ᴅᴏʟᴄᴇ ᴠᴇʟᴇɴᴏ

— Тэхён.

В венах кровь бурлит буйными струями, к сердцу глотком надежды подступает и заставляет распахнуть глаза, с безумием воззреть на любимое, под ребрами живущее рефреном. Тэхён невольно, но сильно, боясь вновь утратить сжимает его тонкие пальцы, растягивая губы в неверящей улыбке и выдыхая:

— Чонгук.

Дьяволы смакуют его родное имя, ликуя, возводят его на пьедестал. Альфа в нем на репите тонет, глубоко погружается и черной жемчужиной, трофеем личным его со дна достает и осыпает поцелуями ладони, заглядывая в мутные, но полные любви и тоски глаза, цветом звездной бездны лишающих его кислорода.

Тэхён утробного рыка заглушить не посмел; над ним наклонился, не разнимая пальцев, не разрывая опьяненного счастьем взгляда, другой рукой огладил его мягкую щеку, затяжно целуя в лоб. Чонгук улыбнулся краем губ, накрыв его ладонь своей.

— Has vuelto, mi fresa. — выдохнул с океаном раскаяния и облегчения альфа, обещая ему и себе, что на растерзание смерти больше не отдаст. Чонгук кивнул, сжав его ладонь.

В мыслях картинки страшных воспоминаний: скорость, ударяющая в голову притоками крови, рев мотора, заложивший уши, ненавидящие его голубые глаза, свет, ослепивший на миг, после отправивший в забытье, пронзающая боль в висках и сдавленное горло, оцепенение, онемение, бездна.

Чонгук попытался сглотнуть: боль дозами вошла в тело. Он тихо застонал из-за сдавливающего шею гипса и отчаянно посмотрел на Тэхёна.

— Скоро все заживет, — обнадежил альфа, пропуская пряди его волос через пальцы и уверенно, ласково глядя в глаза. — И ни одна падаль больше не осмелится тронуть тебя. — сквозь зубы цедит, вспоминая ненавистного, давно мертвого омегу. Чонгук губы в бессилии кусает, леденеющие ладони сжимая в кулаки: башка пульсирует, в памяти обрывки кадров прошедшей аварии.

Блеск синего покрытия порше, слепящие фары, темный безлюдный район и ожидающая впереди пропасть, бешено стучащее сердце и полный страха взгляд.

Черная тонировка.

Треск.

Омега не услышал собственного крика, жадно втягивая воздух, будто вынырнул на поверхность после долгого погружения. Его море назовут ужасом пережитых лет.

— Чонгук, — зовет в третий раз Тэхён, взяв в ладони его лицо и пробежав по нему тревожным взглядом. Губы омеги ломает дрожь, слезы капают на пальцы альфы, что заботливо утирает их. — Ты помнишь, что случилось?

Паника цунами захлестывает, он в течениях сильных тонет, кислорода словить не успевая. Чонгук содрогается всем телом от воспоминаний, роняя голову на его плечо и негромко всхлипывая. Тэхёну ножевыми в сердце его поломанность и испуг, болью осознание, что свою фарфоровую куклу починить более не сможет. Он прижимает его к себе, обнимая крепко и зарываясь носом в волосы, даря покой и безопасную пристань. Где распри, смерти и пули не достанут его, где жестокость, злость и обреченность грязного мира не коснутся его чистой души.

— Они заплатят, Чонгук. — произнес себе альфа, нечитаемым, в крови купающем врагов взглядом буравя его дрожащие плечи. — В твоих непорочных глазах они увидят свою гибель.

— Забери меня отсюда, Тэхён. — просит омега, смотря заплаканно и умоляще. Он переводит рваное дыхание, цепляясь за его футболку и облизывая бордовые от соли губы. Боится закрыть глаза и вновь ослепнуть от света фар, оглохнуть от рева машин и столкнуться с беспощадным, заживо хоронящим взглядом. В нем траурный реквием свой исполняет. — Здесь все пропахло страхом смерти. Моим страхом, что жрет изнутри. — не говорил бы этих ранящих слов, если бы знал, как метко они потрошат кишки альфы.

Потому что не был рядом, не защитил, не уберег.

Тэхён не в праве возражать, переживать о его состоянии, что блядски не в норме, о гипсах и уколах, украсивших нежную кожу, не в праве не исполнить просьбы своего мальчика, по его вине упавшего в бездну и выбравшегося живым.

Ради них.

Ради пропащей безумной любви, оставившей их со шрамами и болящими воспоминаниями.

— Я увезу тебя к себе, как только твоя семья придет увидеться с тобой. — обещал Тэхён, вновь окольцевав его тонкое тело сильными руками и успокаивающе погладив его спину. Чонгук уткнулся красным носом в его теплую шею, родным запахом крови исцеляясь, касаниям любимым отдаваясь, себя по кусочкам собрать пытаясь.

В его объятиях себя защищенным от бед и горестей вселенной чувствует, слезы на его неспокойно бьющемся сердце сушит, ближе прижимаясь. Прошлое неотступно следует за ним, быстрые нечеткие кадры аварии кромсают душу на части, боязнь грядущих испытаний выворачивает наизнанку.

В бесконечный раз Чонгук уверяет себя, что справится. Смерти в глаза гордо посмотрит, во время расстрела на врагов плюнет и не попятится, только если рядом будет Тэхён, держа его за руку и прощания горький поцелуй даря.

Потому что без — никак. Потому что с — вечность.

***

Майское солнце ласкает застеленную постель, но дыр в груди затянуть ему не по силам. Полосы света ложатся на ворсистый ковер, застывают на босых ногах с плетением вен, отдающих синевой. Чимин дергает плечом от словно пронзающих насквозь лучей, жмурится и задергивает шторы, чтобы тепло снаружи не растопило глыб внутри, оледеневших тело.

Его смысл чертовски потерян, отречен и невыносимо далек от него.

У Чимина, как и у братьев, под ребрами высечено блядское: «семья — это все».

Но пустоту и тоску в душе не заполнить касаниями родных, голоса их не вобрать в себя, не заглушить ими самого любимого, рефреном вертящегося в сознании. Чимин сбился со счета, сколько раз немо молил его вернуться, бессонными ночами сжигая себя в мыслях, рефлексиях и терзаниях.

Выхода из лабиринта предательств и тишины не находит.

Он буравит отрешенным взглядом блики на стекле, плотные ставни закрытого балкона, запретившего ему воздух. Его не отпирают, боятся, что рехнется, вою в груди последует и с жизнью покончит. Чимин усмехается под нос сумасшедше, думая, что тонкая нить, держащая его на земле, перегорает над огнем уготованных ему наказаний и молчания.

Пламя не вечно, он — пропащий, уставший от скитаний пилигрим, ожидающий очереди на небеса.

Резкий стук в дверь прогнал по коже мелкую дрожь; Чимин повернул голову и столкнулся с пропитанными надеждой и радостью глазами брата, за трепетной улыбкой его не видя застывшую на ресницах влагу. Уён подлетает к нему и крепко, вне себя от счастья обнимает, шепча беспрестанно: «Чонгук».

Чимин впервые за вереницу ушедший дней обнял его, в изгибе родного плеча пряча одинокую слезу и вдыхая слепое упование на светлое завтра. Крохотное «возможно» зависает в душе, вынуждая его жить дальше — ради семьи, ради любимых.

— Он не оставил нас, — улыбается сквозь тихий плач Уён, сильно сжимая его ледяные ладони в своих. — И ты не оставишь. Не проиграешь в войне против жизни. — Ты никогда не будешь один, брат. — заполняет мягким тембром пустоту в сердце. — Пока за тобой — семья, весь этот мир — твой.

— Наша семья — это и есть мир. — с ноткой счастья произнес Чимин. — И теперь она целая.

Сказанному верит разумом, но внутри — чертова бездна, без крова и солнца оставившая. В ней надежды и улыбки гибнут, устланные проклятием. Но он за протянутую руку схватился, как за спасение, позволяя утянуть себя из комнаты — клетки, в которую собственноручно заточил себя. К любимому брату, ради которого обещал себе бороться.

***

Привычные запахи лекарств и отражающиеся на стенах тени с присужденными болезнями, легкий теплый ветер, колышущий шторы, пропускающие ласковое солнце в палату. До ненависти и раздражения, комом оседающего в горле — противно, заезженно. Больница стала их проклятием и парадоксом — пристанищем. Ступая за ее порог, они надеются больше никогда не вернуться, но сучка-судьба терзает, танцует танго на нервах, на бесконечном репите завлекая обратно.

Смерть возлюбила их и обещала не отступать.

Чета Чон, будто на священном ритуале, стоит вокруг постели Чонгука, немного приподнявшегося и прислонившегося к подушке, за руку Тэхёна, сидящего рядом, цепляться не перестающего. Словно изваянием цельным с ним стал, из груди и мыслей, из жизни и кожи его вытравить, выпроводить не смеет.

Чонгук горящим надеждой и счастьем взглядом обводит свою семью, цветущей улыбкой согревая каждого, кто взглянет на него. Поломанного местами, но вечность несломленного, с диким упрямством, гордостью встающего на путь гибельный.

Шивон сидит по левую сторону от него, сжимая руку и затяжно в лоб целуя, родными глазами исцеляя ноющее, незажившее. Позади отца — братья, глядящие на него тепло, безотрывно, не веря, что череда блядских испытаний стала терпимее. Ведь важный, главный источник снова искрится бурными струями, подпитывая их энергией и желанием рвать за свое.

— Джин говорит, тебя скоро выпишут. — добродушно улыбнулся Шивон, поглаживая сына по спине.

— Но он будет под моим домашним присмотром. — сказал Джин, сидящий у подножия его кровати. Чонгук согласно кивнул, мысленно помня, что скоро уедет со своим альфой, и глянул на поднимающегося Тэхёна.

— Куда ты? — в панике схватился за его руку Чонгук, большими мерцающими глазами смотря прямо в душу.

— На секунду отойду. — успокоил альфа, щелкнув его по носу и выйдя из палаты.

— Он впервые перешагнул порог этой комнаты со дня аварии. — с долей восхищения заметил Джин, улыбнувшись на сияющее лицо Чонгука. В груди омеги неумолимо теплеет. Он глядит на своего отца, промолчавшего, но не смевшего не признать благородство и преданность Тэхёна его сыну.

Чонгук в сторону двери бросает тревожные взгляды, без своего любимого зверя слабой ланью стал, минуты без него вечностью измеряя, без запаха его боясь забиться в агонии смертных мук.

Слишком зависим, слишком привык, слишком сломлен.

Без Тэхёна блядское бытие кажется невыносимым, без Тэхёна страхи пляшут на нервной системе глумливое танго.

