альфа ощущает чертовы импульсы, повисающие между ними, тянется к нему всем естеством, швыряя принципы к херам.

Последней каплей, срывающей с цепи зверя, становятся округлые бедра, обтянутые узкими белыми джинсами с широкими прорезами на коленках. Хосок отметил его бледную кожу и искры в карих глазах, наивных и парадоксом порочных.

Безумная смесь «солнечного мальчика».

Альфа ухмыляется, уверенный, что он сбежал в клуб тайком от родителей, а на рассвете перевоплотится в неприметную мышку.

Он облизывает пересохшие губы, вгоняя омегу в смущение, наслаждаясь розовыми щеками. Его подкупает невинность и просящий ласки взгляд, красный язычок, лизнувший уголок губ.

Буря.

Хосок рывком оказывается рядом, прижимая его к стенке и занося тонкие руки над головой. Омега шумно выдыхает, подаваясь бедрами навстречу, ближе, на грани сумасшествия. От него пахнет приличной дозой алкоголя и пурпурной глицинией, на миг кружащей голову. Альфа вжался в раскрытые губы жадным, нетерпеливым поцелуем, запуская во влажный рот язык, лаская им небо и десны, целуясь уже взасос с пошлым причмокиванием.

Блондин глубоко вдохнул, когда он наконец оторвался и взял его за запястье, без возражений следуя за ним в вип-комнату. Член больно упирался в ширинку, от порывов страсти сносило крышу обоим. Хосок запер за ними дверь, глядя на часто дышащего омегу животно, опасно, толкая его к широкому креслу, обтянутому красным бархатом, и нагибая над спинкой. Омега вцепился короткими ногтями в обивку, выгнувшись в пояснице и выпятив упругую задницу.

Альфа резко стянул с него джинсы до щиколоток и мазнул оценивающим взглядом по аппетитным полушариям, шлепнув их и усмехнувшись: он был без трусов.

— Готовился? — догадался Хосок, обводя горячими пальцами розовую дырочку, призывно сочащуюся смазкой.

— Да, — промямлил блондин, подставляясь под касания. — Я растянут, — хныкал он, отчаянно нуждаясь в чужом члене.

Альфа шлепнул его по заднице еще раз, оставив след от ладоней и отошел к комоду, всегда заполненному алкоголем, смазкой и презервативами с секс-игрушками.

Липкие, как противный червь, сомнения, лезут в башку, отвратный голос совести набатом стоит в ушах, но он посылает его нахуй, наливая себе полный стакан виски и залпом осушая его.

Гонит, вытравливает, выжигает из памяти и сердца образ его любимой стервы.

Он вытащил одну пачку и разорвал ее зубами, стянув брюки до колен и быстро натянув резинку на колом вставший член. Он подходит к изнывающему омеге и приставляет крупную головку к дырке, поддерживая его за талию и входя наполовину, кайфуя от того, как узкие стенки принимают его, и вгоняет член по основание, ловя гортанные стоны блондина, смешанные с его низкими рыками.

— Блядь, — ругнулся Хосок, задавая быстрый темп и зарываясь пятерней в его светлые волосы, больно оттягивая их и находя простату. Омегу пробила мелкая дрожь, он до крови прикусил губу, чтобы не закричать от нахлынувшего цунами удовольствия.

Альфа двигается быстро и жестко, напрягает ягодицы и надавливает на его поясницу, наслаждаясь звуком хлюпающей смазки и протяжными стонами, смешанными с плачем блаженства. Он обхватывает его стояк, грубо надрачивая и отпуская, когда омега изливается себе на живот и диван, загнанно дыша.

Хосок кончает следом, наваливаясь на еле стоящего на ногах блондина и расставляя ладони по его бокам. Он выравнивает дыхание, вбирая в себя жаркий запах секса и цветов, затерянный в волосах солнечного мальчика, и медленно выходит из него.

Выпрямившись и выкинув резинку, альфа натянул обратно джинсы, поднял утомленного омегу на руки и понес к кровати. Омега льнет к нему, окольцовывает его шею и прижимается щекой к груди, ощущая себя чертовым принцем в объятиях истинного, самого достойного из рыцарей.

