ᴅᴏʟᴄᴇ ᴠᴇʟᴇɴᴏ

Every high — KYSON

Ранимые ветром нарциссы покорно опустили лепестки, поглощая ласковые приливы и рокот темно-сиреневого моря. Мятежный песок переливается оттенками золотого под печальным небосводом с полотном синих облаков. Звезды скользят голубым шлейфом, тишина и ветер окутывают насупившиеся скалы.

Освещенный тонким диском луны пляж омывают мурлычущие волны, приносящие покой. На берегу расстелены тонкие бежевые простыни, весенняя прохлада струится по их шелку. На них — недопитые бокалы красного сладкого вина и кисти винограда. Йеско стоит на верху обрыва, дверные шарниры подняты, в салоне — запах кожи и пустоты.

Тэхён гонится за своей призрачной, неуловимой ланью, убегающей по буйным волнам. Чонгук выворачивает наизнанку душу заливистым нежным смехом, трогающим черствых дьяволов внутри. Бросает через плечо беглый игривый взгляд и ускользает из протянутых рук, ядом клубничным травя и прощения за неземную красоту не вымаливая.

Он — сладостью по венам, он — на репите под ребрами.

Тэхён перехватил его поперек талии и пленил объятиями. Чонгук положил ладони поверх его, прижавшись к родной груди.

— Попался, — выдохнул альфа и поднял его на руки, неся вдоль пенистых приливов, мочащих босые ноги.

Чонгук отдался эйфории, захлестнувшей похлеще цунами рядом с ним. Сон тихой поступью врезался в него, навевал мысли о скором, висящем на кончике пальцев счастье.

— Покачаешь меня? — улыбнулся на ухо омега и мягко взглянул на него. Тэхён голову бы на отсечение отдал, но оленьим глазкам отказать не посмел.

Море омывало твердый стебель пальмы с привязанными к верхушке качелями, на которые альфа острожно усадил Чонгука. Он улыбнулся, видя его сияющим и чертовски счастливым. Омега схватился за веревки и призывно забрыкался, пуская брызги.

И кто такой король зверей, чтобы отказывать ему?

Тэхён несильно раскачивает его, подхватывая его детский смех, что целебным источником в уголках его души плещется. Чонгук просит выше, до самых звезд, изваянных на небе, рассекая босыми ногами прохладный воздух. Фантомное ощущение свободы врезается в грудь, раскрываясь в ней свежими бутонами. Омега упивается ей, моментом покоя и вечности, поделенной на двоих.

И весь бренный мир замер.

Ночные приливы уносят в бескрайность темных волн, море ласково рокочет о дальней тиши. Чонгук положил голову на родное плечо, с прикрытыми глазами вдыхая аромат цветов и бриза с примесью густой крови. Тэхён уместил руку на его талии, прижимаясь щекой к шелку кудрявых волос.

Чонгук любуется наступающим рассветом, Тэхён смотрит на Чонгука и нарекает его искусством.

— Расскажи о своем папе, — вдруг просит альфа, захватывая его в объятия. Он глядит внимательно, терпеливо в растерянные, налитые печалью глаза.

— Как бы я ни хотел помнить, воспоминаний о нем попросту нет, — изрек Чонгук. Его голос дрогнул, и Тэхён почти пожалел, привлек его к своей груди и пригладил непослушные волосы. — В детстве я подслушал разговор отца и Джина: он ушел, как только я появился на свет. Чимину был год. Долгое время я винил себя в том, что он бросил нас. — ему с трудом дается каждое гребаное слово, но перед своим альфой откровенным до конца быть — непреложный закон. — Но отец рассказал, что он просто сбежал. Не был готов к ответственности, ведь был так молод.

Тэхён видит войну во взгляде омеги, боль, сквозящую между губ, прощение во влажных глазах. Хотел бы проклинать омегу, бросившего самое чистое создание на этом чертовом свете, но не может: сам же застрял в этой лодке безжалостных, посмевших нанести Чонгуку неизлечимые увечья.

— Разве человек способен оставить того, кого носил под сердцем? — на грани крика произнес Чонгук, сильнее обняв его, прижавшись всем телом, немо прося никогда больше не отпускать. Тэхён называет его наивным, слишком невинным для грязной вселенной.

— Человек может оставить кого и что угодно, как бы сильно ни любил или не любил, с рядом причин или вовсе без них. — будто ножом режет его внутренности, грубыми ладонями касаясь мягкой кожи щек. — У каждого свой предел бесчеловечия.

— Поэтому мой мир рухнул, когда ты ушел. — шепчет Чонгук, нечитаемым взглядом уставившись в бездну напротив. — Ты не вытащишь меня из-под руин, если уйдешь снова.

Тэхён всматривается в заплаканное лицо и хочет сказать, что из-за него его кукольный домик разрушился, а розовые очки разбились вдребезги. Но слова больше не имеют смысла: Чонгук в блядскую пропасть будет кидаться раз за разом, в низине надеясь найти своего зверя. Тэхён знает, что не достоин ни одной пролитой им слезы, потраченных нервов и бессонных ночей, но с безумием, накрывших их, не справляется. Поддается ему, ввязывается слепо в чувства. Зависимость — больная и неизбежная.

Романтики в этом ебаном дерьме Тэхён не находит. Но от омеги, так доверчиво засыпающего у него на груди, не заставит отказаться и холодная могила.

***

Хосок привстал на локтях и сощурился, глядя на палитру темных тонов на небе. Рядом с ним тихо сопел Уён, чьи оголенные карамельные плечи трогала прохлада, проникшая через балкон. Он ловит краем уха утихающую музыку в саду, последние разговоры и смех уходящих гостей.

Их сорванная в порыве страсти одежда разбросана по черному ворсистому ковру, на смятых алых простынях — пятна от спермы, в воздухе — застывший запах секса и бергамота с дурящим ладаном.

«Убийственное комбо», — подумал альфа, сев на кровати и взъерошив без того спутанные волосы.

Взгляд хищника вновь падает на голую красивую кожу, точеные черты лица, теряющие дерзость только когда омега поглощен снами. Он встал с нагретой постели, вечность желая просыпаться в объятиях друг друга, и наспех оделся.

Физическая близость — не духовная ни капли, успокоения не приносит, нервов расшатанных не лечит. Их брань, ругань и ссоры — бесконечное, приевшееся, неизбежное. Они клеймом их на себе несут, не смея взглянуть в глаза друг друга без натянувших кожу масок, мешающих развидеть самое чистое, молебное, отчаянное.

Хосок нагнулся над ним, осторожно проведя указательным пальцем по изгибу его поясницы и коротко поцеловав плечи. Уходить — больно, но разлуку с втравленным в грудь человеком выдержать — еще больнее. Непосильно. Альфа себя слабым, обесточенным, безвольным признает, потому что бремени без своего сучного мальчика не вынесет.

Он бесшумно прикрыл за собой дверь и бежал по ступеням вниз, у крыльца столкнувшись с встревоженным Чанбином. Телохранитель подошел к нему и, нервно озираясь по сторонам, выдавил:

— Не могу дозвониться до Криса уже полчаса, он уехал с Чимином.

Хосок рычит и хватает его за шиворот.

— Ты что за херню несешь? — цедит сквозь зубы.

Чанбин виновато поджал губы, отшатнувшись, когда его грубо ототкнули. Альфа спешным шагом проходит в сад, где официанты убирают со столов, музыканты собирают инструменты, а главы семьи беседуют друг с другом у цветущей магнолии. Хосок мельком глянул на них, услышав шаги за спиной и резко обернувшись. Он врезается в Джина, и в его теплых глазах ловит ярость, смешанную с диким страхом и тревогой. За ним стоит Намджун, Хосок замечает, как дергается его кадык.

— Его нет, — еле слышно произнес омега, вцепляясь в его рубашку. — Куда он мог деться? Почему ваш сторожевой пёс не отвечает? — повторил громче, на грани дрожащего крика.

— Мы его найдем, — уверил Хосок, пытаясь приобнять его за плечи, даже если руки не слушались, помня испитую горечь былого.

Потому что Джин — давно не его, и своим его назвать никогда больше не захочет. Но касаться — все еще табу.

— Я больше не верю этим словам, Хосок, — надломленно прошептал омега. Альфа промолчал, когда он отбросил его протянутые руки и сильно толкнул в грудь.

— Юнги на базе, езжай туда и начинайте поиски. Тэхён со своим на вилле, скажи ему подкрепляться. Я разберусь здесь и подъеду, — наставил Намджун. Хосок наперекор гневу посмотрел на него в полном изумлении.

— Вернулся, значит, imbecil, — ухмыльнулся, но быстро сменил триумф на досаду: — Вот только уже все проебал.

— Он живет с кредом «все через пизду», брат. — выпалил Намджун и глянул вслед Джину, идущего к своим братьям.

— Господин Чон нас на куски распиздит, — Хосок хмыкнул, проследив за его взглядом. — Надо сначала прояснить: не япошки ли поднаебали?

— Наши бы засекли их на территории города, но все чисто. — ответил альфа. — Выезжай. — Намджун ободряюще хлопнул его по спине и пошел за омегой. Хосок развернулся и вышел во двор, на ходу давая указания Чанбину, чтобы не оставлял Уёна одного. Он сел в маззанти и с глухим рыком завел тачку, на бешеной скорости рассекая предрассветные улицы Сеула.

Намджун впервые видит Джина бесконтрольным, напуганным до чёртиков и не скрывающим свои страхи, как никогда нуждающимся в сильном плече, на котором иссушит свои горькие слезы.