Альфа наконец возвращается, влюбленным взглядом сталкиваясь с ним и искренне улыбаясь. Мягкая улыбка цветет на лице Чонгука, когда он видит в его руках большой букет белоснежных лилий. Дрожь накрывает, пальцы трясутся, пока он принимает цветы, произнося на ухо склонившемуся Тэхёну робкое:

— Спасибо, любимый.

Тэхён себя в гребаном парадизе ощущает, сотни армий перебить в одиночку готов ради этого нежного слова, слетевшего с алых губ. Чонгук смущается под его пристальным, целующим в каждый миллиметр кожи взглядом, переводя свой на вошедших Намджуна и Хосока.

— А это от нас. — навеселе сказал Намджун, демонстрируя омеге малиновые розы в деревянной розовой корзинке. — Тэ бы отхерачил нас, если бы тебе не понравился букет. — ухмыляется он довольно под неодобрительный взгляд Джина и Шивона и всеобщий смех. Чонгук благодарно поприветствовал альф, с горящими щеками посмотрев на усмехнувшегося Тэхёна.

— Бэмби, с возвращением в ряды. — улыбнулся Хосок, затем поздоровался со всеми, задержав проницательный, на поверхности холодный взгляд на Уёне. Омега притворялся, будто его нет в этой комнате, усилиями вселенной заставляя себя не смотреть.

— Я хочу организовать для тебя вечер. В честь наконец ушедших горестей. — объявил воодушевленный Шивон.

Теплая улыбка на лице Чонгука радует альфу, но рассекает ножом его собственную плоть, ведь в красивых словах океаны лжи и боли. Чонгук бы глотку рвал, крича, что самые настоящие горести и потери преданно ожидают их впереди.

Бесконечные, неизбежные, жестокие.

Омега переглядывается с усмехнувшимся под нос Тэхёном, что лишь сильнее сжимает его ладонь, немо клянясь — не отпустит.

— Прекрасная идея. — поддержал Уён, бегло посмотрев на Хосока. Альфа присел на дальний стул, уронив лицо на ладони. Сгорбленные плечи, растрепанные волосы и едва заметная щетина выдавали его усталость, заебанность и желание крушить.

Уён знал, что на спине тащит груз братьев, обязательства и долги клана возложив на себя, пока Намджун приглядывал за городом и семьей. Долгие дни молчания, срывы и недавняя ссора добили омегу, отвернувшегося от альфы и прикусившего щеку изнутри, чтобы не рассыпаться пеплом у его ног и зацеловывать раны.

Они не выдержали.

Не выдержали испытания близкими, сломанными и далекими, между своих семей и в сердцах родных застряли, не замечая пропасть, надвигавшуюся с каждым их шагом от. Сожаления и извинения — никчемны и неозвучены, друг к другу руки протянуть — невозможно: бездна поглотила чувства и слова, заставив тонуть в гордости и молчании.

Уён ладони в кулаки сжимает, болью вперемешку с диким порывом обнять и прощения молить, увечия зализать давится и треснутую по швам улыбку нацепляет, смотря на собирающего по крупицам счастье Чонгука.

Чонгука, поглощенного бездонной пучиной, жадно хватающегося за момент, норовящий ускользнуть сквозь пальцы, подобно сыпучему песку.

— Выздоравливай, малой. — подал голос Намджун, встав рядом с Тэхёном и хлопнув его по плечу. Чонгук заглянул в его добродушные глаза и мягко улыбнулся. — Не то Тэхёна уже официально пропишут в этой больнице.

Уён выдавил смешок, пока Тэхён убивающим взглядом смерил довольного брата, подходящего обратно к Джину.

Чонгук ухватил затопленный верностью взгляд своего альфы, цветами поверх шрамов на сердце покрываясь и по венам чужим струясь обильнее. Тэхён смотрит поверх омеги на его отца, дрожащего за любимого сына, словно ивовая ветка под натиском сурового ветра перемен. Шивон одаривает его в ответ благодарным, на глубине — признающим взглядом.

Тэхён поджал губы и посмотрел на безучастного Хосока, опершегося локтями на колени и тиранящего глазами пол. Альфа кожей чувствует на себе укоризненный взор своего омеги, но под толщей навалившихся балластом событий и вечных ссор — неощутимо. Намджун переглядывается с Тэхёном, головой мотает, пытаясь передать: дело — дрянь, но по-другому и не бывало.

— Чимин, — тихо зовет Чонгук, протягивая бледную заколотую руку такому же бледному брату, вырезанную будто ножом улыбку цепляющему на лицо. В грудь клинок врезается из-за перекошенных эмоций, когда-то огненных, выцветших волос, потускневшего взгляда, загорающегося только при его виде.

Шивон приобнял старшего сына за талию и уступил свое место. Чимин присел рядом с братом, пересиливая пульсацию в башке, не дающую теперь жалких минут сна; былое сковывает в клетку непреодолимых мыслей о нем, самом любимом и покинувшем.

— Что с тобой? — тревожно спросил Чонгук, сжав его холодную ладонь. Чимин дернул плечом и улыбнулся, мягко попросив не волноваться за него. Брат не должен знать о больных воспоминаниях ушедших дней.

Намджун и Хосок встают первыми, извиняясь и прощаясь со всеми. Джин выходит за ними — проводить.

— Нам пора уезжать. — с грустью сказал Шивон, глянув на наручные часы. Чонгук сжал губы, обиженно взглянув на него. — Но в следующий раз мы вернемся домой все вместе. — пообещал он, взяв его лицо в свои широкие ладони и поцеловав на прощание в лоб.

Уён стиснул Чонгука в объятиях и звучно чмокнул, вызвав у него лёгкий смешок. Чимин слабо обнял его, попросив не оставлять их больше и выйдя под руку с отцом.

На полупустой парковке, паленной жаром майского солнца, стоит черный мерс, неподалеку от него — тонированный бугатти. Не дойдя до тачки дяди, Уён резко тормозит, встречаясь таящим миллионы невысказанного, сожранного гордостью и упрямством взглядом с Хосоком, опершимся спиной на открытую дверцу спорткара. Альфа следит за ним пристально, задумчиво, режется острой линией челюсти и вновь влюбляется в его дерзкие черты, ухмыляясь под нос: Уён — истинная сука, которую Хосок, рыпаясь, глотку надрывая, укротить, приручить не смог.

Даже если знает, что внутри у него мириады пылких, теплых чувств, что ради него без раздумий в бездну ринется, под пули встанет и до самоотречения себе доведет, но блядской натуре своей не изменит, послушным, покладистым стать — табу.

Ведь закон джунглей втравлен и в кровь дикой пумы.

Уён не может умирять бешеное биение сердца, остудить горящие из-за тяжелого взгляда щеки, предательское тело, реагирующее на Хосока, как в бесконечный первый раз. Он задирает подбородок, хлопая дверцей мерса и прикладываясь лбом к нагретому стеклу.

— Ебанный Чон. — прошипел он, невыносимо скучая и прикусывая губу до боли, не унимающую ту бурю, воющую внутри.

***

Закатные лучи сбегают с пастельно-оранжевого неба на больничную койку, принося с собой смешанные ароматы наступающего лета. Чонгук с надеждой взирает на яркое, играющее акварелью желтых красок небо, прикрывая ресницы навстречу вечернему ветру из распахнутого окна. Его пальцы сжимают другие, теплом делятся и в настоящем держат, заглядывая в глаза преданным, укрощенным зверем. Тэхён нутром чуял его тревожное состояние, отчаяние, слышал немые вопли о спасении.

Несколько дней прошло с его пробуждения, сотни минут обещаний, что увезет его отсюда, как только его состояние более менее стабилизируется. Чонгук его умолял, оставаться здесь сродне кошмару бесконечному. Он альфу от себя ни на шаг не отпускает, на груди его сильной только засыпает спокойно, пробуждаясь из-за страшных обрывков снов и рева в ушах.

— Тише, олененок. — утешает Тэхён, подолгу гладя его непослушные пряди, щеки и бледные руки, пока омега лежит на его груди, обняв поперек.

Наслоением и непосильной ношей — маячащие в больном сознании ледяные жестокие глаза Сехуна, вестниками гибели вымораживающие нутро.

— Пожалуйста, забери меня. Уедем скорее. — на грани шепота произнес Чонгук, приложив лоб к его сильному плечу. И мир бренный замирает, очертания людей смазываются, а голоса умолкают.

Ведь только рядом с ним он чувствует себя дома.

Тэхён ловит в его просьбе недосказанное «из жизни, из боли, из войны, страхов и смертей». Но в утешение сказать нечего: обречённость тихой поступью в кровь втравилась.

— Собирайся, олененок. — ласкает Тэхён, беря с дивана принесённый его братьями рюкзак. — Здесь твои вещи, я помогу тебе одеться. — он раскладывает на постели свою большую голубую рубашку и свободные синие джинсы с белыми кедами.

Чонгук улыбается счастливо и почти подпрыгивает, но альфа смотрит тяжело и сурово, пригвождая его к месту и стягивая с него больничную пижаму. Омега прикусил губы и поджал стыдливо колено, посмотрев исподлобья и схватив его за локоть, когда он подцепил край его белых штанов. Чонгук провел ладонью вверх по его крепкому плечу, огладил скулу и провел пальцем по его губам, потом целуя чувственно, раскрывая свои губы и позволяя чужим оттянуть зубами нижнюю. Глаза в глаза — до безумия влюбленные.

— Наша тьма рассеется, Чонгук. — кормит обоих красивой ложью, целуя в дрожащие ресницы и ловя мягкую улыбку на любимом лице.

— Обещай мне никогда не умирать, — по-детски и парадоксом серьезно вымолвил омега, моля о невыполнимом, но недосягаемо желанном. Тэхён сглотнул вязкий ком из кошмаров настоящего и тернистого будущего; смотрел на Чонгука безумно, очерчивая контуры алых губ. — Умирать — нельзя. — шептал он, оглаживая скулы альфы, что затопленного любовью взгляда не уводил, призывая уста не смолкать. — Я буду бороться, чтобы увидеть построенный тобой дом. Мы будем бороться, чтобы однажды, без страха в сердцах и звуков выстрелов, обнять наших детей.

Тэхён вторит вымолвленному чистому, истинному, до боли желанному, целуя его запястья и возрождая в памяти любимые черты, утопленником в бездонных, непорочных его глазах становится, умирая и воскресая из мазутных глубин.

Прокляты и благословенны небосводом, подарившим им друг друга.

***

У скрытого за гущей высоток и заброшенных построек склада выстроился ряд джипов с грузовиками, в которые бойцы загружали тяжелые деревянные ящики, плотно прикрытые. На одном из грузовиков сидел в военной форме Намджун, свесив одну ногу и другую подогнув в колене, выкуривая горькую сигарету и осматривая окрестности, охваченные тишиной — красная кнопка, знак скрытой опасности.