Хосок по-другому не умеет.

Благородство застыло в его крови еще в утробе.

Он аккуратно уложил блондина на шелковые алые простыни, достал из тумбы влажные салфетки и вытер сперму с его живота и бедер, застегнув его джинсы.

— Твое имя? — слишком поздно спросил Хосок, сам не понимая, зачем. Он возвысился над ним каменным валуном, неприступным и лишенным нежности.

— Ники, — промолвил омега, смотря на него из-под полуприкрытых век. Альфа собирался остаться наедине с тем, что натворил, зная, что пожалеет наутро, когда градусы спадут на «нет», но его схватили за руку, не дав уйти. Блондин присел, поморщившись из-за боли в пояснице, и отчаянно заглянул в непроницаемые глаза. — Я так и думал, что ты оставишь меня, хоть и осознаю, что добровольно пошел на это, но все же, — он терзает свои губы, осторожно берет хосоковы ладони в свои, умоляя: — Не оставляй меня, Хосок. Ты не помнишь, но я был на том приеме, когда в тебя стреляли. С тех пор я приходил в этот клуб каждую ночь в надежде увидеть тебя еще раз.

Альфа смерил его тяжелым, затяжным взглядом, играя желваками, но признанием не трогаясь. В сердце от его слов гуляет пустота, а в мыслях — ебанное осознание ответственности.

Даже если ничем ему не обязан, даже если долг не оглашен.

Хосок по-другому не умеет.

— Что ты хочешь от меня? — холодно кинул он, ковыряясь ножом под ребрами. Он галантно вынул свою руку из захвата, присев рядом и серьезно рассматривая его лицо, считывая малейшую эмоцию. — Квартиру, тачку, бриллианты — можешь просить за этот трах все, что угодно, но не мои чувства.

Ники взглянул на него со вселенской обидой, разрезанный жестокостью пополам и цельным норовя больше не стать.

— Неужели ты посчитал меня шлюхой, которой что-то от тебя нужно? — его голос предательски дрогнул, подбородок задрожал от непрошенных слез, которые он не старался скрыть.

Хосок ненавидел манипуляцию плачем, грозясь дать слабину, но был закален бесценным опытом и истериями Уёна.

Не подкупает, не ущемляет, не совестит.

— Я ничего тебе не обещал, — по-доброму усмехнулся альфа, стерев соленые дорожки с его щек. Омега готов в ноги ему пасть, магнитом тянется к тому, кто отвергает, распаляя, влюбляя сильнее. — Я не могу тебе ничего дать, кроме этого, — он полез в карман за своей черной картой, желая хоть как-то залатать дыры в груди юнца.

Ники нервно жевал губы, сверля нечитаемым взглядом карточку и молясь провалиться сквозь землю. Он взял ее и бросил на пол, обхватив скулы альфы ладонями и прижавшись к его сомкнутым губам своими. Хосок отвернул голову, не позволив ему зайти дальше, и резво поднялся. Блондин подавился комком горечи и обиды, провожая его широкую спину заплаканным взглядом и падая на кровать. Он поджал коленки к груди, глуша рыдания в смятый шелк и оставаясь наедине с истоптанными мечтами.

Фиолетовые грезы разбились стёклами вовнутрь.

***

Рефлексии и сожаления сводят с ума, проходясь по наготе души печальным реквием. Он им с потрохами сдается, не сопротивляется, заранее сложив оружие.

Перед собою честным быть — дар и проклятье одновременно.

Хосок раскаялся уже в мириады раз, пока шагал обратно к столику, предварительно ополоснув лицо и шею ледяной водой в уборной. Он зарылся пятерней в волосы, спутывая их; кулаки непроизвольно сжимаются, под ребрами — погромы, руины, ураганы.

В легкие потехой заносится пьянящий аромат ладана, словно наваждение, самоистязание, мираж в бескрайней Сахаре.

Альфа застыл изваянием, ведомый любимым запахом, слепо идет на его источник, в прах обращая былое, себя прошлого теряя в кровавых стенах.