Порой он забывает, что в каждом человеке рано или поздно просыпается ребенок.

Беспризорный, разбитый, слабый.

Мечтающий о крепких объятиях и шепоте на ухо, что шторм скоро закончится, а корабль перемен причалит к пристани надежд.

Намджун забывает, что за маской холодного величия его высочество прячет болящие раны.

Понимает и бессилием на миг давится, застывает неподвижно перед потухшими глазами, отчаянно ищущими в нем светлую гавань. Альфа хватает его за локоть, не дает уйти в забытье, к груди прижимает и гладит по макушке, обещая:

— Ты и я, Джин, — он заключает его бледное лицо в теплый плен своих ладоней, — Мы справимся с этим. Ты и я.

Джин впечатал влажный, полный веры взгляд в его преданные глаза, подарившие утешение. Он прильнул щекой к его руке, доверчиво ластясь.

Намджун смотрит поверх его головы и замечает двух разъяренных Чонов, идущих резать глотки, и выпрямляется, готовый остановить наступление.

Потому что в этой войне — лишние бойцы не допускаются к стычкам.

— Вам лучше подождать здесь, — начал альфа, распрямив плечи под уничтожающим взглядом Шивона.

— Уйди с дороги, пока я не открутил тебе башку, — выплюнул в ответ Шивон и двинулся к гаражам. Джин прикусил губу и остановил ринувшегося за ним Намджуна.

— Он не будет сидеть на месте, пойми. — заявил омега, на что альфа поджал губы и посмотрел на подбегающего к ним Тэмина. — Где Уён?

— Что происходит? — встревоженный Тэмин кивнул в сторону особняка. Через секунду из него пулей вылетел Уён, натягивая черную футболку.

— Чимина нигде нет. — говорит Намджун, наблюдая за калейдоскопом противоречивых эмоций, сменяющихся на лице Уёна, что в неверии качает головой и грязно ругается. Он, не слушая криков в спину, бежит к гаражам и заводит феррари, выезжая через раскрытые ворота. Альфа переглядывается с Шивоном, открывшим дверцу мерса, и поворачивается к омегам: — Раз никто не согласен не рыпаться, едем на базу.

***

Предрассветное небо переливается оттенками пастельно-голубого и аметистового, с балкона виллы дует прохладный ветер, закрадывающийся под одеяло и трогающий нежную кожу. Чонгук подрывается с кровати и часто дышит, морщась от холодного пота. Он ощупывает постель, тревожно осматривается, не находя рядом Тэхёна. В груди — гребаные кульбиты, бешеный пульс, доводящий его обратно до койки.

Перед закрытыми глазами и в самых страшных кошмарах — холодные глаза убийцы, психопата, личного тирана, чей морозящий душу голос слух не покидает двадцать пять на восемь. Чонгук тяжело сглотнул и сморгнул наваждение, проклиная каждую секунду существования Сехуна, пустившего свой яд по венам.

Омега свесил босые ноги на пол, поджимая пальцы от соприкосновения с плиткой. Он встал и надел из гардероба Тэхёна купленные специально ему вещи: светлые джинсы, сиреневый топ и конверсы под цвет. Давя внутреннее беспокойство, он заправляет кровать. Параллельно смотрит через панорамные окна на спокойный двор виллы, на скошенный газон и прозрачную воду в квадратной формы бассейне, на загнанный в гараж йеско и удвоенное число бойцов.

Чонгук облизнул губы и дернул плечом, когда послышался стук в дверь.

— Доброе утро, — с улыбкой произнес Чонгук, приглашая вошедшего Итука сесть. Он мнется на месте и сгорает от смущения, словно провинившийся школьник.

Итук прошел мимо него в классических брюках с цветной рубашкой, ответив взаимно на пожелание и сев на диван, обтянутый черной кожей. В каждом его движении и жесте ловится грация, изящность и стойкость. Он вызывает безграничное восхищение и уважение, желание постичь его идеал. Чонгук следит за его ровной осанкой, инстинктивно выпрямляясь и подходя ближе.

— Тэхён во дворе, не беспокойся, — утешил Итук и похлопал по месту рядом с собой. Чонгук неловко улыбнулся и сел, сцепив пальцы в замок и повернувшись к нему всем корпусом. — Я хочу, чтобы ты внимательно выслушал меня, Чонгук.

Он взирал на него внимательно, в самую душу залезая. Омега свел колени и оперся на них ладонями, нервно теребя пальцы и покусывая губы. Итук заставлял напрячься каждый мускул; дыхание спирало, дрожь колола конечности.

— Я не буду спрашивать, жалеешь ли ты о сделанном выборе, — начал Итук, не сводя с него пристального взгляда. Голос его звучал внушительно, мягко и парадоксом — сурово. — Ты до сих пор держишь руку Тэхёна, значит — обратного пути для тебя нет. Но, Чонгук, — выждал паузу, чтобы обрушить горы правды, в глаза долбящей. — Шаг назад — и вас больше нет. Не смей стоять позади него, не смей прятаться за его спину, не смей подставлять его так, чтобы ему приходилось оборачиваться в страхе за тебя. Потому что в ту секунду, когда он потеряет контроль, пуля раскрошит ему череп.

Чонгука передернуло от жестоких, бьющих по больному слов. Он посмотрел на Итука влажными глазами, боясь возразить.

Меньше всего на свете он хочет довести любимого до гибели. Больше всего на свете он хочет принять на себя пулю, уготованную ему.

Итук поднял его опущенную голову за подбородок и безжалостно продолжил:

— Не смей опускать голову. Никогда. Даже если внутри ты ранен или мёртв. — Чонгук послушно вздернул ее и сглотнул, услышанное впитывая в себя. — Ты — омега главы клана, и слабостям в твоем сердце и теле нет места.

Он глубоко вдохнул и кивнул, вздрогнув, когда его холодные ладони сжали чужие.

— Ты не можешь стать его ребенком, за которым нужно присматривать, Чонгук. Твои пальцы должны уверено нажать на курок, когда придется, твои мысли должны быть чисты, чтобы предостеречь его от опасности. — поток его речи захлестнул его, но омега не останавливался: — И всегда помни о самом главном: о семье. Семья — это все. Все, ради чего мы живем, жертвуем, боремся. Без семьи ты — никто. И ни в одном уголке этого мира тебе не будет приюта, если рядом нет твоей семьи.

Чонгук прикусил губу до крови, в раскаявшихся глазах защипало: его семья распадается на гребаные атомы. Спасти, воскресить, из руин воздвигнуть разрушенное — первостепенный обет и вечная клятва.

Он смерил Итука благодарным взглядом, взрослеющим и на тяжкую полосу перемен ступающим.

— Обещаю. — выдохнул Чонгук и высек единственное верное слово под своими ключицами.

То, к чему так долго стремился прийти, понять и принять — подано в чаше из обжигающих истин. В висках набатом стучат голоса родных, оставленных позади, в памяти образы сломленных братьев, немо молящих его о помощи, треснутые объятия, что разомкнулись, кричащие о боли чиминовы глаза, зов которых не расслышал.

Чонгук корит себя и на прощение надежд не питает, но исправить, мироздания заново построить зарекается.

Он решительно посмотрел на Итука и поднялся, озираясь в поисках своего телефона. Он лежал на прикроватной тумбе, на экране блокировки светились десятки пропущенных от Уёна и Джина. Чонгук нахмурился и сжал айфон ледяными пальцами, резко развернувшись к омеге:

— Я должен идти.

Итук уступчиво кивнул, наблюдая за тем, как Чонгук в спешке накинул сиреневый кардиган и выбежал за дверь. Попутно он набирает Джина, трясясь всем телом, пока идут долгие гудки. Он бежит по ступеням, держась за перила, чтоб не грохнуться, пока полный страха и дрожи голос Джина сообщает, что Чимин пропал.

— Нет, — шепнул Чонгук и осел на пол, прижав телефон к уху и уставившись в пустоту. Мириад острых игл протыкают его насквозь, вдох последний отбирая. — Нет! — завыл он и ринулся к двери, гоня из мыслей кровавые картинки и фантомные ощущения запаха падали.

Улица встречает его выглядывающим из-за крупных оранжевых облаков солнцем, издевательски озаряющим бренный город. Город, в потаенных уголках которого надеется брата найти и к сердцу, бешено бьющемуся, навечно прижать.

Чонгук пробежал мимо недоумевающих бойцов к гаражам, выискивая йеско. Резко врезался в чью-то твердую грудь, обтянутую черной футболкой поло. Омега узнает его аромат из тысячи и вцепляется в широкие плечи, взирая отчаянно, искусанными губами прося помощи.

— Тэхён, — он качает головой, вырываясь, когда альфа пытается прижать его к себе. — Дай ключи.

Тэхён нахмурился и одним тяжелым взглядом пригвоздил к месту. Он на секунду всмотрелся в бездонные глаза омеги, заметил в них былой проблеск огня, едва заметные оттенки страсти, что так завлекли с самого начала.

— Его уже ищут. Но за руль ты не сядешь. — он схватил рванувшего к тачке омегу за руку и разблокировал дверцы, усадив и надев ремень безопасности. Он обошел йеско, хлопнув вставшего рядом Мингю по плечу. — Доверяю господина Кима тебе.

Чонгук в нетерпении тряс ногой и взъерошивал волосы, пока они выезжали за ворота. Тэхён разогнался до сотки за считанные секунды, рассекая спящие улицы и поглядывая на омегу, будто бьющегося в конвульсиях.