В командовании стоял Вонхо, отдающий указания, словно машина, искусно настроенная без единой гаммы чувств. С ним рядом Джексон расхаживает, причины потускнение и опустошения друга не знает, но помочь пытается.

«Но кто бы помог тебе?»

Кто помог бы затушить блядское пламя, лизавшее внутренности, из пучины помешательства вытащить, вытравить мысли о сучном омеге, преследующем фантомом двадцать пять на восемь. Джексон мотает головой, кулаки непроизвольно сжимаются из-за воспоминаний о прошлой, без попятных и фальши, лучшей ночи в его гребаной жизни.

Flashback

Панорамные стекла с видом на крошечный, мигающий палитрой цветных красок Сеул, запотевают от шлепков горячих тел, от сплетенных рук, пальцев, влепленных в волосы, высоких стонов, разносящихся по спальне наравне с дикой смесью ароматов.

Джексон берет его на кровати, прогибающейся из-за быстрых толчков; зажимает его у кафельной плитки в ванной, выбивая спесь и заставляя умолять не останавливаться, вбирает в себя жар его красивого тела и срывающий тормоза голос, кричащий его имя.

В сумраке красного рассвета альфа засыпает под его неровное дыхание, уложив его на свою грудь и умещая ладонь на чужой пояснице. Впервые близко, откровенно и искренне вверяется, блядская душа нараспашку и сердце на ладони — без остатка посмеет ему вверить. Смысла и причин не ищет, помешательством их чувства нарекает, зарываясь носом в спутанные вишневые волосы под позднее утро. Впервые решает пересечь черту между долгом и счастьем, выпивая его маленькими глотками, в ягодном аромате и строптивом взгляде теряя последний глас рассудка.

Но кто бы ему сказал, что за счастье бороться, пóтом и кровью его со дна соскребать придется?

Джексон бы в чертову пропасть под названием «чувства» не ринулся.

Солнце ласкает смятые бежевые простыни и обнаженную ровную спину омеги, его подкаченные руки, покоящиеся на груди альфы. Джексон пропускает через пальцы пряди его волос, наблюдая за дрожащими от косых теплых лучей ресницами. Он улыбнулся глупо, по-мальчишески, щелкнув Масуми по носу и потянувшись за утренним поцелуем к сухим пухлым губам.

Четкие контуры на смуглом плече зацепили взгляд; альфа нахмурился и приподнялся, больно хватая его за бицепсы и разглядывая черную саламандру — символ клана Хоккэ.

В груди раздается глухой треск: надежд или сердца — не знает. Сглатывает тяжело, буравя тату и осыпаясь пеплом упований на счастье, оказавшееся миражом.

Масуми упирается локтями на его грудь, на заспанном лице расцветает улыбка, колющая его нутро. Омега сощуренно, почти слепо наклоняется к его губам, но долгожданного их тепла не чувствует и приоткрывает глаза: Джексон сдвинул брови и отвернул голову, напряженно глядя на очертания муторного города.

— В чем дело? — с ноткой обиды спросил Масуми, гордо задрав подбородок, когда встретился с пронзающими тысячами ножевыми глазами.

Джексон казался парадоксом за сотни миль, на деле — под кожей бродил, одной ночью сплел тела и судьбы, нагого его узрел и душу к рукам ласковым прибрал.

Альфа молчанием вой ущемленный прячет, вставая с нагретой постели и медленно разворачивая к нему широкую загорелую спину с четкой татуировкой клана Равенсара.

Масуми сжимает излюбленную ночью простынь, подбородок предательски дрожит от несправедливости, жестокости проклятого мира, подарившего ему океан чувств и следом наславший засуху.

— Почему ты не сказал? — выдавил из себя больное Джексон, разворачиваясь к нему лицом и считывая его эмоции.

Омега сглотнул, зажмурившись и в роль пытаясь вновь вжиться — провально. Он в спешке подхватил свои вещи с пола, натягивая и, не смотря в блядски родные, иссеченные отчаянием глаза, собрался на выход. Джексон рывком оказался рядом, хватая за локоть и захлопывая открытую им дверь.

— Отвечай, блядь, — рыкнул он, ударив кулаком по деревянному покрытию. Масуми поиграл желваками, с вызовом и природным упрямством, непокорностью глянул на него.

— Я не знал, сука. — выплюнул в ответ, вырываясь из крепкого захвата. — Не знал. — прошептал надломленно, борясь с порывом обнять и умолять вселенную разбудить его.

Джексон пытается прижать его к себе, но омега показывает силу и строптивость, отточенным разворотом и следующим кулаком отшвыривая его от себя и захлопывая за собой дверь.

Альфа не пытается вновь вернуть, застывает посреди помнящей его запах спальни, полной тепла мгновения назад и покрывшейся айсбергами сейчас. Лед параллельно сковывает его мысли и сердце, напоминая о неумолимом долге перед кланом.

End of flashback

Намджун спрыгивает с грузовика, с пушкой на плече подходит к нему и по спине ощутимо хлопает. Беспросветный вечер облепляет его со всех сторон, шум города не доносится до отдаленных мест, где кланы разгружают свои товары, готовые к атаке противников.

— О чем думаешь? — сказал наставник, будто считывал правду в глазах, проницательным взглядом в самую глубь нырял. — Не кайфуешь, не гоняешь, к Вонхо не лезешь. — усмехнулся он, в ожидании уставившись на своего альмиранте.

Джексон тряхнул головой, безоружно глянув на него и просто ответив:

— Сбился с пути, брат.

Намджун хмыкнул и посмотрел на беззвездное мутное небо, затягиваясь новой сигаретой.

— Войну в этом месте ты не выиграешь, — наставник слабо ударил его в грудь, тяня приторный дым. — Прими поражение или кидайся под пули — спасения не будет.

Из Джексона рвется откровенное: «спасения не будет, если я проиграю», но он хранит молчание, поджав губы и кивнув благодарно.

Намджун лучше каждого из своих братьев знает, что значит преклонить колени, оружие сдать без скупой надежды на победу. Ведь бороться с сердцем — против природы переть, на гребаные муки обрекать себя и зверя, клыками разрывающего клетку, затыкать.

Намджун по-братски сжал его плечо и отошел к грузовикам, попутно оглядываясь на ряд построек поодаль и давя сигарету подошвой массивных ботинок.

***

Багровое тусклое небо опустилось на черную полировку йеско, рассекающего ночные улицы. На радаре переваливает за сотку, мотор рычит безудержным зверем; Тэхён прибавляет скорость, вбрасывая в кровь очередную дозу адреналина. С переднего сидения на него с улыбкой, любовно глядит Чонгук, словно на благородного дракона, спасшего из заточения. Несколько дней, поставленные на лечение, изнурили тело и душу, жаждущую свободы.

Чонгук в его огромной голубой рубашке, белых кедах и свободных синих джинсах, смотрит на него глазами ребенка, в ничто превращая звездным небосводом, мерцающим в них. Аромат клубники под его рёбрами пристанище себе нашел, сладким ядом в вены втравился, без ноток его вкусных на мучение обрек.

Тэхён расслаблено держит руль, правой рукой сжимая ладонь омеги и взгляда восхищенного, до последней гребаной капли влюбленного свести с него не смея. Боится иллюзий, растворения его фантомом, плодом собственного воображения, бесконечно зависимого от дорогого сердцу образа.

И весь Чонгук — приют и обитель утомленного пилигрима.

Его дом.

— Не сбавляй скорость. — попросил Чонгук, задорно улыбнувшись и высунувшись в окно. Весь он — овеянный теплым ветром и запахами засыпающего Сеула. Будто не он только вышел из комы пару дней назад, расправляет руки, словно бескрылая розовая птица, тянется ввысь, заливисто смеясь и крича обрывистое: — La locura es eterna!

— Cojones, Чонгук, — издал полурык Тэхён, нагнувшись и схватив его поперек талии, чтобы затащить обратно. — Сядь. — велел он и, усадив его на сидение, вновь переплел их пальцы.

Чонгук посмеивается ему на ухо, прижимается губами к скуле и поцелуями-бабочками налетает на его губы, сминая в чувственном глубоком поцелуе и ныряя в безумия омут. Тэхён силы черпает в счастливой улыбке, в мягких щеках его растворяется, звучным смехом ведомый, из руин себя вытаскивает.

И весь Чонгук — самое родное.

— Джин припиздит нас, если узнает. — легко усмехнулся Тэхён, но на мучения своего мальчика в четырех стенах уже не в силах был смотреть.

— Он знает. — пустил смешок Чонгук, хитро блеснув глазами. Альфа покачнул головой: неисправим. — Отвези меня к себе, — шепчет маняще, тянется к губам и проникновеннее целует, оглаживая его бицепсы под тонкой черной футболкой.

Тэхён ухмыляется на его маленькую просьбу, щелкает указательным пальцем по подбородку, параллельно следя за дорогой.

— Como quieras, mi fresa. — выдохнул он и зарылся пятерней в волнистые волосы омеги, притянув к себе для жадного поцелуя. Влажный язык скользит в его рот, оглаживая небо, десна и лаская его язык, руки Тэхёна скользят по точеной талии, очерчивая выступающие ребра. Он любовно пересчитывает их, отмечает худобу, прижимаясь губами к его губам и сильнее давя на газ.

Смытые границы порочного города преклоняются перед непорочностью его любимых губ и мягких ладоней, что нежно по его скулам прямиком к сердцу.

Без единого шанса на спасение.

***

На фоне хмурого неба блеснула луна, затянутая мутными облаками и отбрасывающая полосы света на заброшенные земли. Наполненный товаром первый грузовик с Кан Даниэлем у руля отправился в назначенный пункт, за ним выстроились на старт другие.

Намджун бросает настороженный взгляд в немую пустошь, поторапливая бойцов и попутно звоня Тэхёну и сообщая, что в последний раз забирает его поставку.

— Джексон, — позвал альфа, снаряжая винтовку.

Джексон, перетиравший с безучастным Вонхо, хлопнул друга по плечу и спешно подошел к нему.

— Возьми пару бойцов и обойди склад, — велел Намджун, непреклонно посмотрев на него.

От холодного тона наставника кровь леденела в жилах, защитный инстинкт призывал к исполнению.

Tokyo drift — teriyaki boyz

В дали пустынного горизонта раздался визг шин, резанувший слух. Три тонированные мазды вынырнули из темноты, вихрем несясь к складу. Из припущенных окошек высовываются самураи с пушками, палящими по джипам и бойцам.

Намджун громко ругнулся и крикнул бойцам выходить и лезть в тачки, на ходу отстреливаясь и закрывая пуленепробиваемую дверь склада пультом. Грузовики отъехали один за другим, напоследок стреляя по кружащимся, словно застрявшим в паутине, тачкам японцев.

Мотор бугатти зверски зарычал в такт с пустующим магазином патронов в винтовке альфы. Намджун сжимал рацию и звал Джексона, пригибаясь от пуль, сломавших ему стекло.