Он останавливается у одной из дверей, чуть приоткрытой, замечая через проем Джина, напряженно смотрящего на Уёна.

— Я хочу сделать аборт.

Мироздания внутри Хосока рушатся как по приказу, молния рассекает надвое его череп, наконечник стрелы, вонзившийся в умирающее сердце, пускает по организму багровые океаны.

«Лучше бы ты задушил меня голыми руками», — обращается он то ли к Уёну, то ли к небу — сам не разберет. Ноги шатки, гравитация потеряна, дыхание — минус, пульс — ноль. Он опирается плечом о стену, не в состоянии мыслить, видеть, ощущать.

И бренный мир замер.

Шок сменяется агрессией; волк рвет клыками клетку, рвется наружу.

И Хосок отворяет оковы.

Громкий стук двери привлекает внимание омег, удивлено уставившихся на разъяренного альфу, вихрем приблизившегося к ним. Как бык, ринувшийся к матадору, Хосок вплотную подходит к Уёну, грубо хватая его за запястье и вжимая в себя.

— Повтори, — велит он безжалостным тоном, в пепел обращая убийственным взглядом. Омега терпит пытку, вздернув подбородок и смотря в ответ с вызовом.

— Ты что творишь? Отпусти его, — борзо сказал Джин, надавив на плечо альфы, но тот даже не шевельнулся.

— Выйди, Джин, — сурово произнес Хосок, не вывозя возражений, и рявкнул громче: — Выйди, блять. Это касается только нас.

Омега насупился сильнее, собираясь заступиться за племянника, но Уён отрицательно помотал головой.

— Не надо. Оставь нас, — попросил он, урезав на корню откровенное: «он прав», похоронив эти слова в яме сучной непоколебимости.

Джин пораженно отступил и захлопнул за собой дверь, оставляя их сжечь друг друга в пламени. Хосок не сводил с Уёна неверящего, яростного взора, миллионами непрощающих частиц обволакивая его естество.

— Как ты смеешь решать за двоих? Как ты смеешь убивать моего ребенка? — повысил голос альфа, нападая на неумолимого омегу, буравящего ненавистным взглядом стену. Хосок заводится пуще прежнего, цедя сквозь зубы четкое: — Он мой, Уён.

Как долго и мучительно выстроенную плотину прорывает омегу, и он кричит не в себе:

— Так роди его себе нахуй и называй своим, — он вырывает руку из захвата, повинуется защитным инстинктам, встав в центр комнаты и опаляя его безумными глазами.

— Заткнись нахрен, — огрызнулся альфа, вновь приблизившись, но Уён отшатнулся, свирепо зыркнув. — Ты не имеешь права на это без моего согласия.

— Засунь его себе в зад, — съязвил омега, проглотив ком, вставший поперек горла.

В уголках глаз предательски щиплет от отчаяния, в котором они оба тонут без шансов и попыток спасения.

Хосок неслышно прорычал, отойдя от него в другой конец комнаты. Уён с болью и резью вдоль ребер смотрел на него, зарывшись дрожащими пальцами в волосы и сильно оттянув их.

— Что я смогу ему дать, Хосок? Что один ребенок сможет дать другому ребёнку? — взревел омега, затыкая рот ладонью и ненавидя себя за каждую пролитую слезу. Альфа ненавидит себя тоже. — Что дашь ему ты? Жизнь, полную страха, распрей и перестрелок?

Впервые он видит омегу настолько разломанным, не подлежащим более лечению, ремонту и возобновлению. Впервые он видит в нем мудрость, зримость в корень, гадание в будущее и предостережение от него.

Впервые он оказывается неправым перед ним.

Изменившим, оскорбившим, недопонявшим.

— Какого хуя ты молчишь, Хосок? Правда в глаза ебет? — кидается желчью он и откидывает от себя подошедшего альфу.

— Выслушай меня, — просит Хосок, но встречает ярое сопротивление.