— Он сказал, что вернется, сказал, — бормочет Чонгук, загибая пальцы. Альфа поджал губы и взял его холодную ладонь в свою, согревая теплом.

— Тебе о многом не рассказали, Чонгук. — не успокоил — хлесткой волной выбил его из колеи. В нем — ни капли желания разбавить смесь вопросов, сводящих омегу с ума. — Твой брат расскажет, не смотри на меня так.

Тэхён завел мотор, призывно рыкнувший, и вырулил на пустующую трассу. Ветер обдал прохладой горящие щеки, звуки заспанного города не долетали до слуха, пробитого тревожным звоном. Чонгук расцепил их руки и отвернулся к окну, темными глазами встречая отвергнувшее их утро.

***

В гаражах стоит возня, тачки одна за другой заезжают в корпус, бойцы вытаскивают из багажников ящики с черными пакетами, перенаправляя их на верхние этажи. Юнги привез товара на год вперед, распрями и потасовками вернув себе корону наркобарона. Его корпус заполняется наркотой разных видов, что затем сортируется и готовится к отправке в разные уголки континента. Контроль держит Джухон, делая пометки в электронном планшете и попутно бранясь с Джексоном, зависшим под капотом синей бентли.

— Смотрю, дряни вы втащили нехило, — усмехается блондин, вертя в руке гаечный ключ. Он указал подбородком на ящики. — Да здравствует кокаиновая империя, — подтрунил он и увернулся от летевшего в него кастета. — Нахуй ты мне причесон поганишь, брат, я только с окрашивания. — он показушно пригладил выбившиеся пряди.

— Клоун, блять. — проворчал Джухон и принялся заново пересчитывать пакеты. — Эту империю наставник с низов создал. Пришлось искоренить несколько группировок, качавших права на окраинах Мехико.

— Нахера вы не взяли меня с собой, я бы там порядки навел. — причитает Джексон, захлопнув капот и усевшись на него. Джухон усмехнулся и кинул короткое:

— У себя порядок сначала наведи.

Блондин на миг застыл, невидимым взглядом буравя пустоту. В его словах, брошенных без контекста, находит смысл, не дающий спать по ночам. Мысли о его вишневом проклятии растрясли весь мир без шанса на уцеление, тишина и безвестие, в которые он погряз — скальпелем вскрывают его органы.

Звук подъезжающей машины отвлекает их. Хосок паркуется в своем гараже и блокирует дверцы, кивнув альфам и напряженно осмотревшись.

— Где Юнги? — отчеканил и замер, когда на его спине повисла тяжелая туша.

— Скучали, пидорасы? — ухмыляется на ухо Юнги, держа его за плечо и вертя перед носом пакетиком с белесым порошком.

Хосок яро задышал и, схватив его за локоть, перекинул со своей спины на пол. Юнги глухо замычал, в позвоночнике послышался треск, а в гараже застыла мертвая тишина. Бойцы ошалело уставились на них, Джухон ощетинился и подошёл ближе. Хосок выставил перед ним ладонь.

— Да ты обдолбанный, бля, — заключил Хосок, подняв безумно улыбающегося брата за шиворот и хорошо встряхнув. — Ты хоть знаешь, что творится? По твоей вине, — тычет пальцем в его грудь, но бестолку: альфа лишь усмехается шире в полном забытьи. Тогда он поджимает губы и с силой бьет его по лицу несколько раз; на костяшках остается чужая кровь, брызнувшая из носа.

Юнги вставляет не хуже ледяной воды из-под шланга. Он вытирает рукавом кровь и бешеным зверем смотрит на брата, готовясь к ответному удару. Хосок садится перед ним на корточки, глядит отчаянно, безысходно. Юнги давится болью в его усталых глазах, сжимает кулаки и разжимает, вперив в него осознанный взгляд.

— Чимина нет, Юнги. Нигде нет.

Альфа после его слов ощущает себя в вакууме, на дне океана, поглощенным безмолвием и отсутствием течения. Он замирает, вместе с ним затихает и вселенная, не имеющая права на существование без его любимой бестии.

— Повтори. — не своим голосом сказал Юнги, впиваясь ногтями в огрубевшую кожу ладоней. — Повтори, бля, — сорвался на рык, одичало накинувшись на брата и сместив его с пути.

Хосок выпрямился и обеспокоено следил за ним, крушащим гаражи и нервно вцепляющимся в волосы. Юнги больно приложился лбом об стену, бил по ней кулаками, переходя на животные крики, пока наконец не затих, выравнивая дыхание.

— Где он был последний раз? — спросил альфа, вплотную подойдя к брату. Его глаза горели блядским огнем, сжегшим бы заживо каждого, кто посмел тронуть самое ценное.

— Он выехал с Крисом пару часов назад. Мы не можем дозвониться до обоих. — изложил Хосок, следуя за идущим впереди альфой.

Юнги нечеловеческими усилиями сдерживал себя, чтобы не раскрошить к херам грязный город, отнявший у него Чимина. Но еще больше хотел бы порвать на куски себя, эгоистичного и жестокого, бросившего на произвол судьбы единственного человека, ради которого обещал исправиться, бороться. Бороться с самим собой, высечь из груди упрямство, подать омеге поводок и послушным зверьем лечь у его ног.

Он согласен понести наказание, но не карму его музой.

— На какой тачке они поехали? — нетерпеливо бросил Юнги, когда они дошли до рабочего кабинета на верхнем этаже. Он уселся за компьютер и зашел в базу данных номеров машин. Хосок присел рядом, напрягая извилины и пытаясь вспомнить.

— На макларене, но не стопудово, — ответил альфа, резво набирая Чанбина. — Чимин был на макларене? — сходу выдал он, кивнув и собираясь повесить трубку, но телохранитель обрушил на него поток неудовлетворительной информации. — Блядь, понял. — ругнулся он и отключился.

Юнги выжидающе смотрел на него, барабаня пальцами по столу.

— Да, он был в своей тачке, — не успел докончить, как альфа пробил номер в базе и скинул на свой телефон координаты, подрываясь с места. — Юнги, — позвал Хосок, на что тот свирепо обернулся. — Сейчас сюда заявится все поколение Чон.

— Поэтому задерживаешь меня? — недобро усмехнулся альфа.

— Я не против посмотреть, как Шивон пустит тебя на корм псам. — несерьезно говорит Хосок, стараясь не отставать от ринувшегося обратно в гаражи брата. Они запрыгивают в черный ликан и выезжают во двор, полный разгружающих грузовики бойцов.

— Можете меня на органы продать, но после того, как я найду Чимина. — заявляет без тени сомнения Юнги, давя на газ. Хосок хмыкнул и качнул головой, бросив взгляд на местоположение на экране.

— Это на мосту «Мапхо-тэгё»?

Юнги молча кивнул и набрал скорость, когда заметил едущий к ним навстречу йеско. Тэхён просигналил им, но альфа не придал значения, продолжая разгоняться и объезжать поток авто. Йеско проехала дальше и круто развернулась на повороте, начав догонять их.

— Сука, Тэ, — выплюнул Юнги, смирившись, когда спорткар сравнялся с ними, а через опущенное окно он встретился с суровым взглядом брата. — С ним Чонгук. Эмоциональный распиздос заказывали? — взбесился альфа, на что Хосок криво усмехнулся.

Тэхён смотрел на него так, словно готов подрезать и станцевать на его могиле, но затем потеплел, радуясь встрече спустя долгое время.

Ликан лавирует между рядом спешащих машин, не тормозя на красный. Юнги убиться не хотел бы, но с внутренним зверем, рвущим грудную клетку в тревоге, справиться не в силах. Хосок мельком поглядывает на него, отмечая, что таким напуганным его раньше не видел.

Юнги никогда ничего не боялся.

Но сейчас боится.

Смерти.

Смерти, что кровавыми щупальцами заберет самого близкого ему человека.

Маленькие пальцы и мягкие губы, персиковая кожа и глаза с сотней оттенков нежности — его личный сорт счастья.

Он — нигде, и парадоксом — везде.

Клеймом на его сердце и безумием в венах.

Юнги тяжело сглотнул: боль вцепилась в его глотку.

Альфа предается воспоминаниям и страхам за будущее и едва не проезжает мост. Хосок крикнул ему остановиться, и его будто выбросило на берег после полного погружения. Он с дури давит на тормоз и вылетает из тачки, с рваным дыханием осматривая заполненную авто и пешеходами трассу: в Сеуле утро наступает слишком рано.

Небо над ними заволочено васильково-сиреневыми тонами, бледные солнечные лучи проступают из-за пушистых облаков, пахнущих отчаянием.

Юнги остервенело вертит головой, мимо него проносятся цветастые машины, гулом своим долбя в уши. Йеско тормозит рядом с ним, дверные шарниры медленно поднимаются. Хосок подходит к вышедшим из него Тэхёну и Чонгуку, здоровается с обоими.

— Он был здесь? — с надеждой спрашивает Чонгук, смотря сначала на качающего головой Хосока, затем на повернутого к ним спиной Юнги.

— Брат, — зовет его Тэхён, положив руку на плечо и сжав его. Юнги метнул в него мрачный взгляд и, похлопав по ладони, пошел вперед.

На обочине моста, над шумящими синими волнами реки Хан, стоит желтый макларен с поднятыми дверными шарнирами. Юнги ощущает себя чертовым быком, перед которым матадор размахивает красным платком, и с дури бежит к машине. Чонгук спохватывается раньше остальных и кидается за ним, большими от страха глазами рассматривая пустую тачку.