— Murrda, — рявкнул он и надавил на газ, нагоняя дыма и стреляя по мелькавшим в темном тумане маздам.

С обратной стороны склада — небольшой балкон до конца стены, по которому расхаживает Джексон, смотря в чернь ночи и вниз, на других бойцов с навострённым слухом. Звуки перестрелок доносятся до них отчетливо, распаляюще, и в следующую секунду они бегут на подмогу.

Джексон порывается за ними, хватаясь одной рукой за перила, чтобы спрыгнуть, но краем уха слышит шевеление над собой. Он тормознул и затаил дыхание, резко обернувшись в момент, когда с крыши спрыгнул облаченный в черное самурай, блеснув под бледным диском луны лезвием катаны.

Выбивающиеся вишневые пряди волос и дерзкий, в пекло бросающий взгляд он узнает из мириад, плененным вновь станет и упустит момент, в который ему заряжают в челюсть и дают отточеным ударом коленом в живот, почти валя на землю. Джексон волю на место возвращает и перехватывает в воздухе кулак омеги, больно выворачивая руку и вжимая его своим торсом в тонкие перила.

— Какого хрена? — шикнул альфа, заведенно смотря на злого омегу, выронившего катану и брыкающегося всем телом. — Сбегаешь и нападаешь со спины? В каком крысятнике ты, блять, застрял?

— Завали, бля. — выплюнул Масуми, сверкнув в ночи яростным, сожалеющим, разрывающимся в чувствах и сомнениях взглядом. — Мы не выбираем тех, за кого будем рвать глотки.

Джексон скривил губы в горькой усмешке, сильно встряхивая его за плечи и заставляя смотреть в глаза, поделенные на руины мирозданий.

— У тебя есть выбор сейчас. — возразил альфа, с глупой мальчишеской надеждой смотря на того, кто сердце в оковы сковал и мысли посещал на бесконечном репите. — Не отвергай протянутую мной руку, схватись и выберись из бездны, позволь нам обрести счастье. — на грани мольбы, в океане упования. Джексон ослабляет хватку, прислоняясь к его лбу своим и прикрывая глаза.

Масуми разделяет с ним отравленный запахами пороха и войн воздух, вбирая в себя желанное, но блядски запретное тепло, качая головой и разрываясь от бессилия, неволи обнять и нежным поцелуем залечить нанесенные любовью увечия.

— Долг выше сердца, — прошептал с болью омега, мимолетно коснувшись его грубой щеки пальцем и отстранившись. — Воину не дозволены чувства.

Джексон в рот ебал их долги и кодексы, когда солнце, взошедшее внутри, окрылившее, неумолимо погасало. Масуми поднимает свои катаны и засовывает их обратно в чехлы за спиной, нацепляя черную маску и отворачиваясь. Альфа в него мертвенным, зачарованным взглядом вцепился, от себя уйти позволить — из нутра высечь его не смел.

Он хватает омегу за локоть и разворачивает к себе, срывая маску, вновь вжимая в перила и демонов наружу выпуская, на губы сладкие обрушивается настырным, глубоким поцелуем, зажимая нижнюю губу между зубами и кусая, струйки крови слизывая горячим языком и безумием делясь. Масуми оттянул пятерней его жесткие пряди волос, выгибаясь и целуя глубже, под кожу, опаленную касаниями, обещая залезть. Джексон подхватил его под бедра, вжимая в себя и терзая подставленную шею.

Помешательство.

Чистое и животное, инстинкты глушащее и в любимого нырять побуждающее.

Альфа поддается влечению слепо, наслаждается плавящимися под его ладонями телом и дикими губами, пропуская момент, когда в затылок ударяется что-то тяжелое, а тепло, объятое руками, исчезает, уступая место мазутной пропасти.

***

Настенные электронные часы показывали три ночи; темная гостиная в тиши, кожаный диван переливается цветами улиц. Тэхён глянул в сторону дальнего коридора, где спал его папа, широко улыбнулся плетущемуся позади Чонгуку и повел его наверх. Длинные ступени плохо различимы; альфа включает маленькие висячие лампы, озаряющие мраморную плитку, и подхватывает Чонгука на руки. Омега выдохнул от его резкого порыва и вцепился в плечи, заглядывая в преданные глаза своими чистыми, звездными, утягивая в их бездну без шансов на уцеление.

— Поспи, — проникновенно произнес Тэхён, помня бессонные ночи в больнице и неудобную койку вперемешку с расшатанными в ничто нервами.

Чонгук засыпает за считанные секунды, роняя голову на его грудь и тихо дыша. Тэхён его ближе прижал и на мгновение прикрыл глаза, молясь вечностью измерить сплетение душ и тел.

Пестрые краски ночного города заливали спальню в черно-белых тонах, панорамные окна отражали неоновое свечение и аквамарин небоскребов. Полумрак виллы навевал накаленную атмосферу; застеленная темным покрывалом постель пахла уютом и призывом.

Тэхён аккуратно уложил его на кровать и стянул всю одежду, будто лепестки срывал с хрупкой розы. Он переодел его в свою растянутую белую футболку и накрыл одеялом, ложась рядом. Чонгук повернулся к нему лицом и чмокнул губами, невинностью пресекая животное начало внутри альфы. Тэхён прижал его как можно ближе, сплетая ноги и обнимая его одной рукой, другой убирая с лица кудрявые пряди.

Он смотрел на него и видел гребаное счастье.

Сжимает его теснее и нежнее, боясь потерять и не сметь больше никогда вдохнуть клубничный яд, вместо крови текущий по венам. Чонгук впервые с момента пробуждения не дергается, не ворочается во сне и не кричит из-за кошмаров, шатающих ему психику и режущих по больному альфы.

В этих объятиях — вся преданность и покорность хищника, вся любовь и привязанность, чистое безумие и посмертная зависимость.

Теплым дыханием Чонгук опаляет его шею, Тэхён целует его поджатые к груди пальцы и обещает отправить на плаху всех, кто запятнал белизну его кожи багровым. Пока прижимается к нему лбом, вдыхая аромат волос, как единственное, ради чего остается живым.

Тэхён остается с ним до полного погружения в сон, мысленно прося прощения у него за маленькие дозы снотворного, вколотого в него ещё в больнице, и приподнимается на локтях. За панорамными окнами густые облака накрыли небосвод, мука обещала падать с неба крупными каплями.

Он встал с кровати и, огладив ладонью его мягкую щеку, поцеловал напоследок в раскрытые губы.

Быстро проходит в гардеробную комнату и надевает военный костюм с черной банданой, захватив ключи от йеско и рванув вниз. У входных дверей его поджидает недовольный из-за тревоги Итук, скрестивший руки на груди и хмуро оглянувший его.

— Оставишь его так? — с упреком спросил омега, шагнув навстречу.

Тэхён приобнял его за плечо и качнул головой, выдавая уверенное:

— Ничто в этом ебанном мире не заставит меня вас оставить, — он улыбается снисходительно и понимание в родных глазах, ожидаемо, находит. — Но я отомщу за него. И никто не избежит кары.

Итук сжал губы и, привстав на носки, сильно обнял его и погладил затылок.

— Если ты не вернешься, я сам тебя убью и уложу в могилу, — выдохнул он и поцеловал в лоб, как много забытых лет назад.

Тэхён усмехнулся и взял его ладони в свои, в знак вечного уважения целуя их.

— Доверяю его тебе, — с оттенком просьбы и надежды сказал альфа, обернувшись только на пороге на ласковое:

— Не сомневайся.

***

Йеско резко въезжает в раскрытые ворота базы и тормозит в гараже в нижнем корпусе. Тэхён заблокировал дверцы и по-братски пожал руки облепившим его бойцам, хлопнув их по спинам и плечам. За рабочим столом, перед габаритным компьютером сидели Намджун и Джексон с перевязанной башкой, из соседнего зала для тренировок доносились маты Хосока и стоны боли новичков.

— Напряжение снимает, — подметил Намджун, подтянув свои очки к переносице. — Хо, харе мальцов загонять.

Тэхён мельком смотрит на стакан виски на столе и допивает его, звучно ставя обратно. Двери громко распахиваются, и выходит вспотевший Хосок в одних спортивных шортах, бросая борцовские перчатки на небольшой диван и плюхаясь туда следом. Он раздраженно глянул на молчаливо, пристально осматривающего его Тэхёна, и налил себе алкоголя, залпом глотая.

— Соберись, брат. — Тэхён сильно хлопнул его по голой спине и подошел к Намджуну. — По делу давай, что ты там нарыл?

Джексон поднялся и уступил ему свой стул, улыбнувшись безнадежно на вопросительный взгляд, скользнувший по бинту на голове.

— Смотри, — сказал Намджун, указав подбородком на видеозапись с места аварии. Он расширил экран до невозможного, искажая качество, но передавая суть.

Тэхён сел и наклонился к монитору, хмурясь все сильнее с каждой секундой. Пальцы колет от ярости, кулаки инстинктивно сжимаются, дыхание спирает к чертям. Со старых ран сдирают швы, оставляя их кровоточить. Перед глазами режущий вдоль ребер образ Чонгука, ускользающего от него невидимым шлейфом, исполосованным струями крови, как алым орнаментом.

Хищник хочет убийств и мяса.

На экране белая ламбо и синий порше, при виде которого у альфы рык наружу рвался. Столкновение тачек, потеря управления и исчезновение ламбо из поля зрения. Намджун замедляет видео, указывая пальцем на темную машину, стоящую неподалеку от места аварии.

— Эта тачка уже стояла здесь, как камеры засекли две другие. И уехала только после столкновения. Как будто ждала, — пояснил Намджун, пытаясь разглядеть марку авто. Лицо Тэхёна на миг каменеет, конечности немеют. — Сто пудов это была тойота.

Тэхён подрывается с места и сметает с него принтер, папки, коробки с новыми запчастями.

— Pendejos, — рычит он и бьет кулаками по столу, тянется к компьютеру — разъебать его к херам, но его руки перехватывает и заводит их за спину Хосок. — Pajeros mierdas, — бранится Тэхён и дергается, выплевывая брату грубое: — No me jodas!

— Сначала угомонись, cutre, — на повышенном тоне говорит Хосок, пригвождая его к стене и хорошенько прикладывая об неё несколько раз.

Тэхёну не помогает: он свирепеет и внутреннего зверя на волю выпускает, с силой отталкивая брата от себя и часто дыша. Дико осматривает каждого в комнате и переворачивает стол, стаканы и бутылки с алкоголем звонко разбиваются.

Треск.

В груди, в душе, в сердце.

Его самое дорогое, родное дьяволам имя набатом стучит под ребрами.