— Где я смогу его беречь? В каком ебанном месте мы спрячемся от летящих со всех сторон пуль? — продолжил кричать Уён, разрывая грудную клетку в рыданиях. Альфа впитывал в себя его полные скорби тирады, выпотрошенными глазами измеряя пустоту, окутавшую их, словно теплая шаль в ненастье. — Чему мы его научим? «Смотри, малыш, твой пахан наконец вернулся. Похуй, что мы не видели его чертов месяц. Сегодня он жив, а завтра его подстрелят в подворотне и мы будем оплакивать его мертвое тело». Блять, — не справляется, совсем не справляется омега, обессилено падая на колени и пряча лицо в ладонях.

Хосок опомнился и вмиг подлетел к нему, опускаясь рядом и крепко обнимая. Уён не сдается поначалу, вырывается, брыкается, бьет его по плечам, но в итоге поднимает белый флаг: добровольно пленит себя истерией, прижимается бездомным котенком к альфе, пряча мокрые щеки в складках его рубашки, вдыхая его родной запах, знакомый до мельчайшей нотки, дарующей успокоение.

Вверяет себя ему.

— Теперь послушай меня, mi niño, — шепчет альфа, ласково стирая его слезы и гладя по спутанным волосам, глядя в глаза так неистово нежно. Омега прячет коготки, внимая его бархатному голосу. — Этот ребенок — наш дар, наше примирение, наше воздаяние за борьбу с самими собой. Ради него мы встанем на одну дорогу, сплетя пальцы и души, ради него мы признаем поражение и выиграем в войне против друг друга, — исцелением стелет слова он, целуя притихшего мальчика в лоб и заставляя посмотреть прямо в глаза, до боли искренне и открыто. — Этот ребенок — наше начало. Наша семья, о которой я мечтал каждую ебанную пулю, застрявшую в органах. Этот ребенок — твое и мое счастье. Не лишай нас его, — переходит на молебны альфа, вжимая дрожащего Уёна в себя и сталкивается кончиком носа с его.

— Мне его доносить не дадут, Хосок. В утробе застрелят неповинное в наших ошибках создание, — вымолвил омега, задыхаясь от собственных слов и обнимая его, гладя маленькими пальцами огрубевшую кожу на скулах.

Зверь внутри грозно воет, скребет когтями прутья клетки.

— Я разорву на куски каждого, кто посмеет приблизиться к тебе и нашему малышу, — уверяет Хосок, примкнув губами к его высохшим щекам и упиваясь нежностью, сочащейся из омеги, словно долгожданный нектар.

Уён доверчиво улыбнулся, сплетаясь с ним в глубоком, приторном поцелуе, выгибая шею, чтобы дотянуться до желанных губ, смакующих вкус его собственных, как в первый раз. Хосок тоскующе смял его пухлые губы, играясь с нижней, оттянул ее и отстранился.

Он взял его руки в свои, поднимаясь вместе с ним и не разрывая сумасшедшего взгляда. Уён смотрел на него в смятении, выдохнув, когда альфа опустился перед ним на колени, верно и покорно глядя в глаза, обхватывая ладонями его оголенный, еще впалый живот, любовно зацеловывая каждый сантиметр карамельной кожи. Омеге щекотно, и он звонко смеется, пропуская через пальцы его аспидные волосы.

— Мой bebé, — по-отцовски обратился к еще не рожденному Хосок, чувствуя себя самым счастливым человеком на этом ебанном свете. Он озвучивает свою мысль вслух, вызывая мягкую улыбку на лице омеги и честное ответное:

— Я тоже.

— Я сожгу твои чертовы топики, — говорит альфа, поднимаясь и привлекая его к себе за талию.

— И не мечтай, — Уён весело ухмыльнулся, пнул его локтем в бок и вдруг насторожился: — Только не рассказывай никому. Я сам сделаю это, когда буду готов, — попросил он — с надеждой и упертостью. — Обещай мне.

Хосок напрягся, но уступил, понимая его состояние.

— Обещаю, — вторит он, погружаясь в смерч воспоминаний и выпаливая: — Тогда, в больнице...

— Да, — ответил Уён, пока он не успел договорить, потускнев и признавшись: — Я был шокирован и твердо решил прервать беременность, поэтому прогнал тебя.