— Бля, — матерится Юнги и заглядывает в салон, замечая на переднем сидении Бан Чана. Его голова прислонена к бардачку, на виске — загустевшая кровь. Он бегло осматривает весь салон, примечая оставленные ключи.

— Он жив? — будто сам себя спрашивает Чонгук, пощупывая двумя пальцами пульс альфы. — Жив, — с облегчением выдохнул он.

— Отойди, — отрезал Тэхён, мягко отодвинув омегу за локоть, несмотря на его возмущенное лицо. Он прыснул бутылку с водой на телохранителя и хлопнул его по щекам.

Юнги нервно постучал пальцами по крыше тачки и наклонился ближе, когда Бан пришел в себя. Он глухо замычал от боли в висках, но ему не дали опомниться:

— Где Чимин? — нетерпеливо, гневно, отчаянно спросил Юнги, едва не хватая его за шиворот. Чонгук бегал обеспокоенными глазами с альфы на альфу, в конец переключая все внимание на телохранителя, что выдавил слабым голосом:

— Он...в нас врезалась машина, дальше я отключился. Я не знаю, где он. Простите, — он виновато схватился за голову, не осмеливаясь посмотреть на наставников.

Чонгука пробрало мучительной дрожью от жестоких слов, врезавшихся в грудь, словно клинки. Иссякающая надежда сжимает его горло, не давая вдохнуть, паника и страх за брата отражаются в глазах, колют кончики бледных пальцев.

Юнги в неверии отшатнулся, пустым взглядом измеряя пустую без его музы вселенную. В ней птицы умолкли навек, ласковыми голосами обещая больше не приносить рассветы, в ней хищник остался один в песчаных дюнах, созерцая суицид своей веры в счастье.

Так тихо.

Тихо вокруг.

Тихо в гребаном городе, гребаном сознании, гребаном сердце.

Не знает, то ли его истошный вопль пугает проезжающие мимо авто и проходящих пешеходов, собственный крик ли отражается эхом в ушах и вселяет ужас в рядом стоящих братьев, то ли его жалкий, черствый мир рассыпался вдребезги, унося с собой отголоски умирающей души, любимого, родного голоса, проклятьем въевшимся в слух.

Чонгук никогда не видел, как ломаются люди.

Потому что раньше ломался только он.

Но он смотрит на упавшего на колени, бьющего себя по груди Юнги, мантрой кричащего имя Чимина, и слезы собственной боли смешиваются с чужой болью.

Хосок садится рядом с братом, разбито переглядываясь с застывшим Тэхёном, и кладет ладонь на его согнутую спину. Чонгук качает головой, не в силах выдержать двух доз агонии, и идет к капоту макларена, зажимая себе рот руками. Совсем близко ощущает запах крови, окружившей их жизни неумолимым символом, и крепко обнимает Тэхёна, на его плече находя минутное утешение и прояснение рассудка.

— Нет, — говорит он, рвано дыша в шею альфы. Тэхён отстраняет его, но держит за талию, вопросительно смотря в заплаканные, но горящие огнем и решимостью глаза. — Нет, — уверено повторяет он и берет его за руку, ведя к сидящему на дороге Юнги, безжизненно уставившимся на дорогу, и Хосоку, приобнимающему его. — Мой брат жив, слышите? — почти срывается на крик, привлекая к себе внимание альф. — Иначе здесь бы, — омега указывает на свое сердце, вселяющим надежду взглядом смерив Юнги. — Все оборвалось.

Хосок тускло улыбается его несломленной вере, подбадривая брата подняться.

— Мы задействуем летучек и вышлем отряды на поиски. — с ходу выдал Тэхён, глядя на вновь закипающего Юнги твердым взглядом. Он привлек Чонгука к своей груди и поцеловал в макушку, вместо сотни слов даруя ему свою поддержку.

Юнги разъяренно подошёл к Тэхёну и ударил кулаком в его плечо:

— Но если это сделали порождения японских сук, я им хуи отрежу.

Чонгук проводил его ошарашенным взглядом, но против ничего не имел — помог бы сам прикончить каждого, кто посмел тронуть его брата.

Позади слышится дикий рев мотора, шины звучно скользят об асфальт, и дерзкий феррари тормозит. Уён громко хлопает дверцей и обводит альф безумными глазами, останавливаясь на Юнги и крича не в себе:

— Ты, сукин сын, — он не обращает внимания на предостерегающего его Хосока, задевает его плечом и подходит вплотную к молчащему, но злому на себя и мир Юнги, хватая его за угольную футболку. — Из-за тебя мой брат чуть не покончил с собой, гребаный монстр, — плюется ядовитой правдой, усмехаясь на вину в глазах напротив и на шок в чонгуковых. Теперь он обращается к брату, бросая откровением похлеще клинков в сердце. — Да, Чонгук, из-за этого уебана Чимин наглотался таблеток, мы его еле вытащили. А теперь он хуй знает где, и все снова из-за него.

Уён рвано дышит и неистово смотрит на Юнги, пока Чонгук сглатывает бесконечные пустыни боли, тяжело осевшие внутри.

Он — вдребезги, изломано, истерзано.

Глядит на оцепеневшего Тэхёна с ненавистью непонятно к кому — к себе, к семье, к Юнги или судьбе за то, что не уберегли. В глубинах израненной души находит ответ на настигший сознание недугом вопрос: он не был рядом с братом в переломный момент, хоть и понимает, что с больничной койки не слезал месяц. Но голоса совести заглушить не в силах, в груди жгутом стягивает, и сердце замолкает подстреленной птицей.

— Ты ничего не знаешь, Чонгук, — скривился в презрении к альфе Уён, подходя ближе к брату и с вызовом смотря в темные глаза Хосока. — Их сраные враги под дулом пистолета заставили Чимина слить инфу на Юнги, на его глазах наставив оружие на Шивона. — после всплывающих в мыслях картинок Чонгука трясет, он задыхается в собственном отвращении к мерзавцам, что посмели поставить брата перед смертельным выбором, литрами глотает боль за самого родного, покинувшего дом, но забывшего покинуть душу. Уён добивает беспощадно, взглядом обвиняющим смеряет альф, продолжая разглагольствовать: — Он признался Юнги в содеянном, но понимания и прощения у него не получил. Лишь нож в самое сердце и испорченную в хлам психику. Он уехал, — он показывает пальцем на альфу и взрывается новым потоком грозовых слов: — Он нахуй свалил и оставил его на растерзание самому себе же. Животные милосерднее тебя, Юнги.

Альфа пропускает через органы каждую букву, высасывающую из него последние капли крови. Муки совести обрушиваются на него фатальными истоками, валяя его нагую душу в дурном пепле. Ему кажется, что боль музы влезла в его капилляры, поклявшись похоронить его под руинами выплаканных по нему слез.

— В бреду он молил тебя: «Лучше бы ты убил меня».

Юнги впервые в своей гребаной жизни боится, что не сдержится: рухнет прямо здесь и раненым мальчиком попросит облегчить агонию, доводящую его до срыва. Он смотрит на вцепившегося в свои волосы Уёна и дичает, выплескивая океаны боли и ярости:

— Всезнающая сука, так что же ты не уследил за ним? — рявкнул он в лицо опешившему омеге, что раскрыл рот, но с ответом не затянул:

— Не успел остановить слишком любящего такую падаль, как ты...

Хосок замечает, как опасно ринулся на омегу Юнги и загораживает его собой, хватая брата за грудки и рыча:

— Не смей.

— Прочисти наконец его ебанный рот, — язвит Юнги и отбивается. Уён стреляет в него ненавидящим взглядом и приближается, занося кулак, но Хосок сжимает его руку и заводит ее за спину, вжимая в себя.

— Отпусти его, сейчас же, — требует ошалевший от зрелища Чонгук, надвигаясь на альфу. Тэхён дернул его обратно к себе за талию и повернул голову за подбородок, нагло выдыхая в губы:

— Не лезь.

Чонгук чувствует жар, колющий щеки от возмущения, и тщетно пытается вырваться. Юнги не оглядывается на укротителей и их непослушную дичь, идя к своему ликану. Он резво вырулил с моста и помчал по главной трассе, в мыслях прокручивая одно единственное имя.

— Успокойся, блять, — цедит в ухо омеге Хосок, что сопротивляется не только всеми конечностями, но и блядской душой.

— Пошел ты нахуй, — бесится Уён, доводя его до пика, когда слова больше не имеют значения, когда терпение, застывшее как песок в часах, кончается.

Хосок больно хватает его за локоть и тащит к феррари, затыкая его ледяным тоном:

— Сел в машину.

Уён вырывается стервознее, непокорнее, но альфа сильнее в стократ: затаскивает в его же тачку и садится за руль, через секунду нагоняя дыма и сливаясь с рядом других авто.

— Куда он его потащил? — злобно выдал Чонгук, толкая невозмутимого альфу в грудь. Тэхён усмехнулся, ведь омега вновь показывал свой боевой характер.

— На профилактику, — отвечает Тэхён и кидает ему ключи от йеско, сам направляясь к макларену. — Отвезем Бана и подгоним эту тачку на базу.

Чонгук звякнул ключами и, прежде чем отъехать, произнес:

— Мы обыщем пару мест, куда мог пойти Чимин.