Они добрались до него. До его семьи и вечного смысла, до обещанного защищать до последнего вдоха. Прощения мысленно просит перед Чонгуком в тысячный раз, жаждой мести и чужой крови иссекается до дна.

— Этот bruja работал на них, — пришел к догадкам Тэхён, метнувшись к столу и вцепившись в дерево ладонями. Он нависает над нахмурившимся Намджуном и цедит сквозь зубы: — Эта сучная шавка Хёнвон исполнял их блядский приказ.

Намджун снял очки и тяжело выдохнул, проницательно смотря на альфу, срывающегося с тормозов.

— Ты не в курсах, с кем ебется твоя шмаль? — ухмыльнулся недобро Хосок, затем серьезно и гневно глянув на него.

— Эту шмаль я кинул именно поэтому, — ответил Тэхён и вдохнул протяжно: ему нужен холодный, с оттенками безумства рассудок, создавший бы план мести.

— А кто-то подобрал, и мы оказались в дерьме, — язвит Хосок и зажигает сигарету, легкие выжирая себе вместе с нервами.

Его мечты о минутном спокойствии, нежности и понимании — запредельные, больно несбыточные.

Но Хосок заебался.

Заебался настолько, что решает вытащить кнут и выпустить демонов наружу.

Намджун раскачивается на стуле, под прицел орлиных глаз беря обоих братьев, которым накопившийся гнев спустить некуда. Он не успевает озвучить свою идею, как Тэхён отшвыривает в стороны остатки столика, указывая на каждого пальцем и произнося уверенное:

— Мы устроим облаву.

***

BTS — UGH!

Безмятежное темное небо на миг озаряет вспышкой молнии — неестественной, зловещим предзнаменованием скорой гибели. Невдалеке от притихшего здания депо показывается огонек, сверкнувший в беспроглядной ночи и привлекший внимание патрулировавших самураев. Настороженность и прицел автоматов, готовых отразить атаку, тяжелый звук колес и первые крики о нападении.

Из депо выбегают вооруженные Чанель и Лэй, свирепо сплёвывающий на землю и велящий:

— Занимайте позиции.

Альфы вглядываются во тьму, заслоненную спинами самураев, выстроившихся в боевые ряды, но видят лишь блекнущий огонек.

Затем.

Громкий звук выстрела.

Из ниоткуда через баррикады из самураев пролетают отрубленные головы, приземляясь под их ногами и оставляя на асфальте свежие густые струи крови. Альфы выстраиваются в круг, с приступами тошноты, с ужасом и яростью глядя на обрубки своих генералов.

— Что за херня? — морщится в изумлении Чанель и смотрит на звереющего Лэя, что глазам, узревшим изуродованные головы своих людей, не верит.

Альфы не успевают опомниться, как следует очередной выстрел, поразивший разом несколько самураев.

— Бля, это танки! — заорал стоящий на крыше депо патрульный.

— Какого хуя, — рыкнул Лэй и растолкнул кучку самураев, дрогнув всем телом при новом, сотрясавшем землю выстреле. — Сукин ты сын, Ким Тэхён, — процедил сквозь зубы он, зарядив автомат и выступив вперед, навстречу трем громадным танкам, верно и стремительно надвигавшимся.

На двух танках, что едут по бокам от самого большого, в командирских люках сидят Намджун и Хосок. Тэхён стоит на центральном колесном танке, чья пушка беспощадно палит по зданию и самураям. Взгляд альфы жаждой мести полон, потрошит и в собственной крови каждого купает.

— Так будет с каждым ублюдком, смеющим посягать на мое.

Ворота депо давно выбиты, залп обваливает крышу и стены, грязную землю устилает ковром трупов.

— Не смейте отступать! — рычит Лэй своим разбегающимся самураям, бесстрашно смотря в дикие глаза Тэхёна, все ближе подступающего к ним и заряжающего свой автомат.

— Прикажешь им тогда костьми лечь здесь? — усмехается некстати Чанель, пригнувшись от сильного залпа, пролетевшего прямо над головой.

Он с Лэем притаился у небольшого грузовика, по которому танки Равенсара намерено не палят, беспомощно и разъярённо наблюдая за стремительно сокращающимся числом загубленных душ.

— Это их и наш ебанный долг, — язвит в ответ Лэй, замечая спрыгнувшего с танка Тэхёна, хищником крадущегося к ним. Чанель следит за его взглядом и выдает едкое:

— Сейчас-то мы его исполним.

Из-за летящих в разные стороны и крушащих все на своем пути залпов не слышно ни черта: ни того, как бойцы кричат троекратное «Ugh!», ни того, как Тэхён рычит своё излюбленное и вечное «Sangre por sangre». Альфа озирается на братьев, переступивших на танках территории самураев, затем с диким оскалом расстреливает врагов, все ближе подбираясь к самому желаемому, все сильнее жаждая испить чашу мести до дна.

— Удираешь, ебанная крыса? — выпалил Тэхён пронесшемуся мимо Лэю и стрельнул в его плечо. Альфа издал стон боли, но не рухнул. Он с ярой ненавистью глянул на Тэхёна и облизнул ядовитые губы, молвящие:

— Иди нахуй, Ким. Нет в этом мире человека, которого я боюсь. — Лэй напоказ бросает на землю своё оружие, чтобы не обратиться в прах от одного лишь пушечного выстрела: время выигрывает. — Не родился ещё.

Тэхён пафоса не заценил, но ухмыльнулся, швырнув свой автомат следом за чужим. Он размял плечи и выставил перед собой кулаки, рыча по-зверски:

— Пришло время платить по счетам.

Лэй не успел увернуться от прилетевшего в челюсть кулака, едва не выбившего ему зубы. Он сплюнул и ударил альфу в живот, в скулу, сопротивляясь, когда тот с животным звуком зажал его горло локтем и другой рукой надавил на голову, будто собрался оторвать ее. Лэй бил его по сжимающей руке, ногой пошатнув его положение и полетев на землю. Тэхён выпустил его из захвата, поморщившись от сильного удара: в спину вонзились острые куски снесенной крыши. Он дичает пуще прежнего, грубо хватая глотающего воздух альфу за волосы и прикладывая его лицом об обрубки.

— Хавай, бля, — рыкнул Тэхён.

А в мыслях только призрачный, любимый дьяволами чистый образ его лани: обиженной, оскорбленной, сломленной. Тронутой грязными лапами, что поотрывает им и псам скормит.

Лэй взвыл и достал нож, резнув им вслепую по боку альфы. Тэхён пошатнулся, и за секунду его повалили, тяжёлым кулаком проехавшись по носу и вновь занеся лезвие. Тэхён сжал его занесенную руку, с утробным воем вонзая холодное острие кастета в его грудь. Лицо альфы на миг застывает, и Тэхён пользуется этим: спихивает его с себя и наваливается сверху, кулаками превращая его кожу в кровавое месиво. Не останавливается, пока сердце в гребаной вражеской груди бьется, покоя себе в этом мире не найдет.

— Кто нахуй дал вам, сукам, ебное право трогать моего омегу. — слова не контролирует так же, как и мощные кулаки, добивающее брыкающееся тело. Вдалеке слышит голоса Намджуна и Хосока, призывающие его поторопиться.

Но льву внутри блядски мало.

Он встает с еле дышащего альфы и поднимает его за шкирку, ставя его на колени и больно оттягивая волосы, всматривается в струйки крови, стекающие с виска, с носа и с разбитых губ. Альфа кашляет красной жидкостью, в черных глазах гнева и ненависти не тая.

— Украшу тебя, — ухмыльнулся Тэхён, повертев между пальцами складной нож и приставив к его скуле. Лезвие вонзается в кожу, губы альфы раскрыты в немом крике. Тэхён поверх его старых шрамов новый добавляет, любуясь проделанной кровавой полосой и толкая слабое тело обратно на заваленный трупами асфальт.

Он осматривается по сторонам, видит вылезших из прекративших палить танков братьев, готовящихся к предстоящей кульминации. Тэхён утирает следы крови с ножа одеждой одного из мертвых самураев, неистово оглядев их и холодно велев своим бойцам:

— Начинайте.

Из рушащегося по частям депо вдруг выезжают два больших бронированных грузовика и прикрывают своего павшего генерала. Тэхён стоит посреди тел, скрестив руки на груди и молча наблюдает, как Рави и Мино с подручными самураями стреляют по его бойцам из пулеметов и утаскивают Лэя. Тэхён встречается пристальным взглядом со знакомыми глазами, удивление и злость скрывая умело.

Ринувшихся в прямую атаку братьев останавливает жестом, давая грузовикам слинять, пока в зад им летят пушечные выстрелы.

— Какого хера ты их отпустил? — рявкнул Хосок, вплотную подойдя к альфе и яростно посмотрев в ледяные, на самом дне иссеченные местью глаза.

— Шваль должна наглядно увидеть, что ее ждет, — подразумевал клан Хоккэ Тэхён, скинув с себя руки брата. — Я сказал, начинайте, — повторил он с нажимом, подойдя к привезенным ящикам с оружием. Он вытаскивает два мачете похлеще и вместе с бойцами проходит по ковру трупов.

***

Теплый театрально-весенний вечер горел светом фонарей, поставленных в ряд в украшенном переливами красок саду. В большом шатре, обвитом шоколадными лианами поверх темно-синих покрывал, стоял длинный стол, обставленный белоснежным сервизом с позолоченными краями. Сирень и магнолии разносили по округе запах свежих цветов; в маленькой беседке напротив шатра играла живая музыка; нанятые на вечер официанты в красных фартуках наполняли стол горячими блюдами.

Ворота особняка Чон были открыты для въезжающих одна за другой машин гостей, самых близких чете. Шивон и Минхо в черных вечерних костюмах встречали приглашенных, по-родному пожимая им руки и, улыбаясь, провожали до сада. Рядом с ними, кривя улыбку, на самом дне лживую, ребра царапающую фальшью, стоял Уён в вишневом бархатном пиджаке на голое тело, узкими брюками под цвет и тонкой цепочкой на шее.

В каждом приезжем высматривать любимого, откинутого от него на мириады миль непониманий, ссор и ревности, вздрагивать от шума тачек, так непохожих на рык мотора его маззанти, вдыхать с упованием смесь ароматов, душу кромсающую в клочья чуждостью звучания. Бергамот на периферии сознания обитает, в груди его живет репитными нотками с зовом их обладателя.

Уён сглотнул горький ком обиды и гордости, задрав голову и улыбнувшись приехавшему Намджуну, пожал ему руку. Альфа в расстегнутой до груди атласной черной рубашке, приветствует глав семьи и обвивает руками талию подошедшего к нему Джина. На омеге нежная молочная блуза с пастельно-голубыми брюками.

Альфа оценивающе осматривает его с ног до головы и улыбается, шепча на ухо:

— Eres hermoso, высочество.

Джин ласково посмотрел на него и поцеловал в щеку, раздраженно глянув на скривившегося Уёна.