Хосоку легче органы себе вырезать, чем слышать его слова, потому он берет его лицо в свои длинные ладони, прикладывая большой палец к красноватым губам.

— Не смей, — шикнул он и впился в желанные губы новым, жадным поцелуем, вкушая их сладость. — Какой срок?

— Месяц, — сказал омега, хмыкнув на удивленное выражение лица альфы, что взял его за руку, не веря, глупо улыбаясь и счастливо спрашивая:

— Я и правда отцом стану?

— Правда, — смеется Уён, прижимаясь к его плечу. Альфа повел его за собой в vip-зону, на секунду ощутив колкое угрызение совести из-за оставленного позади омеги, но прошлое прогонял, как свору собак.

Отвратный осколок предательства навечно впечатан на его ключицы.

Но теперь они квиты.

Жалеть — бессмысленно, тревожиться — рано, расхлебывать последствия — потом.

У них есть только сейчас.

Счастье захлестнуло его по всем фронтам.

Они проходят сквозь сорвавшуюся с тормозов толпу, что извивается под очередным треком, трется друг о друга потными и разгоряченными телами, освещенными фиолетовыми и синими бликами. Хосок крепче прижал его к себе, во все тридцать два улыбаясь заметившим их братьям. Сидящий до этого на нервах Джин успокаивается, догадливо осматривая их.

— Они у нас парочка из разряда: «А мы уже помирились», — усмехнулся по-доброму Намджун, махнув им. Чонгук отзеркалил улыбку Тэхёна и Чимина, отлипая от плеча брата, на котором пролежал прилично.

Все, кроме еще настороженного Юнги заинтересованно глазеют на них. Уён смущенно озирается на Хосока, сияющего, подобно тысячам солнц. Омега увел покладистый взгляд в сторону, царапая ноготками кожу на ладони альфы, когда они подошли к столику. Тэхён вопросительно поднял бровь и не удержался от подкола:

— Ты будто обдолбался, Хо.

Альфа пропустил его слова мимо горящих от радости ушей, утягивая за собой Уёна на диван рядом с Джином, который многозначно посмотрел на племянника, наклонился к нему и шепнул:

— Он отговорил тебя? — он облегченно выдохнул, когда омега кивнул, затем приобнял его и поцеловал в щеку. — Завтра отведу тебя к врачу. Теперь надо в скором времени сыграть свадьбу, не то Минхо прострелит ему детородный орган, — пошутил Джин, отчего Уён звучно расхохотался, потянувшись к манящим алкогольным коктейлем, но под предупреждающими взглядами дяди и Хосока взял обычный мохито со льдом.

Чонгук и Чимин удивились и посмотрели на брата, как на больного.

— Ты в лигу святых метишь? — не отстает от своего альфы Чонгук, дразняще глянув на показавшего ему фак омегу. — Ошибся, — пожал плечами он, увлечено присосавшись к трубочке своего коктейля.

Тэхён мазнул хищным взглядом по его надутым алым губам, гладя нежную коленку омеги.

Чимин обречено помотал головой, привыкший к их вечным перепалкам, и удобнее уместился на груди Юнги, что осторожно поглаживал его худые запястья.

— Тебя откормить надо, бестия, — подметил он, утыкаясь носом в рыжую макушку и обещая себе заняться этим делом. Первостепенно.

— Доверюсь твоим кулинарным навыкам, — светлой пристанью улыбается омега, вызывая у него смятенную ухмылку, прекрасно помня, как вкусно умеет готовить Юнги. Только для него.

Намджун вновь внимательно осмотрел всех и поднял стакан текилы, предлагая тост:

— За семью!

— За семью! — вторили счастливые голоса, громко звучало чоканье стаканов, окупая реки крови и бед, обрушенные на их уставшие плечи.

Воздаяние за водовороты мутных течений, унесших жизни, слезы, нервы и сон.

— Теперь расскажем им о главном, — произнес навеселе Юнги. Хосок и Намджун довольно переглянулись, наблюдая за непонимающими омегами, удивлено посмотревшими на вставшего Тэхёна, который радостно ухмыльнулся:

— Мы отвезем вас в Бразилию.