***

— Нахрена мы здесь? — отрешенно спросил Уён, поубавив пыл только когда феррари заехал в гараж частной виллы, выполненной в современном стиле: белоснежные стены, два этажа с ярко-синими панорамными окнами, открытая терраса с журнальным дубовым столиком и софой с двумя креслами, поодаль стояли белые шезлонги перед заполненным до краев бассейном с аквамариновой водой.

— Выходи или сам вытащу тебя, — проигнорировал Хосок, холодно посмотрев на него. Омега вздрогнул от льдинки в его голосе, чуждости и жесткости во взгляде, заставляющей подчиняться.

Уён мельком глянул на закрывших ворота бойцов и прошел за альфой по стриженному газону в дом. Хосок открывает перед ним дверь и заходит следом, ненавязчиво подталкивая к нужной комнате. Омега не успевает разглядеть интерьер, лишь примечает господствующий минимализм, когда альфа заталкивает его в пустую комнату и включает свет.

— Останешься здесь, пока мы не найдём Чимина.

В душе просыпается буря, не желающая верить брошенным без капли сожаления словам. Гордость трубит в рога непокорства, огонь, разожженный в упрямом сердце, вспыхивает в диких глазах.

— Что ты сказал? — переспросил Уён, опасно повернувшись к нему и давая шанс отступить. Но Хосок скалой вырос перед ним, больше не собираясь ослаблять поводок. — Думаешь захреначить меня сюда, как собаку?

— Пока не научишься вести себя, придется принять меры, — недобро усмехнулся альфа, сжимая готовые убить его кулаки в своих руках. Он ловил ртом горячее, свирепое, прерывистое из-за обиды, обреченности и гнева дыхание, не ведясь на невыносимую боль в родных глазах, душа вопли волка о пощаде. — Каким бы мудаком Юнги ни был, он остается моим братом. Я не имею права требовать уважения к нему, знаю: он не заслужил его. Но относиться уважительно ты обязан, Уён. Ко всем людям, которые тебя окружают. Перестань видеть в каждом врага, блять. Твой самый злейший враг — ты сам и твои долбанные нервы.

Уён дырявит задетым взглядом стену, тихо сглатывая и немо моля его заткнуться. Он годами прятал истину в потайных уголках души, запирая ее на невидимые ключи, забывал о болящих местах, куда никому не позволял ударить. Даже семье. Закрывался от мира, от близких, от Хосока, от самого себя.

Но ведь перед собой честным быть — самая сложная и благородная миссия.

Нацепляя на лицо маску, забывать проверить ее трещины, давние и уязвимые, сквозь просвет которых наносят новые смертельные ранения.

Омега смеряет его жгучими от влаги и печали глазами, пойманным в капкан зверьком садясь у самого угла комнаты и обнимая себя за колени.

У Хосока в груди — блядский апокалипсис, его непослушные руки тянутся обнять, его правдивые губы норовят рассыпаться в извинениях. Но начатое до конца довести — долг негласный.

— Ты не вверяешь себя мне, Уён, — он улыбается с болью, глядя на маленькое скомканное тело. — Доводишь нас обоих из-за внутренних демонов, усмирить которых не даешь мне шанса, — альфа сжимает руки в кулаки, чтобы не ринуться к своему мальчику и забрать на себя его метания. — Когда они выиграют, мы с тобой обреченно положим к их ногам наше будущее.

Уён дернул плечом на последних словах, но голову не поднял. Упрямые струнки нутра исполняют издевательское фламенко, расшатывают в ничто нервную систему, лицом к страхам повернуться не дают. Со всех сторон его обволакивают тишина и пустота, в которой захороненные веками мысли обретают свободу, деля его между собой. Омега очищался непрошеными слезами и рефлексиями, будто попал в логово чертей, носящих имена его пороков и слабостей.

Его сломленное тихим пульсом сердце чувствовало: он не выйдет отсюда прежним.

Хосок бросил на него последний, мучительно долгий и короткий взгляд, с зияющими дырами в груди запирая дверь и прислоняясь лбом к холодному дереву, будто бы вдыхая на запас горькие нотки ладана, прежде чем уйти.

«Ты так близко, но так далеко от меня и себя настоящего».

***

Низкие дымчатые облака, не закрывая палящего солнца, плавно несутся по небу, рассеченному острыми верхушками елей. Перезвон тонких голосов птиц разносится по всей округе, светлые лучи озаряют темно-бурую землю, покрытую насыщенной зеленью.

Чонгук перешагивает через срубленное дерево с толстой корой, погружаясь в воспоминания, как в экипаж заполненной тоской каравеллы. Солнечные блики путаются в его волосах цвета ночи, он щурится, на бледных пальцах застывает дневной блеск. Тэхён ведомым странником следует за ним, озираясь по сторонам и назад, на оставленный среди елей йеско.

— Нахуя ему прятаться в лесу? — бесцеремонно выпалил альфа, нагнав омегу у сложенных в кучу бревен. Чонгук лез наверх и поскользнулся, но выдохнул, почувствовал сильные руки, придерживающие за талию.

«И если вдруг упаду, меня встретят твои объятия».

Тэхён помог ему спрыгнуть и зажмурился от ярких лучей, норовящих выколоть глаза. Он увидел открытую поляну с густой травой и россыпью ромашек. Чонгук будто приветствуют каждый выросший здесь цветок, улыбнуться хочет, но тоска, разъедающая внутренности, словно щелочь, не позволяет. В его мыслях вечный пьедестал занял образ любимого брата, такой далекий и парадоксом до невозможности близкий.

Словно Чонгук протянет руку — и ощутит тепло его маленьких ладоней.

Словно Чонгук закроет глаза — и его мягкая улыбка заберет боль, нашедшую приют в его душе.

— Без тебя нет воспоминаний, Чимин, — с оскоминой горечи прошептал омега одиноким цикориям, сжимая губы и смотря на вставшего рядом Тэхёна. — Мы с ним часто сбегали сюда, построили небольшой шалаш на большом дубе и прятались там от отца.

Альфа хмыкнул, с доброй насмешкой заметив:

— Удивлен, почему он до сих пор не поседел.

Чонгук продолжил идти, внимательно осматривая разбросанные нелепой аллеей деревья.

— Он заменил нам обоих родителей. Сколько помню его, он старался в поте лица, он и Джин, лишь бы не дать нам ощутить пустоту из-за отсутствия папы. — с короткой улыбкой при упоминании его отца, в ранг героев которого возводит и корону надевает. Тэхён с пониманием и уважением посмотрел в его признательные глаза.

Омега дышит все беспокойнее, оглядывая пустые окрестности, оживленные лишь прерывистым криком птиц и снующей по кочкам живности.

— И теперь, вспоминая свое пробуждение и встречу с семьей, я не могу перестать винить себя за то, что не увидел, — Чонгук запнулся, кусая губу от подступающей к горлу тошноты, терзания, осознания упущенного. — Не увидел, что он был на грани. Не смог уберечь его, не смог, — в припадке повторяет омега, мечется из стороны в сторону и норовит предаться истерике. Тэхён заключает его в объятия, пахнущие пристанью, куда причаливает мучимый корабль. Чонгук чувствует, как сливается с его телом и душой, деля боль на двоих и понимая: он никогда не будет один.

В войны, в ураганы и тысячи катастроф он найдет покой в родных руках, прислониться к родному плечу, примкнет к родным губам, заглянет в родные глаза и окажется дома.

Тэхён прижимает его к твердой груди с покрошенным в ничто сердцем, поглаживая кудрявые волосы и обхватывая ладонями его теплые щеки. Чонгук смотрит на него глазами невинного ребенка, самого чистого создания и ангела из мрамора, брошенного на грязную землю по прихоти жестоких небес.

Тэхён костьми готов лечь за один его брошенный украдкой взгляд.

Чонгук прикажет ему ринуться с обрыва — он слепо исполнит, Чонгук закричит оставить его — он пеплом рассыпается у его ног, но уйти не посмеет.

Вечно к нему себя приговорил.

Без попятных, сожалений и мечтаний.

— Тебя не хватит на всех, Чонгук, — произнес альфа, заставляя вслушиваться и принимать. — Твое бездонное сердце не сможет принять всех разом, твоих утешений не хватит на каждого сломленного, потому что ни одного уцелевшего рядом с тобой нет. — Тэхён застревает в полном желании спасать и защищать взгляде, нарекая омегу своим маленьким воином. — Потому что больше всех поломан ты сам.

— Я не заметил, как наша семья начала распадаться, не заметил, как каждый остался наедине со своей болью, и она его сожрала заживо, — сыпется в режущих похлеще клинков истинах омега, кладя ладони поверх тэхёновых. Альфа поглаживает большим пальцем его подбородок, поцелуем-морфием в искусанные алые губы возвращая ему веру.

— Мы соберем заново нашу семью, — обещает Тэхён, и Чонгук вверяется всецело, ведь когда его руку сжимает другая — этот гребаный мир становится на колени и не роняет ни слова.

Полчаса теряются в зачарованном теплыми лучами лесу, их телефоны молчат, а следы Чимина так и не находятся. Будто гребаная земля раскололась на части за темные часы перед рассветом, утянув в бездну потерянную в огромном городе душу.

Чонгук отстает от альфы, забредая в самую лесную чащу, каждый сантиметр которой словно опечатан высоким зеленым деревом. Он слышит треск веток так близко и так далеко, словно в другой вселенной, ощущает чужое ледяное дыхание в затылок.