— Твои братья приезжать не собираются? — поинтересовался Джин, проходя с альфой и племянником в сад.

Их облава была меньше суток назад, и альфы приводили в порядок базу, затем себя, смывая чужую кровь, впитавшуюся в грубую кожу.Намджун поджал губы и тяжело посмотрев на него.

— Тэхён ебашит по магазинам, ища букет для Бэмби, Хо обещал приехать, но хуй знает, когда. — хмыкнул он и, краем глаза заметив встрепенувшегося от имени брата Уёна, ухмыльнулся.

Омега нервно прикусил губу, словно впервые слышал родное имя, чертовых бабочек смерч в животе унять не в силах.

У стола толпились разодетые в дорогие костюмы родственники четы, оживленно переговариваясь кучками и держа в руках длинные бокалы игристого шампанского. Джин взял с подноса один из них и протянул своему альфе, неодобрительно сощурившись, когда Уён выпил бокал залпом.

— Юный алкаш нам ни к чему. — заметил он, но омега не слушал: в голову ударило шампанское, танго танцуя с его обесточенными нервными клетками. Прорывает. Его жестко прорывает на безумие, сумасшествие чистого вида и крики до боли в глотке. — Хватит, Уён. — цедит Джин, забирая у него очередной бокал и ставя на место.

Уён заволоченными мутной дымкой глазами смотрит на него, улыбается дико и отходит. Джин беспокойно смотрит ему вслед, кладя ладони поверх намджуновых, обнявших его за плечи.

— У них с братом херня творится, дай ему кайфануть. — утешил альфа, прижав его к своей груди и поцеловав его приятно пахнущие пряди волос. Омега летит к нему наивным мотыльком на огонек, заблудшей дичью на ноев ковчег. Он улыбнулся и развернулся, оказавшись в кольце надежных рук.

— Что насчет Юнги? — негромко, с надеждой спросил Джин, заглядывая в его преданные глаза.

Намджун обесточено покачал головой.

— Хо ездил к нему, говорил вернуться и не мучать малого, — запнулся он, с сожалением и толикой злости взглянув на омегу. — Ебанный баран и эгоист.

— Не вернется. — с горечью усмехнулся Джин, сжав кулаки.

За своего рыжего мальчика он кишки каждому выпотрошит и своими же руками закопает. Он потер переносицу и вздрогнул от треска за спиной, быстро обернувшись и раскрыв рот. Чимин, вечностью без любимого сломленный и истощенный, смотрел на него пустыми, прозрачными глазами, утерявшими упование на скорый рассвет. Он выронил хрупкий бокал, рассыпавшийся мелкими хрусталиками, как и его гребаное сердце у лишенных почвы ног.

— Чимин, — мягко позвал Джин, протягивая к нему ладонь и нарываясь на пустоту.

Но падающего к чертям в низину птенца поймать не успеет. В его мальчике теперь — целая бездна, где ничего не живет. Чимин швы на лице сдирает, кожу в месиво превращает ради мучительной улыбки, тронувшей на секунды бледные губы.

— Все хорошо. — произнес отстраненным, глухим голосом омега и пошагал к дому.

Джин порывается за ним, но Намджун обратно к себе прижимает, боль ноющую на двоих деля.

— Ты не сможешь его больше оберегать, Джин. — выдохнул он. — Он должен научиться спасать себя сам.

Сумерки сгущаются над печальным Сеулом; в саду музыка играет громче, смех гостей разносится по округе вперемешку с благоуханием цветов, заточенных в клумбах.

Глаза блядски щиплет от передоза эмоций, всю жизнь ненавистных и избегаемых хитро, искусно, в одну минуту захлестнувших как цунами. Уён сжимает губы и кулаки, ногтями впиваясь в кожу и не различая дорог.

Его смертельные течения носят имя Чон Хосока.

— Пошел ты нахуй. — с тихим рыком побитой маленькой пумы посылает любимого.

Он врезается в широкую мужскую спину, обтянутую легким атласом бордовой рубашки. Уён закипает, ураган внутри него бушует и лаву по венам шлет. Омега поднял голову и уперся горящим взглядом в черные глаза хищника, поймавшие его в капкан.

— За языком следить так и не научился. — мужчина усмехнулся, засунув руки в карманы и исподлобья глянув на него. Взглядом хищным в землю вкапывает, пожар в нутре разжигает и гасить забывает.

Уён на мгновение позволил себе слабость: по родным чертам его лица мазнул обиженным взглядом и вздернул подбородок, вновь натягивая маску суки.

— Твои нравоучения идут нахуй. — дерзит омега, собираясь пройти мимо, цепями гордости скованный, не смеющий вдохнуть въевшегося под кожу запаха. Хосок прикрыл глаза и схватил его за локоть, устало и умоляюще смотря глубоко, в недра души залезая. — Читать их надо было до того, как ты покрыл меня матами и решил сделать хренов перерыв в отношениях.

— Сбавь обороты, Уён. — цедит сквозь зубы Хосок, прижимая его за руку к своей груди и опаляя ушко проникновенным шепотом: — На хуев конец сдайся.

Мягкий ветер забирается под бархат пиджака, трогает оголенные ключицы, к которым мертвенно припадает альфа, заново изучая изгибы и кости, очерчивая линии груди мутным взглядом. Уён шумно вдохнул из-за стаи мурашек, пролетевшей по обнаженной коже, и инстинктивно прижался ближе.

Но губы источали яд:

— Nunca.

Хосок сжимает не излюбленное тело, а кулаки, когда омега вырывается и, задевая его плечом, возвращается в беседку. Шаткой из-за нервов и алкоголя походкой цепляет пронзительный взгляд, гнев разжигает и нервы выжирает повадками сучки.

Небо застилают крупные чистые облака с крапинками ярких звезд, обрамляющих тонкий диск луны. Мелодичная музыка играет по всему цветущему саду, одушевленном звонким смехом, шутками приглашенных. Последние гости располагаются на свободных стульях, за ними идут Минхо и Шивон, что усаживается во главе стола, сияющими от признания и радости глазами осматривая всех. Главный герой вечера, его раскрытый прекрасный бутон и бескрылый птенец — ждал своего выхода.

— И где они? — цокнул Джин, толкнув сидящего рядом Намджуна локтем. Альфа просто повел плечом, присвистнув, когда на соседний стул резко опустился распаленный Хосок, кивнувший омеге в приветствии.

— Выглядишь хуево, брат. — подметил Намджун, сжав ободряюще его плечо. Хосок сгорбился, поглядывая на старших Чонов и поднимая длинный бокал, наполненный шампанским. — Он тебя послал? — усмехнулся он, заметив присевших напротив Чимина и Уёна, по раздраженному взгляду которого подтвердил догадку.

Хосок вытянул ноги, затяжно смотря на своего омегу, избегающего его взгляда и тихо переговаривающегося с братом. Весь Чимин стягивал его душу жгутом, огненным и тугим, в ничто стирая просторы, выжигая их дотла. Альфе больно на самой глубине сознания, в самой неотдаленной части сердца колет, ножами поперек кромсает: ведь маленькие хрупкие создания не выносят обрушенной на них тяжести мирозданий. Обрывки тяжких воспоминаний в его грудь вонзаются.

Flashback

Табачный дым выел воздух, аромат сангрии смешался с запахами ветиверы и напряженного молчания. Тишина обволакивает мысли, обнимает со всех сторон, в воспоминаниях позволяя утонуть и на поверхность никогда не выбраться. Венозная синева на бледных ладонях, сжимающих фильтр сигареты, мутные кольца никотина, осевшие внутри, там, где мерно бьющееся сердце помнит тепло любимых губ, залечивавших зверю раны.

Юнги помнит каждый его блядский выдох, рваное дыхание, преданные глаза и нежные ладони, фантомом ощущающиеся на грубой коже. Чимин его беспощадно проклял, голосом мягким, как серена усталого моряка, к себе навечно привязал.

И весь Юнги — невыносимо тоскующий по своей музе.

Но о любви и словом обмолвиться не смеющий, горечь предательства помнящий и на попятные не дающий. Юнги ставит чертовы принципы выше любимых, на скитание и муки обрекая свое сердце, балластом, шрамом забирая и чужое.

С нуля поднимается, в войнах и озерах крови вновь купается, топя в ней мысли об утраченном. Плоть врага, вырезанная его мачете, не утоляет жажду, истошные крики в бесконечных пытках — ласкового голоса, по ночам стонавшего его имя, словно в последний раз, на рассвете шептавшего о любви и вечности.

О вечности, которую без него нести обречен.

Юнги после очередной сцапки с местным кланом кровь с военной одежды не смывает и в кабинете заседает, обжигая горло терпкой текилой. Он опускает голову, боясь прикрыть красные от недосыпа глаза, что образ непорочный вновь подкинут.

Чимин не вытравился.

Засел плотно, надежно, навечно.

Юнги его в очередной бляди пытался забыть, толкался грубо, бесчувственно, не смея целовать чужие губы, не сочащиеся его любимым сладким ядом.

В волосы спутанные зарывается пятерней и ухмыляется: они на равных. Юнги — драный предатель на другом уровне. Ублюдком конченым себя ощущает, ведь знает непреложную, старую, как мир, истину:

Чимин предаст Юнги сегодня вечером, Юнги Чимина — завтра утром.

Чимин Юнги простит, Юнги Чимина — не сможет.

— Ты заебал, моя муза, — выдохнул с клубами муторного дыма, глядя на потрепанную фотографию, хранящуюся во внутреннем кармане на его груди. Его мальчик с огненными обжигающими за сотни миль волосами, глазами всех оттенков верности и шоколада, малиновыми даже на вкус губами и россыпью незаметных веснушек, как звезд, освещающих его тернистый путь.

Хосок приходит к нему ожидаемо, не застает врасплох, но выбешивает с первого строгого взгляда. Альфа поначалу обнимает, хлопает по плечу и садится напротив, пуская на двоих полбутылки виски.

Темный полумрак комнаты освещает слабо горящая настольная лампа. Стены в черно-серых обоях, большие дубовые шкафы с папками и выпивкой, приделанные полки с оружием разных видов, портреты бывших глав Равенсара в позолоченных рамах идут в ряд.

Хосок мельком осматривает их предков, и доли тоски по тем суровым дням не чувствуя и пригубляя виски.

— Не вижу смысла тянуть, — начал он, чокаясь с ним и выпивая залпом. В последнее время сам стал зависим от алко и дыма, застилающего мысли о вечно тревожащем, недоступном, сложном блядски, как ебанные ребусы, что так ненавидел. Уён его нервную систему в ничто превратил и возмещать ущерб не собирался, раны, оставленные им самим же, залечивать — табу и гребаные рушащие судьбы принципы. — Ты собираешься возвращаться?