Его сердцебиение скачет, как гонимая хищниками невинная лань. Омега прикрывает глаза и борется с трясущимися от страха внутренностями и пальцами, раскрывая рот в крике, немом для него, но спугивающем с деревьев птиц. Он не узнает своего голоса, в панике оглядываясь вокруг, пока память предательски подкидывает отрывки со дня аварии. Ему мерещатся холодные глаза убийцы и психа, чей образ фантомом преследует его в кошмарах.

Чонгук задыхается и кричит во все горло, чувствуя на себе чужие руки, что резко разворачивают к себе.

Тэхён смотрит в его расширенные от ужаса глаза своими мутными, тревожными, крепко прижимая к себе. Чонгук сильно обнимает его в ответ и зарывается носом в изгиб его шеи, до крови кусая губу, чтобы не дать волю эмоциям, рвущим его на куски.

Сехун.

Гребаное имя — конец его нервной системы.

Омега боится нести его на себе клеймом, но Тэхёну, с таким волнением просящего его рассказать все, и слова сказать не смеет.

Он придумывает сотни отговорок, врет себе же, чтобы уродливая правда, сотканная из страхов, не вышла наружу.

— Ты стал странным, Чонгук, и нихуя не объясняешь, — с нотками злости произнес Тэхён, заправляя шелковую прядь ему за ухо. Омега качает головой, беря его за руку и оглаживая ею свою щеку. — Боишься остаться один и просыпаешься от бесконечных кошмаров.

Чонгук не дает ему продолжить, прикладывая указательный палец к его губам и мягко прося:

— Не сейчас, Тэхён. Только не сейчас.

Альфа впился в него тяжелым взглядом, выворачивающим нутро как в первый раз.

— Когда я узнаю все сам, ты пожалеешь, mi fresa.

***

Омраченный день вступает в права, окрашивая небо в васильковый цвет.

Два тонированных джипа выезжают за пределы базы, останавливаясь рядом с ехавшим навстречу маззанти. Намджун выходит из переднего одной из тачек, залезая рядом с Хосоком и веля им следовать за ними.

Хосок с дури разгоняется, отчего альфа едва не бьется лбом об бардачок, ошалело смотря на брата. Тот сосредоточен на дороге, но лицо перекошено от противоречивых, мучивших его эмоций.

— No jodas, полегче, — хмыкнул Намджун и откинулся на спинку сидения. — Что сказал Юнги?

— Он и Тэхён с Чонгуком обыщут места, где они были с Чимином. Нам с тобой он поручил порыться в каждой норке на случай, если это дело рук дрянных Хоккэ. — разъяснил Хосок, держа курс на приближенные к границе территории.

Намджун понятливо кивнул и достал телефон, с минуту роясь в нем, затем говоря:

— По нашим данным, они ещё на севере.

— Плодятся, как опоссумы, — злобно выдал Хосок.

— У меня подозрение, что они переправляют самураев из Японии. — серьезно сказал Намджун, поджав губы на удивленное лицо брата. — Разберемся с этим потом. На базе полная херня: господа Чон собрались взяться за ружье и отправиться вместе с нами на поиски.

Хосок давит смешок и поддает газу.

— У семейки бзик нарываться на неприятности. — подметил он.

— Куда ты дел Уёна? Он выехал из особняка раньше нас, — интересуется Намджун, замечая проскользнувшую во взгляде брата тоску, смешанную с гневом. — Понял, — кивнул альфа и глянул на проносящиеся за окном высокие деревья.

Местность окружена густой растительностью, за которой едва различим небольшой склад, сделанный из прочной древесины. Джипы тормозят рядом с маззанти, вооруженные бойцы один за другим заходят после наставников внутрь. По уголкам склада разбросаны пустые коробки, свет поступает через окна с выбитыми стёклами.

— Пусто, — не то облегченно, не то раздосадовано заявил Хосок, жестом приказав альфам выходить.

— В округе еще три места, где они могли бы укрыться. Все ближе и ближе к границе, — рассудил Намджун и захлопнул дверь.

Хосок завел тачку и двинулся дальше, к горящей на карте красной точке.

— Без подкрепления мы через границу не сунемся, — говорит наотрез он.

Они проверяют два места, оказавшиеся заброшенными подвалами с прошлого столетия, и едут вглубь молчаливого леса. Третья точка, расположенная в нескольких жалких километрах от севера, загорается, оповещая о прибытии, и альфы останавливаются у более современного склада, отделанного ржавым металлом.

— Готовьте пушки, — с подозрением произнес Намджун и зарядил свой автомат, ногой толкая входную дверь.

Внутри стоят обшарпанные столы с острыми орудиями, на лезвиях которых давно застывшие пятна крови. Хосок нечитаемым лицом осматривает цепи, свисающие со стен, разбросанные по полу ножи и гаечные ключи.

— Что за хуйня? — матерится Хосок, мельком глянув на лежащие на столе кастеты. Намджун внимательно разглядывал помещение, больше походящее на камеру для пыток, и невесело ухмыльнулся:

— Наша скотобойня favorita на минимал. Вот ублюдки, даже не постарались над плагиатом.

Снаружи слышится громкий рев моторов, принадлежащий не их тачкам, и альфы разом напрягаются, готовя автоматы. Хосок и Намджун выступают вперед в окружении шестерых альф, направивших оружия на дверь, что резко распахивается с опередившими выстрелами, убившими разом всех бойцов.

Намджун успевает сделать лишь один выстрел, заслоняя собой брата, что за его спиной находиться не горит желанием, с рыком бросаясь в огонь. Альфа хватает его за грудки и ставит рядом с собой, с секундной болью осматривая лежащих вокруг них мертвых товарищей. Хосок тяжело сглатывает и с яростью смотрит на вошедших Мино и Рави, вооруженных до блядских зубов. Рядом с ними свора самураев, направивших на них автоматы. Он переглядывается с братом, ни единой жилой не чувствующего страха, и с ухмылкой взирает на ядовитые улыбки японцев, обещая себе лечь в могилу только после того, как раскрошит их кости.

— Сложите оружие и поднимите руки, — приказывает Мино с нахальным оскалом.

Хосок отвечает ему тем же, и не думая опускать ружье, как внимание привлекает заходящий после всех альфа, чье лицо скрыто черной маской в виде змеи, а на обнаженном плече красуется символ клана Хоккэ.

— Что-то вы не предупредили, что устраиваете цирк. Мы бы оделись соответствующе, — съязвил Хосок с ухмылкой, что медленно начала спадать так же, как и маска альфы. — Ебанная псина, — рычит не в себе он и кидается вперед, но Намджун тянет его обратно, рявкая не рыпаться.

Хосок тяжело дышит, сквозь призму заложившего уши гнева слыша, как самураи перезарядили автоматы. Он свирепым, убивающим без орудий взглядом прожигает нагло осклабившегося Сана, змеиными глазами впившегося в него.

— Удивлены, господин Чон? — танцует на нервах Сан, пожимая плечами и переглядываясь с довольными генералами.

— Как ты выжил, грязная сука? — процедил Хосок, не смотря на удивленного Намджуна, по давним словам брата уже похоронившего альфу.

На тонких губах Сана выступает усмешка, он подходит ближе, пожимая плечами и просто говоря:

— Бронежилет, Чон, дает мне девять жизней.

— Я засуну тебе этот жилет в задницу и запущу следом парочку пуль, — зверски ухмыляется Хосок, с удовольствием замечая мелькнувший ужас в глазах напротив.

Мино давит смех и хлопает ощетинившегося Сана по плечу, обращаясь к альфам:

— Хватит с вас прелюдий, сдавайте оружие или станете пушечным мясом.

Хосок сильнее сжимает рукоятку автомата, смотря на застывшего с нечитаемым выражением лица брата. Намджун поворачивается к нему и качает головой, отзеркаливая его безумную улыбку и выпаливая:

— La carroña no nos romperá.

— Что вы там несете на своем, блять? Стреляйте! — кричит Мино, и самураи открывают залп в тот момент, когда крыша склада обваливается под громким взрывом, окрасившим чистое небо языками ярко-рыжего пламени.

***

Меланхолично-угрюмый вечер нависает над серым городом, окашивая небеса в оттенки индиго. Закат разгорается пурпуром, пряча солнце за горизонтом, с последними лучами лишая последних надежд. Безуспешные поиски кончаются на том же мосту над рекой Хан, куда Юнги приехал на случай, если Чимин решил вернуться.

Он подходит к самому краю моста, принимая в спину гул сотен пролетающих за секунды машин, горящие огни, тихие напевы волн под ногами, молчащих о его потере, не дарующих ему упования. Он вглядывается в беспросветные дали: тысячи сияющих электрических солнц слепят его, просыпающийся неоновый город придавливает его к земле балластом.

Непосильная ноша для его сломленных гордостью, обнаженных до костей плеч.

Он предается воспоминаем верно, как не бежавший с поля брани воин, нарекая себя дьяволом, втянувшим чистого ангела в распутные, жестокие игры пары черных крыльев.

Юнги задумывается и ощущает пучину гнева, несдержанности и пороков, в которых увязла его темная душа, увидевшая свет только в лице нежного создания с огненными прядями, обретшая покой только в его глазах, нежности и теплоты в которых хватило бы на каждого пропащего.

Чтобы научиться ценить, нужно потерять — древняя, как мир, истина, представшая перед ним в самом уродливом виде.

Юнги бы предпочел никогда не познать ее. Но она прочными нитями связала его внутренности, исполняя на натянутых канатов его нервов предательскую сальса.

Саморазрушение, самоистязание, самоотречение.

Безумие, втравленное в их вены, зависимость от одного единственного существа, названного семьей.

Так почему же Юнги смог отказаться от своей семьи, грезы о которой давно покинули его сердце?

Он закрывает глаза и видит свой мир без Чимина.

Его нет ни в этой, ни в параллельной вселенной.

Его кожа не существует, его уши не слышат, а под ребрами — бесконечная пустота.

Чтобы воскреснуть — хватит поцелуя любимого, чтобы обратиться в руины — хватит пронести без него вечность.

— Я не смог сохранить нашу вечность, Чимин.

Юнги сжимает кулаки и чувствует, как чертов орган в груди норовит умереть. Он знает, что заслужил свалившееся на него испытание, но принимать отчаянно не хочет: возводит раскаяния взгляд к небесам, моля их вернуть его ангела домой и наказать его самого самыми изощренными способами.

Юнги питал свою блядскую упрямость и гордость, нарекая зависимость — слабостью, сильные чувства — неумением держать контроль.

Но в любви всегда есть зависимость.

Зависимость от мягкой улыбки, будто тебя теперь со всех сторон обволакивает не пустота, а чертова бесконечность, зависимость от теплоты и понимания в родных до боли глазах, касаниях, заживляющих невидимые ранки на коже и сердце, ноющим из-за теней прошлого.

Есть он — счастье в безумно сладком флаконе, на дне которого, точно знаешь, самая отвратительная горечь в мире, но принимаешь ее жадно, как наркоман голодно втягивает очередную дозу.

И нет стыда любить до безумства — так редко — ведь это удел сильных.

И нет большей победы, чем победа над сомнениями, страхами, гордостью и эгоизмом, мешающими любить до потери собственного пульса — прямиком в сумасшествие без обратно.

Чимин давно понял, что без Юнги не вынесет.

Юнги только понял, что вдруг без Чимина не смог.

Потому что только души, разжегшие свою темноту светом, способны на самые искренние чувства.

По праву нареченные ангелами.

Юнги так беспощадно упускает свой маяк и нежную гавань, съедаемый внутренними демонами.

— Но я не сдамся, — обречено, словно перед прыжком в бездну, произнес он. — Ведь наконец-то нашел путь от меня к тебе.

Он в последний раз всматривается в лазурное сияние реки, мысленно принимая ее веру, и рвется к ликану, под бешеный ритм сердца объезжая пол города и добираясь до своего пентхауса.

На входе охранники приветствуют его и расступаются.

— Если увидите хоть одну живую душу здесь, сразу сообщите мне. — велит он бойцам и исчезает в здании.

Мелькающая, как последняя звезда на шелковом холсте ночи, надежда заставляет зверя рычать утробно, а ноги со скоростью звука подняться на последние этажи. Юнги изводит самого себя в лифте, нажимает на кнопки, будто они донесут его быстрее, сжимая и разжимая кулаки. Он бросается к заветной двери, не замечая на мраморном полу свежие капли крови.

Гостиная встречает его идеальным до боли порядком, в комнатах поселились тишина и холод, но преданные стены эхом отражают звонкий смех его музы, доводя его до срыва. Его сердце бьется пойманным в сети хищником, дрожь накатывает на него ледяным потоком, пока он добирается до ванны. Шаткие от чего-то ноги не слушаются, трясущаяся ладонь замирает на дверной ручке, но он берет остатки воли в кулак, резко дергая ее и моля небеса обернуть увиденное сном.

***

Плотные облака заполонили небо, лишенное звезд, вселивших бы надежду на скорое прояснение. Внутри базы не унимаются голоса, укрепленная охрана стоит у ворот, в гостиной из одного угла в другой вышагивает Шивон, иссечась гневом, отчаянием, безвыходностью и слепым упованием.

На зеленом диванчике сидят на нервах Тэмин с Минхо, с тревогой поглядывающий то на брата, то на дверь, что давно не отворялась с целью принести им благие вести. Джухон и Бан Чан, с бинтом на виске, обработанным Джином, по велению наставников находятся на стреме, не давая никому выйти.

У длинного окна, выходящего во двор занятой поисковыми машинами базы, стоит Джин, заламывая пальцы и из последних сил сохраняя рассудок. К бесконечному переживанию за Чимина прибавляется волнение за Намджуна, что не отвечает на звонки. Он тяжело выдыхает, не помня какой раз набирая альфу, затем Хосока, что по-прежнему недоступен.

К Джину подходит Шону с беспокойством на лице, сообщая, что новостей все ещё нет.

— Как же выехавший отряд Джексона? — спросил с оскоминой надежды омега, получая проевший все нервы ответ:

— До них тоже не дозвониться.

Джин жует нижнюю губу и рефлекторно поворачивается на звук открывающейся двери, с ожиданиями размером с океан подбегая к вошедшим Тэхёну и Чонгуку. Но по одному поникшему, потерявшему мерцание взгляду омеги ощущает обречение и останавливается.

— Вы нашли его? — сходу говорит побледневший Шивон, сотканными из боли глазами смотря на сына.

Чонгук глядит на него виновато, с резью вдоль ребер и предательски дрожащими губами. Он качает головой, отбирая у отца последние вдохи и кидаясь в его объятия. Шивон нечеловеческими усилиями натягивает воинственную маску, что на деле трещит по швам, выдавая его рану, но жмущегося к нему беззащитным олененком сына обнимает крепко, поглаживая по волосам и на успокоение не находя в себе сил.

Тэхён переглядывается с альфой невыполнившим поручение командира солдатом и понурившись отходит к прислонившемуся лбом к стеклу Джину. Омега не удостаивает его короткого взора затуманенных глаз, которыми измеряет настигший их вездесущий мрак. Альфа аккуратно кладет ладонь на его спину и легко хлопает по ней, затем подходит к их альмиранте узнать обстановку.

Шивон присаживается на диван и опирается локтями на колени, пока Чонгук мягко прижимается к его боку, положив голову на его опущенные плечи и гладя по сгорбленной спине.

— Мы не остановимся, пока не найдем его, отец, — шепчет тихо омега, наивно-детскую веру деля на двоих. Шивон не может без улыбки смотреть в его бездонные глаза с цепочкой созвездий внутри, фонарями надежды зажегшими его сердце.

Из другого конца комнаты на них безотрывно глядит Джин, с ножевыми поперек груди гадая, когда их семья вновь воссоединится без окровавленных страхом дней впереди. Он неспешно подходит к ним и приобнимает обоих, затяжно целуя Чонгука в макушку и обещая:

— Мы и это пройдем. Вместе.

— Какого хуя? — повысил голос Тэхён, не церемонясь даже при старших альфах. Он обернулся на резко посмотревшего на него Чонгука и долгим, вечным, нежным и одновременно разъяренным взглядом прожег его. Омега прикусил губу и, пытливо осмотрев его в ответ, отвернулся. Тэхён переключил внимание обратно на альмиранте, что застыли от гневного тона. — Я здесь не для ебаной красоты стою, какого члена со мной никто из вас не связался?

— Намджун и Хосок выехали давно, мы потеряли с их отрядом контакт на третьем пункте, — объясняется Шону. — Джексон с Вонхо не дождались их и выехали со своими отрядами.

— И с ними связаться не можем, — добавил Джухон, тревожно посмотрев на закипающего от творящегося дерьма Тэхёна. — Юнги не отвечает уже несколько часов, мы не знаем, где он.

— Muy bien, нахуй, — ругнулся Тэхён и указал пальцем на Джухона. — Поедешь со мной. — он распорядился прислать телохранителей и оставил Шону за главного, и, прежде чем выйти, заверил чету Чон, решительно глядя в благородные глаза Шивона: — Мы найдем его, господин Чон.

Во дворе выстроенный ряд джипов готовится выехать, бойцы загружают в багажники оружие и боеприпасы под надзором Тэхёна, стоящего на крыльце базы вместе с альмиранте. Он переоделся в военную форму, тяжелым взглядом прожигая беспросветную ночь и надеясь найти братьев живыми.

Вкрадчивые, липкие мысли о смерти все чаще вкрадываются в его сознание, но не своей: о смерти близких, самых дорогих сердцу зверя людей, ради которых на органы разложится и лучшее от себя отдаст, подставится вместо них под пули и примет их наказания, уготованные им за деяния прошлых кровавых лет.

Потому что семья — это все.

Все, ради чего стоит жить, просыпаться, бороться.

Потому что иначе — никак, незачем, бессмысленно.

Ему есть, кого защищать, кого любить, кого боится потерять больше всего на гребаном свете — он нарекает себя счастливым.

— Тэхён!

Его невинный, сплетенный из мягких созвучий голос ложится бальзамом на стравленную душу. Тэхён чувствует прилив теплоты в районе ребер при его виде, но источает злость, когда Чонгук с дури выбегает из здания и вцепляется в его руку. За ним бежит Бан Чан и смотрит на наставника виновато за то, что не смог удержать.

Чонгук глазами цвета космоса и запахом сладкого яда травит его нутро, выворачивает его и зацеловывает увечья.

— Я поеду с вами, — заявляет омега, привлекая внимание проходящих мимо бойцов. Тэхён с яростью оглядывается на них, и они стыдливо идут дальше.

— Зайди обратно, Чонгук, — твердо произнёс альфа, не ведясь на влажную мольбу в его глазах.

— Бездействие сведет меня с ума, Тэхён, пожалуйста, — не отступает он, сжимая его сильные предплечья.

Тэхён поджимает губы и убирает его руки, грубо, но парадоксом ласково вздергивая его голову за подбородок.