С каменного лица брата считывает ответ, что затем слетает с жестоких губ:

— Нет.

Хосок пускает истеричный смешок и звонко ставит стакан на стол, вглядываясь в безжалостные ледяные глаза и не узнавая в альфе младшего упрямого братишку, по уши влюбленного когда-то в мальчика с рыжими волосами.

— Продолжишь пиздоболство и следование принципам, пока боль не выжрет тебя изнутри? — усмехается с горечью Хосок, откидываясь на спинку дивана и продолжая спокойно: — Легко судить тем, кто был предан, но кто бы подумал о том, каково предателям?

Комнату затапливают молчание Юнги и слова Хосока, метко бьющие в цель: слишком хорошо знает его, знает, что на повышенных тонах пыла не убавит.

Хосок зверей усмиряет тихо и вкрадчиво.

— Ты — чертов эгоист, Юнги. Бегство вам обоим принесло только мучения, — альфа запнулся на миг, всмотревшись в проясняющееся, вникающие в сказанное лицо. — Он сделал это ради семьи. А если это — семья, то любое предательство оправдано. На его месте ты поступил бы точно так же. И знаешь что, блядь? — поднажал Хосок, правдой отрезвляя затуманенный рассудок брата. — Он бы простил тебя, и дважды не подумав. Но мы не всегда так жестоки к себе, как к другим. Особенно к тем, кого любим.

Юнги тяжело сглотнул и нервно продолжил курить, выдыхая с дымом голос совести, набатом бьющий в висках.

Понимает, что брат блядски прав, и бесится сильнее.

— Ты ломаешь его, Юнги. Ломаешь без шансов и обещаний, что потом соберешь обратно. — от произнесенного самого передергивает, Юнги за маской ледяного безразличия прячет боль и желание обнять самое святое и ценное, что было в его жизни. — Он стоит на самой грани и думает сдаться. Ебанных таблеток накидался уже, бля.

Юнги напрягается всем телом и маска безразличия трескается вмиг. Сердце иглами протыкается и обливается кровью, невыносимо тянется к его единственному смыслу.

Теряется.

Его до бесконечности любимая муза ускользает из его протянутых над бездной рук.

Хосок его колебания видит и делает последний безвозвратный шаг прямо к пропасти:

— Ты поступаешь с ним так же, как когда-то твой отец поступил с...

— Заткнись, бля! — рыкнул Юнги, подорвавшись с места и заехав вставшему брату в челюсть. Хосока отбросило к стенке, он сплюнул кровь на пол и облизнул разбитые губы. — Убирайся нахуй. — зверем свирепым смотрит, на отступление давая секунды, чтобы не наброситься вновь.

Хосок в ответ глянул с яростью и развернулся, громко захлопнув за собой дверь. Он прислоняется к ней затылком, слушая маты и рыки брата, крушащего к херам мебель, и коротко усмехается.

End of flashback

Чимин вполуха слушает своего брата, сжимающего до боли его пальцы под столом, заставляя жить, на вселенную, лишившую его сил и смысла, упрямо и гордо, непоколебимо смотреть.

— Потому что ты вынесешь, мы вынесем, — шепчет Уён, к себе ближе прижимает и улыбается ласково. Омега кривит губы в ответ, на беспокойный взгляд альф шлет свой пустой, но не расщепленный на конечные атомы.

Шивон поднимается со своего места с бокалом в руке, звонко ударяя по нему ложкой.

— Прошу внимания, — широко улыбнулся он, блестящими от радости глазами поглядывая на каждого. — Я благодарю вас всех за то, что разделили с нами этот счастливый вечер. Тяжелые времена остались позади. Так пусть и наше завтра не омрачится. — альфа замолчал, посмотрев в сторону выхода из заднего фасада дома. — Встретим виновника нашего торжества. — мягко произнес и пошел навстречу выходящему в сад сыну.

Пальцы колет из-за мелкой дрожи, током бьющей тело. Чонгук не знает, куда деть руки, сломленные тряской, взгляд стыдливый и нервный, мечущийся между гостями и идущему к нему отцу. Легкая ткань брючного костюма цвета магнолии приятно ощущается на молочной коже, белая кружевная майка под пиджаком узкая в талии, шею обтягивает толстый блестящий чокер.

— Отец, — тихо позвал омега, поправляя кудрявые волосы и взволнованно смотря на него.

— Готов? — Шивон протянул ему руку, приглашая к гостям, не сводящим с него смущающих, восхищенных взглядов.

Чонгук прикусил губу и сжал ладонь альфы, неуверенно шагая с ним к шатру. Он бегло оглядывает присутствующих, ловит поддерживающие взгляды братьев, тушит внутри пожар негодования и досады.

Тэхёна нет.

Железными крючьями обида терзает нутро, не давая вдохнуть. Чонгук сжимает кулак, царапая ногтями кожу и задирая голову. Но боль, рокочущую в груди, не скроет. В глазах ночных отражается разочарование вселенной, сменяясь за секунду на бесконечную любовь, когда в легкие проникает травящий живое запах крови, приевшийся и обитель подаривший.

Чонгук не контролирует губы, цветущие в робкой улыбке, сердце, вырывающееся из ребер к самому родному. Родному, посреди притаившегося сада стоящего с пышным букетом алых пионов и камелий, топящего его в звериных глазах, чувствами переполненных.

Под еле уловимую музыку и перешептывания альфа приближается к нему, вгоняя в краску и протягивая ему ладонь. Чонгук вложил свою дрожащую в его и принял цветы, на миг вдыхая их дурманящий аромат и улыбаясь. Тэхён переглянулся с впечатленным Шивоном и забрал омегу себе, пройдя с ним к шатру.

— Он прибьет тебя, — шепнул со смешком Чонгук, ближе прижимаясь к нему и садясь рядом.

— Ему придется долго ждать, — нахально заявил Тэхён, но быстро исправился, налив ему простой воды в бокал. — Осторожно пей, — предупредил он и заботливо взглянул на него, как на самую хрупкую в его коллекции бабочку.

Чонгук сильнее сжал под столом его пальцы и улыбнулся гостям, что поприветствовали его и приступили к поданным горячим блюдам. Сидевших на стульях напротив Намджуна и Хосока не было видно, Джин с Тэмином раздавал указания официантам. По правую руку от него сидели его братья, тихо переговаривавшиеся. Он толкнул локтем Уёна, взглядом спрашивая, что случилось. Омега резко повернулся и выпалил:

— Чимин хочет уехать. — а во взгляде его мириады молебен о помощи. Губы Уёна предательски дрожат, ладони больно сжимают запястье Чонгука, словно единственную надежду на спасение.

— Не смей говорить ему, — пригрозил слабым голосом Чимин Уёну так, чтобы слышал только он. Внутри гниет по мелким крупицам, снаружи фальшивую улыбку натягивает и улыбается брату, только бы не ранить его, только бы не наносить свежих ран поверх незаживших, обильно кровоточащих. — Я поеду за твоим тортом и скоро вернусь.

Чимин поднялся и, обхватив щеки Чонгука холодными ладонями, поцеловал в обе и зашагал к воротам. Вскоре послышался рев мотора макларена, резко укатившего в пустынную ночь. Уён с болящим сердцем смотрел брату вслед, мучаясь в бессилии и желании крушить, послать весь гребаный к черту и напиться.

Последнее — не провально.

Вечер плавно катится к завершению, сопровождаемому тихими нотами и коктейлем смешанных запахов.

Чонгуку на слух давят чужой смех, громкие разговоры и пристальные, оценивающие взгляды, от которых спрятаться в объятиях своего альфы мечтает. Тэхён не отходит от него ни на секунду, смотрит глазами дьявола, до бесконечности влюбленного и порвущего каждого, кто посягнет на его.

— Пойдем в ту беседку, — попросил Чонгук, вцепившись в его ладонь ледяными пальцами. Тэхён наклонился к нему и сдвинул брови, глянув в сторону отдаленной беседки, освещенной настольными свечами.

Он кивнул и встал, переглянувшись с Шивоном и пройдя под руку с омегой к концу сада.

Уён для учтивости сидит и мило переглядывается с родителями, беспокойно и раздраженно выискивая в толпе Хосока, и, наконец находит его в окружении бесстыдных омег.

Ему копьями в сердце эта блядская боль, эти блядские речи и блядский смех на ушко его альфе. Он шумно вдохнул и поднялся с места, обратно в дом, из-за предательской влаги едва различая ступени и запираясь в своей спальне. Он бросился к шкафу и достал из груды коробок одну с алкоголем, гордо задирая подбородок и не позволяя себе слабости даже наедине с собой.

Маска прочно въедается в кожу.

Уён заполоняет комнату ревностью, обидой и старым сладким вином, пьет его небольшими глотками, бордовой жидкостью надеясь заполнить пустоту внутри.

Его ломает.

Без тепла родных и самого любимого — нещадно искромсан в клочья.

И в мире, полном людей, можно ощущать себя до боли одиноким.

***

Хосок уступчиво и влекуще улыбается облепляющим его гостям, замужним омегам, с кокетливыми улыбками расспрашивающим его о жизни. Он ловит в толпе убийственные взгляды Уёна, что теряется на пару минут, за которые альфа в беспокойстве себя сжирает. Следит за ним, как только он появляется в поле зрения, шаткий и пьяный, сжимающий в руке бокал раздобытого вина, но прекращать и не задумывающийся.

Альфа прячет кулаки в карманы, хмурит брови и желваками играет, когда омега пьяной походкой расхаживает по саду, привлекая внимание невьебенным ароматом.

Уён подходит к Тэхёну и Чонгуку, сидящим в дальнем уголке сада с обвившими прутья гроздьями винограда и яркими свечами, горящими над вазой с фруктами и двумя бокалами красного вина. Он рядом с братом садится и роняет голову на его плечо.

— Он меня заебал со своим шмарами, — зашипел он и пригубил вина, измученно смотря в сочувствующие глаза напротив. — Пусть валит к херам.

Тэхён тяжёлым взглядом осмотрел его, затем сжимающего губы Чонгука, мягко обнимающего брата и шепчущего:

— Поговори с ним без масок и дерзости, хотя бы раз.

Чонгук гладит его волосы и покой дарует, ласку, в которой так нуждался в мучительные дни, бременем лежавшие на его тонких плечах.

Уён качнул головой и, крепко обняв его и поцеловав в щеку, поднялся.

Омега безнадежно и тревожно смотрел ему вслед, дрогнув, когда Тэхён накрыл его бледную ладонь своей и поднес к губам, черными в ночи и мерцающими любовью глазами выворачивая душу.

— Каждый сам должен побороть свои пороки, Чонгук. — он целует поочередно каждый палец, обжигая кожу чувственными губами и ближе к себе притягивая, сталкиваясь с ним лбами и выдыхая в раскрытые алые губы: — Я хочу тебя украсть.

Чонгук томно улыбнулся и заглянул в горящие глаза хищника, искусно влекущие его в капкан.

— Я пойду за тобой, не оглядываясь, — сдался без боя он, вмещая свою маленькую ладонь в его большую, доверяя ему жизнь, сердце, душу и тело.

Тэхён другого ответа и не ждал, улыбнулся довольно, потянув его за собой из накрытого ночью, как одеялом, сада, переливавшегося благоухающими цветами и громкими разговорами, оставленными позади.

Вдвоем.

Прочь из гребаного мира в собственную вселенную, опечатанную хмельными поцелуями до первых рассветных лучей.

Сидя в отдаленной беседке и злобно барабаня пальцами по столу, Хосок наблюдает за распаленным Уёном, подтанцовывающим под собственные ритмы в голове и неумолимо влекущим. Но в мыслях альфы ни одной приличной мысли, где он его не дерет за блядское мотание нервов и сучность.

Он изучает заново стройное тело, карамельную кожу, выглядывающую из откровенного выреза пиджака, ухмыляясь, когда сталкивается взглядом с его, пьяным и зовущим. Но напрягается всем телом, когда на плечи вдруг ложатся чьи-то худые руки, и чужой цитрусовый аромат раздражает легкие.

Хосок повернул голову, хмуро посмотрев на одного из приставших омег, что слащаво улыбался, но руки убирать не спешил.

В саду заиграла мелодия вальса, под который кружили сносимые мягким ветром лепестки сакуры.

— Вы не танцуете? — в открытую спросил омега, тушуясь вмиг, когда альфа поднялся и сурово посмотрел на него.

— Нет, — бросил Хосок и отошел, озирался, потеряв из виду Уёна, который, он уверен на сто, видел развернувшееся представление.

Вот только пьяного Уёна стоит опасаться.

Альфа прошел вдоль вымощенной плиткой дорожке к главному шатру, где веселились и танцевали гости. Он мельком глянул на родителей омеги и своего брата с Джином, вальсировавших вокруг цветущей сирени и клумб с розами.

Тяжело сглотнув, он прошел в дальний уголок сада, где скопище людей сходило на нет. Хосок встал рядом с двумя курящими альфами у маленькой беседки, прислонился спиной к деревянным прутьям и скрестил руки на груди, пристально глядя на своего омегу, болтавшего с Чанбином. Они стояли у противоположной пустой беседки, где стол был накрыт для телохранителей.

Уён не чувствует пульсаций в башке и приступов тошноты от выпитого: привык. За подростковые годы, проведенные в Лос-Анджелесе, набирался в хлам в ночных клубах и ввалился в дом, не слушая нотаций беспокойного папы и угроз разочарованного отца.

Омега оперся локтем на сильное плечо телохранителя, допивая остатки вина в бокале и ставя его на перекладину. Он всматривается слегка мутным взглядом в серьезное лицо альфы, что губы поджал и не смел обернуться на него.

— Почему ты не смотришь на меня? — хрипло произнес Уён, не зная, как его соблазнительный вид, запах, голос действовали на него. У самого перед глазами лишь лицо сучного омеги, лезшего к его альфе. Уён ревностью иссекается до предельного, месть нечестную верша.

Омега наклонился к его шее и повернул его голову за затылок, ухмыльнувшись на вмиг напрягшееся тело и закрыв Чанбину рот коротким, бесчувственным поцелуем.

Знал, что Хосок рядом и смотрел, знал, что раз подойдя к обрыву — без прыжка не вернется, знал, что разбудив зверя — в каньоне больше не притаится.

Его грубо хватают за волосы и разворачивают к себе, взглядом диким, бешенством пылающим в прах превращают.

— Наставник, я... — хотел оправдаться Чанбин, виновато и с опаской смотря на разъяренного альфу.

— Завали, — перебил Хосок, даже не глянув в его сторону. Уён в его темных от гнева глазах расправу свою видит, но дерзости не умаляет, вскинув подбородок и глядя с вызовом.

«И что ты мне сделаешь?»

Хосок делает. Сжимает до боли его запястье и тащит за собой, обходя сад с другой стороны и вламываясь в дом. Он поднимается с ним на второй этаж, жесткой хваткой будоражит нутро омеги. Внутренности стягивает от предвкушения, Уён резко выдыхает, когда альфа прикладывает его об холодный кафель в ванной, одной рукой обхватив его шею и цедя в предательские губы:

— Какая же ты сука. — он с силой вжимает его в плитку, заглядывая в бесстыдные глаза.

Уён вскрикнул от неожиданности, когда Хосок нагнул его над раковиной, придерживая за затылок, и врубил холодную воду, смывая ею чужой вкус с его губ. Омега зажмуривается и почти давится: размашисто и грубо пальцы касаются рта. Он вцепляется в его рубашку и мелко кашляет, протяжно вдыхая после. Смотрит в заволоченные гневом глаза и пощады в них не ищет, но строптивость его медленно покидает.

Потому что такой Хосок внушает страх.

Потому что перед таким Хосоком — только на колени.

— Почему не дерзишь? — усмехнулся альфа и, не дав опомниться, нахально ворвался в промытый рот, больно сжимая его губы между своими и переплетая языки. Уён на грани обморока, не успевает за его юрким языком, вылизывающим полость.

Хосок разорвал мокрый поцелуй, дико заглянув в глаза и потащив за собой в его спальню. Омега прерывисто дышал, сходя с ума от властных движений и кусая губы. Альфа уничтожил пути к спасению, заперев дверь на замок и надвинувшись на него, как хищник на дичь.

— Раздевайся, — нетерпеливо приказал он и взялся за пряжку ремня, вгоняя в опьяняющее смущение. Уён подцепил пуговицу пиджака и обнажил оттененную мраком комнаты карамельную кожу, просящую засосов. — На постель.

Быть покорным, кротким — завет ночи.

Хосок трахает его одним мутным взглядом, скользящим по красивым изгибам лопаток, по линии поясницы, упругим ягодицам, оголенным и жаждущим его шлепков. Он облизнулся и вплотную подошел к дрогнувшему омеге, зарывшись пальцами в его волосы и опрокинув на кровать. Уён оперся на локти и смотрел исподлобья томно, приглашающе раздвигая колени.

— Я сам решу, когда выебать тебя, — альфа усмехнулся и схватил его за ляжки, перевернув на живот и подняв его руки. Он связал кисти своим длинным кожаным ремнем и закрепил у изголовья кровати, не дав раскрыть рта и больно шлепнув по округлой заднице.

Он слез с него и, на ходу срывая с себя одежду, подошел к комоду, выдвинув его и придирчиво осмотрев его тонкие ремни. Выбрав один, он навис над ждущим, выпячивающим ягодицы омегой, замахнулся и хлестнул по половинкам, вмиг порозовевшим. Уён уперся лицом в скользкую алую шелковую простыню, издав глухой стон. Хосок потянул его за волосы на себя, касаясь губами его горящей от стыда и возбуждения щеки.

— ¿Quién es tu amo, perra? — его жаркое дыхание опаляет кожу, сладкой тягой отдаваясь в низу живота.

Хосок прикусывает его плечо и бьет ремнем сильнее, пока на заднице не остаются отметины, а омега не срывает голос в больно-приятных криках. Альфа рыкнул и отбросил ремень, скользнув большими ладонями по половинкам и раздвинув их, приставил головку члена ко входу, сочащемуся естественной смазкой.

Уён прикусил губу до крови, выгнувшись в пояснице и зажмурившись, когда Хосок вошел наполовину, медленно двигаясь внутри и растягивая узкие влажные стенки.

— Блять, — выдохнул омега, дернув руками, что были крепко связаны. Рвано дыша, он обернулся на альфу, сжирающего его безумным взглядом, сверкающим оттенками дикости и ночи.

Хосок схватил его за волосы и, придерживая за бедра, резко вошел на всю длину. Уён подавился протяжным стоном, шире разведя колени и вскрикнув от цепких пальцев, сжавших его соски.

Его трахают грязно и грубо. Быстрыми и жесткими толчками, крепко сжимая одной рукой его волосы, другой — стискивая его бедро, так что наутро останутся синяки. Собственный член больно прижимается к животу, пока чужой заходит до самого основания, дурманя мысли блядским чувством наполненности.

Руки омеги затекли от такого положения, кожа саднит от укусов; кровать поскрипывает в такт толчкам альфы, которым Уён подается навстречу, громко выстанывая его имя. Перед глазами мутно, он жмурится, сквозь волну накрывающего оргазма слыша полурыки Хосока.

Уён кончает, ни разу себя не коснувшись, пачкая алые простыни и свой живот. Он обессилено падает на постель, чувствуя, как Хосок еще толкается в него. Изнеможен, пьян и чертовски удовлетворен — омега вдыхает пахнущий сексом, бергамотом и ладаном жаркий воздух. Альфа изливается в него, высвобождая его руки и ложась рядом, притягивая к себе до невозможного близко. Узел внутри набухает, но Хосок не выходит, зная, что обойдется без последствий, и целует омегу в раскрытые во сне губы.

***

В приглушенно-освещенном кабинете мигает свет от монитора, в воздухе витает запах дурмана и омелы — дикое сочетание спокойствия, холода и смертельной опасности. Сехун сидит за металическим столом и раскачивается на стуле, перекатывая во рту низменный косяк. Он с невозмутимым лицом наблюдает за событиями на экране: как танки врываются в их депо и рушат его к херам, как их самураи устилают землю бренными трупами, как одичалый Тэхён рвет глотки и купает город в крови.

Альфа бровью не повел, когда дверь резко распахнулась, и ворвался озверевший Кай.

— Смотри, сука, — рычал он, указав на запись камеры, где их оголенным самураями вырезали на груди кровавые символы Равенсара. — Это твой нахуй контроль над ситуацией? Мои люди полегли десятками, мои генералы, ебать, перерезаны. — ругнулся Кай и ударил кулаком по столу, но брата на эмоции вывести не смог. — Ты должен был свести с ума этого сучного омегу, а не его цепного льва.

Сехун уставился на него ледяным взглядом и выморозил все нутро, ответив непоколебимое, не терпящее возражений:

— В мои дела — нельзя.

Кай нервно оскалился и повернулся к выходу, хлопая за собой металической дверью.

— Ебанутый псих, — процедил Кай сквозь зубы и зашагал к выходу из их очередного депо, в котором они были во время начала облавы. На полпути его остановил Мино, отвесил в знак уважения поклон и передал ему фото-сведения:

— Наши люди засекли эти тачки в аэропорту Сеула.

— Кое-кто непрошенный решил приебаться вновь. Жизнь ничему мексиканских дикарей не учит, — Кай расплылся в безумной усмешке, смотря на черный ликан, запечатленный на снимках, и на сидящего за рулем Юнги. — Но отыщет ли он теперь свою музу?