— Не перечь. — велит альфа, доходчиво объясняя возмущенному омеге: — Этой ночью может случиться всё. Я не собираюсь рисковать твоей жизнью. — «ещё раз» остаётся неозвученным, но Чонгук видит боль, мелькнувшую в его глазах, и понимает. — А теперь зайди обратно.

Чонгук с бойнями внутри смиряется, не в состоянии принять неизбежность и вероятность худшего, боясь ощутить запах поджидающих их смертей.

Подлый, скользкий, морозящий пальцы страх никогда больше не увидеть.

Обретя вновь, потерять.

— Тэхён!

Чонгук зовет уходящего альфу еще раз, сожженой на пекле судьбы бабочкой падая в его объятия и целуя сомкнутые губы. Тэхён с жадностью, будто в последний раз, сжимает его талию и врывается чувственным поцелуем в любимые губы, слизывая с них горечь.

***

Юнги падает на колени, пачкая джинсы кровью, окрасившей мраморный пол темно-винным. Он смотрит на небольшую белоснежную ванну, заполненную до краев кровавой водой. Его внутренности будто грызут дикие звери, затихшее сердце пропускают через мясорубку и бросают на корм псам, еще теплое и слабо бьющееся.

Жестоко, чудовищно, бесчеловечно.

Он не может заставить себя подняться, мертвыми глазами смотря на обнимающую его со всех сторон кровь, вдыхая ее тошнотворный запах, приправленный тонким ароматом вербены.

Панацеей в его тяжелые времена, мазью от страшного недуга, мягкой постелью после долгой войны.

Тысячи проклятий и израненных воев застревают в глотке, балластом сдавленной — не вдохнуть.

— Что ты наделал, Чимин? — хриплым голосом, не своим — до неузнаваемости сломленным, произносит Юнги.

Он подползает к ванне, окуная руку в темно-красные разводы, и в немом крике хватается за волосы, порываясь вырвать их. Тяжело прислонившись к стене и умирающим на самом дне взглядом буравя воду, он замечает оставленный на бортике маленький диктофон. Юнги хмурится и включает запись, готовый проститься с жизнью в секунду, когда слышит втравленный в блядские легкие голос.

«Кажется, это и есть счастье, Юнги, — начинает Чимин, тихо, и, альфа уверен, улыбается сквозь боль, сдавившую ребра. Как умеет только его муза, его бескрылый ангел. — Ринуться в вечность без мыслей о расплате, что настанет потом, любить так, как никогда до и никогда после, предаться безумию и обжигаться раз за разом, но от своих чувств не отказываться. Ведь кто я без них? Кто я без пережитого мною горя и радости, кто я без касаний и слов, делающих порой больно, но ведь любовь невозможна без мучений. Я не задумывался ни о чем, пока не встретил тебя. Тот день я буду беречь как раненная птица, с трепетом гладящая одно единственное крыло — момент, когда я понял, что больше не буду прежним. Отдамся, погрязну, преодолею долгий, тернистый путь от меня к тебе. Меня бы спросили: а взамен? Если бы я не похоронил свою гордость, я бы задумался, если бы я не отрекся от мнения людей, от правильности и неприемлемости, я бы засомневался — но нет, Юнги. Есть ты — и рядом — я, мои чувства — все, что я могу подарить тебе. Попросишь сердце, я вырежу его и положу в твои холодные ладони. Потому что я — это я, Юнги. Потому что моя любовь не нуждается в одобрении или порицании, советах и наставлениях. Потому что любовь — это всегда в каком-то смысле зависимость. Меня бы спросили: вернись в прошлое со знаниями, что у тебя есть сейчас, ты бы поступил по-другому? Не задумываясь, я бы ответил: нет. На бесконечном репите я готов возвращаться в наш первый день и проживать последующую боль раз за разом. Тот роковой день, когда я высек на груди клеймо предателя— я бы не изменил ничего, Юнги. Я бы снова выбрал жизнь отца, ведь в этом мире моим единственным приютом был он. Я не надеюсь, что ты примешь и простишь меня. Но ни это, ничто другое не заставит меня вырвать тебя из себя. — Юнги кажется, что на этот моменте он кончается, а его кости дробят на мелкие куски. Он слушает привычный, родной до каждой запинки голос, с каждым словом и слабеющим тембром медленно умирая. — Прости, что не смог смотреть в твои налитые ненавистью глаза. Я вынесу в них все, но себя перестать винить не смогу, не скучать по тебе, не надеяться, не любить — не смогу. Я знаю, что ты больше никогда не позволишь мне увидеть тебя. Я знаю, что ты не продолжишь наш полный страданий путь, я знаю, что никогда больше не улыбнешься мне, не коснешься, не доверишься, не впустишь в свою вечность — непосильная ноша, и я не смогу, Юнги. Пусть меня будут судить, упрекать, ненавидеть, жалеть — я не смогу, Юнги. Я впервые выбираю не жизнь, я в ответе перед собой и тобой, и я ухожу. Я ухожу, потому что не могу остаться. Конец ждет меня там, где все началось. — Юнги застывает на миг, грубо стирая скупые слезы и возводя отчаянные глаза в потолок. Он слышит, как ломается голос Чимина, как он дрожит и нисходит до шепота, перебитого плачем. Юнги сжимает кулаки, не прощая себе ни капли его слез. — Мой дар и мое проклятье — я отдаюсь до последнего. Я не могу ощущать частями, заглушать, остывать, прятать — я чувствую, и я живу. Меня бы спросили: на что ты готов ради любви? Не задумываясь, я бы ответил: на все. — голос замолкает, но его дыхание, чистое, как сама невинность, так ощутимо. — Я люблю тебя, Юнги. До последнего своего вздоха, до последней капли крови и пролитых слез — навечно твой. Муза».

Юнги прикладывает диктофон к губам, сцеловывая фантомное тепло когда-то касавшихся его ладоней, дослушивает, животными усилиями пропускает через себя болезненный пульс сердца и, мутными глазами не видя перед собой дорог, вылетает из квартиры, лифта, пентхауса, не замечая за собой целого мира, заводит ликан и на бешеной скорости мчится по заполненной спешащими авто трассе.

Безумным взглядом он прожигает каждый километр, отдаляющий его от Чимина, молебнами успеть, спасти исполнен, душа вой зверя внутри.

Ликан рассекает ночные улицы освещенного неонами Сеула, показывая на радаре давно перевалившие за сотку цифры. Юнги гонит, как никогда раньше, прокручивая в мыслях, шепча бледными губами одно единственное имя.

Помешательство, зависимость, самокрушение.

Юнги принимает шаблоны, навешанные на него извне, оставаясь в долгу перед сучкой-судьбой, надеясь выпросить у нее последний шанс на счастье.

Он тормозит рядом со спящим университетом, в чьих окнах свет не горит, но фасад озарен большими фонарными столбами. Юнги в припадке осматривает каждый угол, зовет омегу, что не окликается ни на один истошный вопль.

Юнги дышит прерывисто, глубоко, вскидывая к небесам отчаянный взор и замирая.

Крыша.

Там, где все началось. Там, где все закончится.

— Чимин! — кричит альфа, вне себя кидаясь к главным дверям и с дури долбя по ней кулаками, но ответа не получая. Он вспоминает про блядский черный вход и бежит на задний двор, врываясь в здание через распахнутую ранее омегой дверь. — Чимин, — на каждой чертовой ступеньке мантрой повторяет Юнги, не слыша свой раненный голос сквозь сумасшедшее биение под ребрами.

Последние ступеньки.

Виденные им давно картины.

Запах вербены, катализатором манивший его к себе.

Смертельные губы, возвестившие ему о рассветах.

Юнги помнит каждую деталь, как будто только вчера научился жить.

Он толкает ногой закрытую дверь на крышу, застывая перед стоящим на самом краю Чимином.

В белой майке и штанах — в одеянии ангела, замаранного багровым. От порезанных вдоль вен на запястьях, сочащихся кровью на одежду и землю.

— Чимин, — не веря шепчет Юнги, заглядывая в безжизненные заплаканные глаза, режется болезненной остротой ключиц, выпирающими косточками, мертвенно-бледными губами и утратившими огненность волосами. Омега смотрит сквозь него, словно давно уже умер. Его призрачная, изувеченная муза. — Чимин, умоляю тебя, отойди, — просит надломленно он, протягивая к нему трясущиеся руки.

Омега не шевелит ни одним мускулом на лице, но делает опасный шаг ближе к пропасти.

Сердце внутри Юнги норовит перестать биться.

— Я люблю тебя, Чимин. — он садится перед ним на колени, не стесняясь выступающих слез, повторяя слабым голосом откровение, такое позднее, но искреннее, молчание о котором довело их до невозврата. — Клянусь всем, что есть за моей жалкой душой, я люблю тебя.

Губы цвета лилии трогает короткая, прощальная улыбка.

Юнги склоняет голову, бьет себя по груди и молит его остановиться.

Уходить — больно, бесчеловечно, бездушно.

Но разве уходящий не забирает с собой и того, кто остался?

Разве переломанные кости и выбитые ребра способны вновь почувствовать?

Юнги приближается к нему в слепой надежде спасти, тянется к нему всеми конечностями, естеством, обнаженными пороками, страхами, потерями, радостями и печалями, безумием и вечностью. Чимин впервые познает вкус его любви, но принять, в пустые вены его запустить не успевает. Чимин проигрывает, сдается, отдает ему последние капли своей крови и последний вдох — Чимин падает.

— Чимин!